Текст книги "Родная старина"

Автор книги: В. Сиповский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 95 страниц) [доступный отрывок для чтения: 39 страниц]

Город Москва

Почти все иноземцы, писавшие о Московии, сообщают и о столице ее некоторые сведения. Издали Москва с ее садами и многочисленными церквами казалась очень красивою, но вблизи она оказывалась иною. Почти весь город состоял из невзрачных деревянных построек (домов считалось более сорока тысяч), улицы были неправильные, грязные, так что необходимы были мостки; только на некоторых улицах были бревенчатые, очень неудобные мостовые. Почти при каждом доме был обширный сад и двор. По окраинам города тянулись жилища кузнецов и других ремесленников, которым приходилось при своих работах употреблять огонь. Между домами, особенно находившимися ближе к окраинам города, расстилались обширные поля и луга.

Русская одежда XVI в.

К городу примыкало и несколько монастырей. Все это сливалось как бы в один город, и потому Москва издали казалась очень обширной. Среди города на возвышенном берегу у реки Москвы находится крепость (кремль). Она с одной стороны омывалась рекой Москвой, а с другой – Неглинной, которая, вытекая из болот, у крепости разливалась в виде пруда, и отсюда наполнялись водой рвы крепости. По берегу Неглинной стояли многочисленные мельницы. Крепость, построенная из кирпича, была очень велика: в ней, кроме каменных палат государя, были каменные (т. е. кирпичные) дома братьев великого князя, митрополита и других знатных лиц. Улицы на ночь обыкновенно загораживались бревнами поперек, причем ставилась стража, как только смеркалось и зажигались огни в домах. Ночью никому не позволялось ходить после урочного часу; а если кто попадался, то его били и обирали или сажали в тюрьму. Если шел какой-нибудь именитый и важный сановник, то сторожа провожали его до дому. Разбои ночью происходили нередко. Ставилась стража и с той стороны, где Москва была вполне открыта (с других сторон она была защищена реками Москвой и Яузой). На реке Москве было несколько мостов. Зимой, на льду ее, купцы ставили свои лавки, и торговля в самом городе тогда почти совсем прекращалась. В эту пору сюда свозились на продажу хлеб, сено, битая скотина (замороженные туши), дрова и пр. Здесь же происходили конские ристания и другие потехи, с которых нередко иные удальцы уходили искалеченные.

* * *

Об устройстве жилищ и об одежде находим очень мало сведений у иностранных писателей XV и XVI вв. Жилища, судя по другим источникам, были очень просты: крестьянская бревенчатая изба служила образцом. Рублей за 20, 30 можно было построить порядочный дом. Конечно, кто был побогаче, устраивался пошире: несколько срубов, как бы несколько изб, соединяли вместе и таким образом устраивали более поместительное жилье. Покои (числом 3 и не больше 4) были небольшие и низкие; печи и лежанки занимали в них много места. Сени у жилищ были обыкновенно просторны; двери низки, так что входящий должен был довольно низко наклониться; окна были маленькие; в простых жильях они обтягивались бычачьими пузырями; в более богатых домах в решетчатые оконные рамы вставлялись кусочки слюды. Стекло ценилось тогда очень дорого, так как его привозили издалека, сначала из Царьграда, а потом стали его возить из других стран Европы.

Что касается домашней утвари, то она также была очень проста: лавки, столы да поставцы для посуды – все это было очень незатейливо. Скатерти и ковры на лавках более зажиточных людей скрашивали жилье. Но главной красой его были образа: в каждом доме и в каждом покое, обыкновенно в восточном углу, ставились иконы, часто в дорогих серебряных и золотых окладах. Угол, где стояли образа, считался самым почтенным (назывался красным углом). Всякий входящий в жилище прежде всего кланялся образам и крестился, а потом уже обращался с поклоном и к хозяевам. Этот обычай держится и до сих пор у наших набожных простолюдинов [т. е. крестьян].

Что касается одежды, то сношения с востоком повели к тому, что среди зажиточных людей стала все сильнее и сильнее распространяться азиатская роскошь: дорогие шелковые узорчатые и пестрые ткани, длинные златотканые одежды стали все больше и больше входить в обычай.

В сочинении Герберштейна находим любопытный рисунок, изображающий его самого в русской шубе, пожалованной ему великим князем, в русской меховой шапке и в сафьянных узорчатых сапогах.

Промышленность и торговля

На промышленность и торговлю Московии иноземные писатели обращали большое внимание. Главными произведениями страны считались – хлеб, меха, лес, мед и воск. Сосны в московских лесах поражали иноземцев своей невероятной величиной, дубы и клены, по их отзывам, здесь лучше, чем в Западной Европе. Пчелы роятся в лесах в огромном количестве и кладут мед в дуплах старых деревьев, без всякого ухода и присмотра, так что промышляющим продажей меда стоит только отыскивать в лесах в дуплах старых деревьев залежни меда и брать его. Одному иностранному писателю о России рассказывали такой забавный случай.

Один крестьянин, нашедши в лесу дупло с медом, полез доставать его, но по неосторожности увяз в меду по самое горло и вылезти никак не мог, тут ему пришлось бы и пропасть; два дня он питался медом, напрасно ожидая помощи. К счастью его, пришел медведь, чтобы полакомиться медом, и стал спускаться задними ногами в дупло. Крестьянин ухватился за медведя и так заорал, что испуганный зверь выскочил из дупла, выволок с собой мужика, а сам с перепугу скрылся.

Пушного зверя в русских лесах тогда было множество: собольи меха, лисьи (особенно черно-бурых лисиц), бобровые и куньи считались самыми ценными.

Беличьи меха и кошачьи (домашних кошек) были самые дешевые. Кроме того, добывались меха горностаевые, рысьи, волчьи и песцовые. В лесах водились также лоси, медведи, большие и черные волки; в западной части государства водились туры.

Земля собственно московского княжества была неплодородна; почва тут песчаная. Пни огромных деревьев показывали, что вся страна эта недавно была еще покрыта почти сплошными лесами; но области Нижегородская и Владимирская очень плодоносны. Неистощенная тучная почва давала здесь в те времена обильные жатвы: одна посеянная мера хлеба доставляла часто 20, иногда даже 30 мер. Рязанская область превосходила плодородием все остальные: лошади едва могли проходить через ее густые нивы; древесные плоды здесь гораздо лучше московских. Сверх того, Рязанская область изобиловала медом, рыбой и всякого рода дичью. Кроме хлебопашества, звероловства, рыболовства и пчеловодства, иноземные писатели указывают на добывание соли в Старой Руссе, близ Переяславля-Залесского и Нижнего [Новгорода]; железо добывалось у Серпухова. Некоторые местности промышляли своими изделиями: так, Калуга славилась своей резной деревянной посудой, которая шла в продажу не только в Москву, но также в Литву и в другие соседние страны. Но, вообще говоря, обрабатывающая промышленность в Московии не процветала, и грубые туземные изделия шли только на потребу местных жителей, да кое-что на Восток, а в Западную Европу не шли. В чужие края на Запад отпускались лес, лучший лен, конопля, воловьи кожи; в Литву и Турцию вывозились кожи, меха и моржовые клыки (рыбий зуб), из которого обыкновенно выделывались рукояти для оружия. К татарам шли в продажу и русские изделия: седла, узды, полотно, топоры и пр.

Привозимые товары были по большей части следующие: серебро в слитках, сукна, шелк, шелковые ткани, парчи, драгоценные камни, жемчуг, вина, пряные коренья, перец, шафран и пр.

Для торговли в больших размерах собирались в определенное время в известном месте, где и велась купля, продажа и обмен товаров, т. е. происходили торги (ярмарки). Особенно славилась ярмарка в Холопьем городке на реке Мологе. При Василии Ивановиче было положено начало знаменитой Макарьевской ярмарке: в 1524 г. великий князь, в подрыв Казани, с которой он враждовал, запретил своим купцам ездить на торги, происходившие близ Казани, а назначил место для них в Нижегородской области.

В больших городах были ряды лавок и складов разных товаров, гостиные дворы, где шла постоянная оживленная торговля, напоминавшая ярмарки.

Сильно мешало торговле неудобство путей сообщения. Летом приходилось довольствоваться речными путями; но в сильные летние жары многие реки так мелели, что становились несудоходны; надо было улучать время весной или осенью, когда от дождей вода в реках поднималась. Торговцы старались пользоваться и зимним путем для перевозки товаров особенно в те места, куда трудно было добраться речными путями. Зимой привозились в Москву в огромном количестве свиные и говяжьи туши, птица и дичь всякого рода и рыба; все это в замороженном виде хорошо сохранялось. Но и зимние дороги были небезопасны, иногда, как было уже сказано, во время лютых морозов, замерзали целые обозы на пути. Торговое движение на юге тоже встречало большие помехи: ездить по безводной и безлесной степи было не менее трудно и опасно, как и по лесам и болотам Севера. Шайки бродячих татар промышляли в степях разбоем, и торговые караваны были для этих хищников очень соблазнительной приманкой. Притом путешествующим по степям приходилось переправляться через реки с большим трудом и опасностью: они часто за неимением лодок принуждены были сами делать наскоро плоты, на которые грузили свои пожитки, затем сгоняли лошадей в воду, привязывали эти плоты к хвостам их, и лошади, плывя через реку, тащили их за собой. Бойко торговля шла на юге лишь по Волге; но и тут она сильно терпела от разбоев.

Иноземцы жалуются на нечестность московских купцов. Они при продаже своих товаров запрашивали втрое, вчетверо против настоящей цены, божились и клялись, что товар им самим очень дорого стоит, старались всеми силами провести, обмануть покупателя. Видно, тогда торговцы держались того безнравственного правила, которому в наше время следуют лишь мелкие торгаши: «не обманешь, не продашь». При покупке товаров у иноземцев московские купцы оценивали товар меньше, чем в половину его настоящей стоимости, и так долго торговались, понемногу набавляя, что просто томили продавцов, доводили их даже до отчаяния.

Отдача денег в рост была в большом ходу. Причем брали огромные барыши: с пяти рублей – один рубль (т. е. 20 процентов), хотя это и считалось тяжким грехом.

Русские монеты XV–XVI вв.

В первой половине XVI в. в Московском государстве ходили серебряные деньги (монеты) четырех родов: московские, новгородские, тверские и псковские. Деньга (от татарского слова «тенга») была обыкновенной ходячей монетой; она была неправильной, круглой или овальной формы с разными изображениями; на новейших деньгах с одной стороны изображался человек на коне, а с другой была надпись. Две денги составляли копейку; 6 денег московских составляли алтын, 20 – гривну, 100 – полтину, 200 – рубль. Во время Герберштейна чеканились и полуденьги; следовательно, в рубле их было 400. Новгородская деньга считалась вдвое больше московской.

Кроме серебряной монеты, в Московии была медная монета, которая называлась пулой. Шестьдесят пул составляли московскую деньгу.

Золотой монеты своей у русских не было, а употреблялись венгерские червонцы. Червонец такой стоил сто денег, следовательно, два червонца стоили рубль. Впрочем, по словам Герберштейна, ценность венгерского червонца колебалась: когда иноземец, покупая что-либо, давал торговцу червонец, то ценность его уменьшалась; если же иноземец желал приобрести у русского купца золотые червонцы, то стоимость их возрастала. Хотя считали рублями, по монете в рубль ценою в XVI в. не было. Прежде, как только стали ввозить серебро в Русскую землю, отливались безо всякого изображения и надписи продолговатые куски, которые и назывались рублями. Из фунта серебра чеканилось денег на 6 рублей. Счет рублями вместо прежнего счета гривнами начался с XIV в.

Царствование Иоанна IV (1533–1584)

Правление Елены и бояр

Великое дело было закончено. Из мелких, отдельных клочков Русской земли сковано большое, могучее Московское государство. Нелегко было совершить это дело московским собирателям Русской земли: много творилось при этом неправды и насилия; но их было еще больше во время удельных смут и усобиц. Зато теперь Московскому государству были не страшны ни Литва, ни Орда; да и жить народу стало спокойнее, чем в удельное время.

Выросла до небывалой силы и высоты и власть московского государя-самодержца; но зато тяжелым бременем ложилось на него правление. Замолкли бурные веча в Новгороде и Пскове, стал народ и тут отвыкать от прежних порядков, разучивался сам радеть о своих нуждах и делах, а в других местах уже и раньше простолюдины называли себя «сиротами» и «людишками» и все надежды свои и упования полагали на государеву милость и защиту: сильно примят был народ во время удельных сумятиц и татарских погромов и поборов, не о вольностях и правах думал он, а о хлебе насущном да о защите от насилий. Чем могучее становился самодержец, чем грознее был для внешних врагов и бояр, творивших насилия народу, тем простому люду жилось легче. «Где царь, тут и правда, и страх, и гроза», – стал говорить народ; но сложилась у него и другая пословица: «Царь без слуг, как без рук!» Нужны были ему верные слуги-помощники. Прежних вольных дружинников, бояр, без совета с которыми не вершилось никакое дело, уже не было. Вместо них были бояре, которые больше старались «угодить» и «норовить» государю, чем говорить правду. Много было у него угодливых прислужников, но мало верных слуг, советников и помощников. Вот почему часто власть самодержца становилась для него самого тяжким бременем.

Большая беда грозила и всему государству, когда умирал государь и не оставлял после себя совершеннолетнего наследника, могущего взять в свои руки все бремя правления. «Без царя земля – вдова», – говаривал народ.

Понимал это вполне Василий Иванович. Пред смертью он говорил боярам:

– Приказываю вам княгиню и детей своих; послужите княгине моей и сыну моему, великому князю Ивану, и поберегите государство русское и все христианство (весь народ) от всех его недругов: от бесерменства и от латынства и от своих сильных людей…

Сильно опасался умирающий самодержец, что после смерти его начнутся усобицы, что малолетнему наследнику его несдобровать, и говорил своим братьям:

– Вы бы, братья мои, князь Юрий и князь Андрей, крепко стояли бы в своем слове, на чем крест целовали.

Боярам напоминает умирающий о своем происхождении, напоминает, что он и сын его – прирожденные государи. На случай крамол и усобиц нужен человек надежный, умный, решительный – такой, выгоды которого были бы связаны с выгодами малолетнего государя. Такую опору Василий Иванович видит в дяде своей жены Михаиле Глинском.

– А ты бы, князь Михайло, – говорит ему умирающий государь, – за моего сына, великого князя Ивана, за мою великую княгиню Елену и за моего сына, князя Юрия, кровь свою пролил и тело свое на раздробление дал.

Опека над ребенком-государем и управление великим княжеством должны были попасть в руки великой княгини Елены. Михаил Глинский становился самым близким и главным советником ее.

Опасения Василия оправдались: только что совершились похороны его, а Елене доносили уже, что некоторые бояре замышляют крамолу – хотят посадить на престол Юрия Ивановича. По приказу великой княгини он был немедленно схвачен и заключен.

Недолго и Глинский господствовал при дворе. Кроме него было еще одно лицо, близкое княгине: это был любимец ее, князь Иван Овчина-Телепнев-Оболенский. Глинский и Оболенский никак не могли ужиться друг с другом. Елене пришлось одним из них пожертвовать, и Глинский, обвиненный в честолюбивых замыслах, был схвачен и посажен в ту же палату, где он сидел раньше. В заключении он и умер.

Господство Оболенского многим было совсем не по душе. Между боярами шло сильное волнение. Несколько их бежало в Литву. Другие за то, что содействовали им, попали в заключение. И второй дядя маленького Ивана, Андрей Иванович, князь Старицкий, попал в беду. На него доносили, что он собирается бежать в Литву. Он, чуя грозу, думал было силою обороняться, но поддался увещаниям князя Оболенского и обещаниям, что ему никакого зла не причинят, приехал в Москву, чтобы оправдаться от обвинений; здесь по приказу Елены он был заключен.

Московским смутам рад был польский король Сигизмунд – думал, пользуясь неурядицами на Руси, вернуть снова земли, отнятые у Литвы при Иоанне III и Василии III.

В 1534 г. началась война; шла она с переменным счастьем, но никакой выгоды Польше не принесла – Смоленск остался за Москвой. Долго польские послы торговались с русскими, надеялись хоть что-нибудь выгадать, но ничего не могли добиться; пришлось заключить перемирие в 1537 г. на прежних условиях. В Москве рады были этому перемирию: в это время приходилось подумать о Казани. Здесь постоянно шла внутренняя борьба, составился заговор, и хан казанский Еналей, подручник московский, был убит. Ханом был провозглашен Сафа-Гирей, крымский царевич. Он начал нападать на русские владения, его поддерживал и крымский хан.

Надо было улаживать эти дела; но в апреле 1538 г. неожиданно скончалась правительница. (Есть известие, что она была отравлена.) Великому князю было всего 8 лет. Началось боярское правление.

Из московских вельмож в это время сильнее других были два боярских рода: князья Шуйские (потомки Рюрика) и князья Вельские (потомки Гедимина). Сначала власть попала в руки Шуйским; один из них, Василий Васильевич, отличившийся обороной Смоленска, особенно выделялся своими качествами: это был человек способный, решительный, но крайне жестокий. Он и стал во главе Боярской думы.

После смерти Елены Телепнев-Оболенский растерялся, не знал, что и делать, чуял беду над собой. Прошло семь дней, как не стало правительницы. Раз, когда Оболенский находился в комнате великого князя со своей сестрой, бывшей мамкою Ивана, пришли воины и именем старшего боярина и думы схватили Оболенского и его сестру. Маленький Иван горько плакал и умолял, чтобы не трогали его мамки и брата ее. На его просьбу не обратили никакого внимания; Оболенского и сестру его заключили в темницу, где он скоро и умер; говорят, его заморили голодом.

Скоро после того Василий Васильевич Шуйский умер, и власть попала в руки его брата Ивана. Он и родичи его распоряжались самовластно и нечестно, заключали в темницы и казнили без суда, по своему усмотрению, расхищали казну, сурово и даже дерзко обходились с маленьким государем. Понятно, что врагов у них было много. Сам митрополит помог взять верх над ними князю Ивану Вельскому, который и стал во главе правления. При нем стало легче; он старался, насколько мог, загладить то зло, которое натворили Шуйские: многие незаконные налоги уничтожил, без вины попавших в темницы выпустил. В это время грозила беда русским владениям от хищных крымских татар; Вельский успел вовремя собрать войско и помешать нападению. К сожалению, власть его продолжалась недолго.

Иван Шуйский, которого добродушный Вельский оставил на свободе, устроил тайный заговор против правителя. Собрали вооруженную шайку человек в 300. Ночью со 2-го на 3 января 1542 г. Иван Шуйский тайно прибыл в Москву из Владимира, куда он был послан воеводою. В эту же ночь Вельский был схвачен на своем дворе и на другой день отвезен в заточение на Белоозеро, но этого было еще мало Шуйскому: несколько месяцев спустя Вельского умертвили в тюрьме. Главные советники и сторонники его были тоже схвачены (одного из них, князя Петра Щенятева, захватили в покоях у великого князя), в числе их пострадал и митрополит Иоасаф. Его разбудили заговорщики камнями, которые стали швырять к нему в келью. Он кинулся во дворец, заговорщики – за ним, ворвались с шумом даже в спальню великого князя. Митрополит уехал на Троицкое подворье. Злоумышленники настигли его и здесь и с ругательствами кинулись на него. Только троицкий игумен именем святого Сергия с одним из бояр удержали их от убийства.

Иоасафа послали в Кирилло-Белозерский монастырь. Митрополитом в Москве был поставлен новгородский владыка Макарий.

После Ивана Шуйского властвовали его родичи. Главный из них, Андрей Михайлович, правил так же самовластно, как и Иван, творил все, что хотел. После смерти Вельского у Шуйских не было соперников. Подраставшего великого князя они ни во что не ставили.

Был у него любимец Федор Семенович Воронцов. Шуйским он казался опасным, и они порешили отделаться от него. 9 сентября 1543 г. был совет в столовой избе у государя. Шуйские и их сторонники придрались за что-то к Воронцову, кинулись на него, били по щекам, оборвали на нем платье, хотели его убить; только мольбы великого князя да митрополита спасли княжеского любимца от смерти; но его все-таки сослали.