Текст книги "Бандитская любовь. Зареченские (СИ)"

Автор книги: Ульяна Соболева

Соавторы: Мелания Соболева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 17

Леха

– Мамааа! Смотри, что мне Леша купил!!! – мелкий буквально взорвал подъезд своим визгом, влетая в квартиру и размахивая машинкой так, будто это ключ от рая. Катя уже стояла у входа, спиной к стене, руки сложены на груди, взгляд холодный, ровный, будто лезвие ножа, который только ждет, чтобы резануть. На мгновение ее глаза зацепились за меня, и я успел увидеть это – смесь злости, страха и еще чего-то, что она так умело прячет за своей маской. Но в следующую секунду она уже была другой – доброй мамой, что опустилась к сыну, улыбнулась, потрогала игрушку и сделала вид, что в мире нет ничего важнее этой машинки и детского восторга.

Она ничего не сказала. Ни слова. Хотя я ждал – нет, был готов, что сейчас начнется: крики, злость, обвинения, это ее вечное "кто тебя вообще просил", на что я бы спокойно ответил "никто у тебя ничего не спрашивает", и тогда бы полетело все, что должно было полететь. Но нет. Тишина. Лед под ее ногами не треснул. И, черт возьми, это было даже хуже крика.

Я не стал задерживаться в прихожей, прошел мимо них в комнату, и как только зашел, взгляд сразу зацепился за одно – пол блестел от влажной уборки, а постель была заправлена так ровно, что хоть линейкой мерь. Она убралась здесь. Я не просил. Я не хотел. И, блядь, это была та самая деталь, что ударила сильнее, чем ее холодный взгляд. Потому что я легко могу позволить себе любую домработницу. Я могу заплатить, чтобы у меня каждый день полы вылизывали до блеска и белье гладили как в гостинице. Мне не нужна Катя для этого. Мне вообще не нужна Катя, чтобы убиралась.

Но я оставил тот листок на столе с "убраться в двух комнатах" не потому что хотел чистоты. А потому что есть несколько причин. Во-первых, ей нельзя оставаться без дела, иначе ее башню сорвет к чертовой матери, она и так на грани. Во-вторых, ей нельзя устроиться на работу. Да, звучу как полный мудак – и я им и являюсь. Потому что как только она начнет зарабатывать, начнет копить, она уйдет. С сыном. От меня.

Эгоистично? Абсолютно. Верно? Чертовски. И знаешь что? Мне похрен. Потому что этот пацан теперь мой, и я не позволю, чтобы она снова его утащила в свою гребаную "самостоятельность", в которой она только и умеет – выживать, гробя себя и его. Нет. Она может ненавидеть меня, может шипеть, может ломаться, но теперь она в моем доме. И будет делать то, что я скажу. Даже если для этого мне придется быть самым конченым ублюдком.

Я достал из шкафа черную рубашку, ткань мягко скользнула по пальцам, пока я швырял на кровать все, что успел стянуть с себя. Футболка слетела с плеч, джинсы шуршанием упали на пол. Голая кожа поймала прохладный воздух комнаты, мышцы привычно напряглись. Я только наклонился за чистыми джинсами, когда дверь с грохотом распахнулась. Женский короткий визг полоснул по ушам и тут же – удар дверью обратно. Тишина. На губах сама по себе нарисовалась ухмылка, ехидная, дерзкая, будто я только что поймал кого-то за руку.

– Я в трусах, если что, – бросил я, медленно натягивая джинсы, нарочито лениво, – хотя… чего ты там не видела?

Я знал, что эта фраза ударит, и дождался. Дверь снова приоткрылась, на этот раз медленно. Она вошла. Катя. Челюсть сжата, взгляд холодный, но под этим холодом – вот оно, я заметил сразу – тонкая дрожь, не в теле даже, а в том, как она пыталась держать спину прямо.

Ее глаза скользнули по мне, как чужая рука. Сначала плечи, грудь, по которой пробежала тень от окна, потом ниже. Секунда. Чуть дольше, чем просто взгляд. И резко – наверх, в глаза, будто сама себя поймала. Черт, я чувствовал это. И ухмыльнулся шире, медленно откинул рубашку обратно на кровать.

– Ничего не видела, – голос ее был ровным, но это ровное давалось ей с усилием, – я была пьяна тогда. И в сарае было темно. Возможно, я даже…

Она остановилась, будто слова застряли где-то на кончике языка. Я щурился, сделав шаг ближе, чувствуя, как воздух между нами стал вязким.

– Возможно что? Договаривай.

Я видел, как ее пальцы сжались на подоле футболки, будто она искала, чем занять руки. И этот ее взгляд – смесь дерзости и застенчивости, как будто мы не трахались тогда, как будто она в первый раз видит мужчину полуголым. Я знал это ее состояние, эту чертову игру, когда она сама путается между «хочу» и «не дам».

Она вскинула подбородок так, будто бросала вызов, и ее глаза впились в мои, холодные и упрямые, словно она сама себя уговаривала не дрогнуть.

– Возможно, я даже ничего не почувствовала тогда. – Сказала гордо, будто вколачивала гвоздь в мою грудь.

Моя челюсть на секунду сжалась так, что затрещали зубы. Она не понимает, что трогает. Или специально. Но я-то помню. Помню каждую секунду той ночи, каждый ее вдох, каждое дрожащее «еще».

Я сделал медленный, тяжелый шаг к ней. Она не отступила, но я видел, как ее дыхание стало короче.

– Да? – мой голос сорвался в хриплый смешок, – и возможно твои стоны не вибрировали по стенам того сарая? Возможно, на моей спине не осталось следов от твоих ногтей, пока ты царапала меня так, будто боялась, что исчезну? Возможно, мы не трахались так долго, что в какой-то момент оба задыхались, а я держал тебя за бедра, чтобы не упасть вместе с тобой на пол?

Я шел на нее медленно, как хищник, а она пятясь, пока не уперлась спиной в стену. Воздух между нами стал густым, горячим. Она тяжело дышала, и я видел, как по ее шее пробежала дрожь, когда я наклонился ближе, пока наши губы не разделяло меньше дыхания.

– А может, мои пальцы не были насквозь мокрые, когда я вытащил их из тебя, да? – голос мой сорвался в низкий хрип, почти шепот, который касался ее губ.

Я видел, как ее зрачки расширились, как щеки залила краска, как ее губы дрогнули. Она хотела ответить, но воздух застрял у нее в горле. Этот момент, когда она будто снова вспомнила ту ночь не словами, не головой, а телом. И черт, мне хотелось довести ее до того, чтобы она сорвалась, но вместо этого я резко выпрямился, словно ничего не произошло, взял с кровати черную рубашку и закинул на плечо.

– Возможно, Кать. Все возможно. – Процедил я, ухмыляясь уголком губ, и эта ухмылка бесила ее больше всего.

– Придумывай себе дальше. – Ее голос дрожал, но она держалась за этот ледяной тон, будто он мог прикрыть тот жар, что я только что видел в ее глазах.

– Я не за этим разговором пришла. – Сказала она и выдохнула резко, будто вспоминая, зачем вообще влетела сюда.

Я скрестил руки на груди, глядя на нее, в полусмехе, полугневе.

– Если забираешь его из садика, – ее зубы скрежетали, но голос остался твердым, без крика, – дай мне хотя бы знать. Чтобы я не сходила с ума.

Она обошла меня боком, не глядя в глаза, и просто вышла, оставляя после себя запах ее духов и дрожь в воздухе. А я остался стоять, сжимающий рубашку в кулаке, и чертовски злой на то, что даже сейчас она умудряется ломать мне голову одним своим «возможно».

Я вышел из квартиры, слыша, как за спиной на кухне тихо звякает посуда и голос Кати вперемешку со смехом мелкого растворяется за дверью. В коридоре пахло новым деревом и чем‑то домашним, отчего внутри закололо странное ощущение чужого уюта. Щелкнул замок, и я спустился вниз, ступая тяжело, будто каждая ступень забирала часть злости, а потом возвращала ее обратно.

Во дворе было тихо, слишком тихо для этого серого бетонного муравейника. Я открыл машину, бросил на соседнее сиденье ключи, плюхнулся за руль и на пару секунд закрыл глаза. Сигарета сама нашла губы, огонь зашипел на ветру, и в салоне запахло дымом. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, почувствовав, как кожа под воротником наконец дышит. Локтем облокотился на дверь, затянулся.

Смотрел перед собой, но видел не дорогу, а стены той квартиры, ее глаза. Как она смотрела на меня – будто мы чужие, и в то же время будто знала каждую трещину в моей душе. Чертова женщина.

* * *

– Может, я твоя судьба? Вдруг мы с тобой на роду написаны, как вон в этих дамских романах? Будем вместе семки грызть, детей растить, по вечерам «Поле чудес» смотреть?

Теперь точно дернулась. Незаметно, но факт.

Я усмехаюсь, чуть ближе поддаюсь к ней.

– Ты, я смотрю, барышня интеллигентная. Но скажи честно – не скучно ли тебе с собой? Или ты и в зеркало без эмоций смотришь?

– Отвали.

Голос все такой же ровный. Четкий, резкий, будто она не ответила, а вердикт вынесла.

* * *

– Катя-Катерина! Маков-цвет! – голос. Шуркин. Удар молнией по спине. Оборачиваюсь – троица моя стоит в сугробе, как хор алкашей с душой бардов. Шурка ухмыляется, Рыжий дирижирует, Костян уже вставил спичку в зубы, как будто микрофон.

– Без тебя мне сказки в жизни нет! – в три глотки, как в кабаке.

Я не сдержался. Улыбнулся, широко, до боли в щеках, и, повернувшись к окнам, крикнул, будто сердце наружу выплюнул:

– В омут с головою!! Еееесли не с тобою!!!

* * *

Я выпустил дым, и вдруг на заднем сиденье взгляд зацепился за одинокую машинку, одну из тех, что он сжимал в руках, будто это ключ к целому миру. Смешно, да? Я мог держать в руках оружие, бумаги на миллионы, а вот этот кусок пластика – первый раз за много лет пробил броню. Взял ее в ладонь, она казалась легкой, как жизнь, которой я ни хрена не знал.

Провел пальцем по ее крыше и поймал себя на том, что улыбаюсь – криво, устало, почти зло. И в этой улыбке было все: злость на Катю, на себя, на гребаную судьбу и на то, что этот мелкий чертенок смог вытащить наружу то, что я закопал глубже тюрьмы.

Никогда, блядь, не думал, что окажусь в этой роли – отец. Слово, от которого у меня всегда внутри что-то ледяное поднималось, будто железная дверь захлопывалась. Я рос с таким, который умел только орать, ломать и смотреть так, что хотелось провалиться под пол. Я клялся себе, что не стану таким, а потом поймал себя на том, что страшусь: а вдруг кровь не обманешь, вдруг это во мне уже прошито, и я буду таким же холодным ублюдком, что вместо того чтобы держать пацана за руку, станет его первой травмой.

А я хочу другого. Черта с два, я хочу стать ему стеной, но не той, что давит, а той, о которую можно опереться. Хочу, чтобы у него ни разу не дрогнули пальцы, когда он скажет: это мой отец. Хочу, чтобы он мог прийти ко мне с любой херней – сломанной машиной, страхом, первой дракой – и знать, что я не отвернусь. И от этого желания жжет под ребрами так, что дыхание срывается.

Я хочу защитить его от мира, от себя прежнего, от того дерьма, в котором мы все крутимся. Но страшнее всего защитить от того, что внутри меня самого.

Ты не будешь бояться меня, мелкий. Ни одного раза. Клянусь.

Я не стану таким, каким был мой отец.

Глава 18

Леха

Поездка к Атаману сгорела нахрен, как только я выехал на середину Зареченки. Будто кто-то дернул за невидимый тормоз внутри и все планы посыпались к черту. Я вжал педаль, выдохнул и понял – не до схем, не до разборов, не до его кабинета. Ноги сами вели. Сердце колотило, но не от страха – от злости, от того липкого чувства, которое никуда не делось, сколько бы лет ни прошло.

Я притормозил у того самого дома, что знал наизусть до каждой трещины на фасаде. Гнилушка, серое пятно в этом районе, но именно оно держало меня за горло, пока я сидел. Я не приходил сюда после зоны. Не мог. Не готов был увидеть. И вот стою, гляжу на подъезд с облезлой краской и думаю: ну все, Громов, пора.

Дверь тяжелая, как будто специально поставили, чтобы отрезать прошлое. Ступени пахнут сыростью и дешевым спиртом, воздух здесь другой – густой, пропитанный чужими криками, грехами и ссорами за всю жизнь. Курить хотелось до дрожи, но руки только сжимали пачку в кармане – затяжка в горле застряла бы, горло перехватило так, что дышать было тяжело.

Дошел. Номер двери будто выжжен на сетчатке. Не забыл, хоть молился забыть. Постучал – три раза, глухо, как по крышке гроба. И в эту секунду время распласталось, сердце билось медленно, точно кто-то тянет за пружину внутри.

Шаги. Еле слышные. Замок щелкнул, и этот звук, мать его, был хуже любого выстрела. Дверь распахнулась на пару сантиметров и…

Она.

Мать. Черт возьми, та, чье лицо я видел в голове каждый раз, когда думал, что сломаюсь. Только не эта. Бледная, как зимний рассвет, под глазами синяки – не косметические, а те, что от жизни, когда она бьет не кулаками, а днями. Худющая до костей, будто ее можно обнять и сломать пополам. И эта тишина… как будто весь подъезд замер, затаил дыхание вместе со мной.

Грудь сжало, злость полезла в горло. Хотелось спросить: кто тебя довел, мать? кто позволил тебе так скатиться? Но я видел в ее глазах отражение себя – того пацана, который когда-то все испортил. И все, что копилось годами, ударило разом – жалость, вина, ярость.

– Леша, – сказала она. Хрипло. Не радостно, не удивленно. Просто факт. Как будто все это время она ждала именно этого момента и знала, что он когда-то случится.

Я сглотнул. Горло саднило, будто проглотил наждак. Смотрел в эти усталые, выцветшие глаза, в которых все равно было что-то живое, и тихо, почти выдохом сказал:

– Привет, мам.

И это «мам» разрезало воздух, как нож. Между нами – годы, ошибки, кровь, молчание. Все это стояло сейчас в проеме двери, давило на плечи, но ее губы дрогнули, а у меня пальцы в карманах сжались так, что ногти впились в ладони. Потому что внутри все кричало – и «ненавижу», и «прости», и «не смей умирать, слышишь?» одновременно.

Она не кинулась на шею, не распахнула руки, не начала строить из себя святую мать, которой не было все эти годы. Да я и не ждал. Не потому что она была плохой – нет, скорей слабой, бесхребетной, всегда пряталась в тени чужих решений, чужого гнева. Она ни разу не встала между мной и ним, не перекрыла дорогу его злости, не выбрала мою сторону хоть раз в жизни.

Она просто отступила в сторону, освобождая проход, и это движение было точнее тысячи слов. Я прошел мимо нее в квартиру, и будто шагнул не в дом, а в застывшую гробницу времени.

Не развал, не ад, нет – обычная хрущевка, только мертвая. На кухне в ряд стояли пустые бутылки из-под водки, прозрачные, как кости, как будто это были ее свечи за упокой собственной жизни. Запах сигарет бил в нос так сильно, что я остановился на секунду. Она никогда не курила. Никогда. И этот запах чужих пальцев, чужих губ на фильтре, чужой жизни в ее доме пробрал до костей. Я прошел в зал, ноги сами помнили этот маршрут, сел на диван, который все так же пружинил под весом, сцепил пальцы в замок, локти упер в колени, прижал руки к губам и просто смотрел. Она опустилась в кресло напротив, будто рухнула в него, и это было не движение живого человека, а привычка к падению.

– Ты должна была жить дальше, – хрипло сказал я, слыша собственный голос будто со стороны.

– Жить… дальше? – ее голос прозвучал пусто, как пустой стакан, брошенный на стол. Она чуть приподняла голову, но глаза все еще были в пол. – Как жить дальше, Леш?

– Так же, как и я, – тихо выдохнул я.

И вот тогда она усмехнулась. Не радостно. Горько. Сухо.

– Тебе двадцать три. Ты отсидел четыре года. И твоя жизнь, как ты говоришь, продолжается, – она подняла глаза. Значит, узнала. Значит, знала все это время. – А моя на этом закончилась. Мой муж повесился.

Голос ее дрогнул на последнем слове, но слез не было. Сухая боль. Умерла и плакать перестала.

– Мой сын убийца, – ее пальцы вцепились в подлокотники кресла, костяшки побелели. – Моя жизнь растоптана. А сейчас она просто медленно гниет.

Я сжал челюсти так, что скулы заболели.

– Да. Я убил. Я защищал женщину, которую когда-то любил, от мрази, что убивал ее медленно каждый день. Я бы снова вернулся туда, в тот день, и снова бы его убил. Без капли сомнения, – холодно сказал я.

Ее глаза вспыхнули остро, как лезвие.

– И снова бы загнал отца в могилу, – добавила она.

Внутри все скрутило в тугой ком, злость и отвращение хлестнули в голову, как ледяная вода.

– Отца? – я почти выплюнул это слово. – Нет. Я не могу назвать его отцом. И не понимаю, как можешь ты. Он был надзирателем. Психопатом с корочкой. Может, и неплохим ментом, но точно не отцом. И уж точно не мужем.

– Он был моим мужем! – тихо, но с такой злобой, что воздух в комнате сгустился.

Я прищурился, медленно подался вперед, голос мой стал низким, опасно тихим.

– Он любил тебя хоть раз? Ты хоть раз слышала от него «люблю»? Хоть раз получала цветы? Он приходил домой без криков, без синяков на душе и теле? Хоть раз?

Ее губы дрогнули, но не от ответа. Потому что его не было. И эта тишина между нами была громче, чем все его крики когда-то.

– Он любил нас по‑своему, он тянул нашу семью, работал, – ее голос сорвался, будто она пыталась сама себя убедить.

– Да, он тянул… только не семью, а службу, он жил своей работой, а не нами. И любил он только свои погоны, – слова вылетели сквозь зубы, хриплые, с горечью, как плевок.

– Он любил тебя, Леша!! – она почти закричала, в голосе дрогнула истерика, – Не смей говорить, что нет! Я знаю, что любил!

– Та он меня был готов сдать с потрохами при первой же возможности, – я хищно усмехнулся, наклонившись вперед, – Избавиться от стыда и позора семьи.

– Ты неблагодарный! Неблагодарный!!! – ее крик отдался в стенах, как выстрел.

Я сжал челюсти, на мгновение закрыв глаза, а потом ухмыльнулся криво, зло, будто спасаясь за этой ухмылкой, как за броней.

– Да, да… сволочь, неблагодарный ублюдок. Да, мам? – слова резали воздух, а внутри что‑то дернулось. Я медленно подался к ней, нависая, голос стал тихим, почти шепотом, но от него дрогнул воздух.

– Я сделаю все, чтобы мой сын знал с детства и до последнего моего чертового дня, что такое отцовская любовь. Хоть у меня и нет примера. Я придумаю, как сделать его самым счастливым и самым любимым мальчишкой на свете, – прошептал я и почувствовал, как ее дыхание сбилось. Ее глаза распахнулись, как будто я ударил ее этим обещанием сильнее, чем криком.

Я выпрямился, разворачиваясь к двери, шаги звучали как приговор.

– ЛЕША, СТОЙ! – ее голос, срывающийся, почти хриплый, догнал меня в коридоре. Она метнулась за мной, тяжело дыша, и я остановился, но не обернулся сразу.

– У тебя… родился сын? – дрожь в ее голосе разрезала мне спину, как нож.

Я медленно повернулся. Все внутри кричало – брось, уйди, закрой эту тему. Хотелось отрезать холодным «да» и уйти, но в груди сжалось что‑то, что не давало так просто вырвать у нее последнюю надежду.

– Есть, – выдохнул я, и сам не понял, откуда во мне эта хрипота. – Леша. Ему четыре года.

Она замерла, будто ее ударили по лицу. В ее глазах впервые за долгие минуты мелькнуло что‑то живое.

– От той девушки… которую ты защитил?

Я сжал челюсти, ответ застрял между зубами.

– Если захочешь увидеть его… перестань пить, – медленно сказал я, каждая буква резала язык.

И вышел, не обернувшись, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

Глава 19

Леха

Я вышел на улицу, воздух был тяжелый, как похмелье после водки с паленым спиртом, и каждый шаг к машине отзывался гулом в затылке, потому что в башке продолжал вертеться разговор с матерью – как заевшаяся пленка на катушке, трещит, жужжит, а выбросить жалко. Неужели она и вправду никогда ничего не замечала? Не видела, как отец на нее смотрел, как смотрят на жирное пятно на белоснежной рубашке – с отвращением и желанием поскорее отвернуться. Да, раньше было по-другому, когда я еще пацаном по двору гонял, он, бывало, сидел рядом, курил, рассказывал байки про службу, про то, как "все схвачено", и даже угощал меня мороженым, будто этим одним жестом можно было вырастить из меня человека. Плевать, что этих моментов было – кот наплакал, все равно они были, черт подери, были, и за это я его, наверное, в какой-то момент даже уважал.

Но потом как отрезало. Работа, карьера, отчеты, командировки – он прилип к своей должности, как пьяница к бутылке, и все, что не вписывалось в рамку его служебной важности, вызывало у него бешенство. А потом – щелк – и он повесился. На галстуке. У себя в кабинете. Из-за того, что я, дерьмовый сын, опозорил его перед коллегами, получил срок. Ага, как будто все из-за этого. Как будто до этого все было ровно, гладко и счастливо. И мать теперь сидит и смотрит на меня, как будто у нее с глаз пелена спала, и спрашивает – "Леша, неужели ты думаешь, он не любил нас?" Любил? Да ему было похуй. Даже умер он красиво – демонстративно, с надписью на лбу: "Сдох ради должности, а не ради вас, ублюдки". Вот поэтому я не скучаю. Ни слезинки. Даже когда в тюрьму пришло письмо – извещение о смерти, с печатью, с подписями, с холодными словами. Я прочитал его, смял, выкинул в парашу и забыл. Потому что я этого ждал. Или, может, хуже – я этого хотел. Чтобы все кончилось. Чтобы точка была поставлена. Чтобы больше никто из нас не притворялся. Ни он. Ни я. Ни она.

Я сел в тачку, поворачиваю ключ – двигатель срывается с места, как зверь, гудит с надсадой, будто с похмелья, а я сам такой же – злой, внутренне задымленный, будто всю ночь нюхал гарь сгоревших домов. Собрался выезжать с Зареченской, медленно катнул – и тут же по тормозам, потому что прямо перед капотом стоит какой-то черт. Не шевелится, не машет руками, не орет, просто уставился на меня, как призрак, вынырнувший из подвала, и черт побери, будто у него на лбу не морщины, а вывеска светится: прикончи меня, к черту. Я скривился, резко выдернул ключ, хлопнул дверью так, что вонючий воздух Заречки подскочил от звука, сделал шаг к нему, сунул руки в карманы – спокойно, медленно, как всегда, когда чую, что пахнет жареным. Щурюсь. Точно, не знаю его. Ни с наших, ни с ментов, ни с братвы – худой, как будто его всю жизнь сушили на сквозняке, но взгляд собранный, тело держит, как боксер перед боем. Одет чисто, аккуратно, выбрит – только мешки под глазами, как у запойного бухаря на реабилитации. – Какие-то проблемы? – говорю спокойно, глядя ему прямо в глаз, в самый зрачок, будто пытаюсь увидеть, сколько у него дней осталось. – Да, знаешь, Леш… есть одна, – ухмыляется злобно. Вот так, значит. Знает, как меня зовут. Значит, кто-то его прислал. Я по инерции кидаю взгляд в салон, на сиденье лежит моя малышка – «ТТ-шка», родная, холодная, надежная, как собака, которую вырастил с детства. Но взгляд тут же обратно, к этому клоуну – мало ли дернется. – Ты еще молодой, пацан, жалко помирать в твоем возрасте, – хмыкает он. Я чуть усмехнулся. Уголок губ дрогнул – не от радости, а от того, как это все банально. Ну нельзя ли уже придумывать что-то свежее? Эту фразу мне последние лет десять все, кому не лень, говорили. Я смотрю на него и понимаю: один из крысиных. Из тех, кого Крыса с Долеевым понаотправлял шнырять по районам, наблюдать, нюхать, записывать. Один из тех, кто без запаха, без тени, без души. – Ты бы лучше за свой возраст переживал, старик, – говорю вяло, даже не повышая тон, – небось внуки плакать будут. Деда случайно грохнули в подворотне, грустная новость, пойдет в криминальную хронику, мелким шрифтом под рекламой памперсов. У него в глазах что-то меняется. Был лед – стал металл. Жестко так смотрит, как будто прикидывает, как я буду выглядеть с дыркой в башке. – Олегов дает вам два дня, чтобы оставить мясокомбинат Долеева. Два дня, Леш. Это щедрость с его стороны. – говорит без эмоций, как будто про распродажу стиральных машин. Я усмехаюсь. Даже не удивляюсь, что Олегов решил передать привет через пешку. Псы всегда гавкают раньше хозяев. – Что ж, тогда передай своему псу, что может встретиться с нами лично. Обсудим этот момент. Лицом к лицу. Без посыльных. Без лишних слов. – Либо мы возвращаемся к первому пункту, – продолжает он, и голос уже чуть звенит, напряжен, как струна перед тем, как лопнуть, – где молодость не просто не вечна, а еще и скоротечна.

Нихрена себе стихи. Может, в роду у него Есенин. Только вместо чернил – кровь, а вместо блокнота – асфальт. Не хотят по-хорошему – значит, будет по-плохому.

Я стоял, глядя на этого уебка, и в голове у меня было пусто – та самая пустота, в которой рождаются самые быстрые решения. Увидел, как он пошел в движение – и резко, почти инстинктивно, нырнул рукой в окно, пальцы сами нашли рукоятку пистолета, теплую от солнца, как будто он только что из моей ладони вырос. Но он не тупой – начал действовать в ту же секунду, рывком оказался рядом, ударил в бок, будто бы не кулаком, а плечом, вдавил меня в воздух, врезал намерением, и я, пошатнувшись, влепился в машину спиной. Рука не подвела – выхватил, развернул, ткнул рукоятью по дуге, точно и с силой, прямо ему по челюсти. Хрустнуло. Мелко, сочно, как если бы кто-то раздавил грецкий орех в зубах. Он дернулся, качнулся, но не упал – глаза блестят, бешеные, и я уже понял, что сейчас бросится. Поднял ствол, направил прямо ему в грудь, не дрогнув – палец почти лег на спуск, но тут его взгляд дернулся в сторону, чуть влево, будто за моей спиной что-то взорвалось. Я рефлекторно обернулся, и, мать твою, когда взгляд вернул – уже не было никого. Только пустота, асфальт, пыль. Сбежал, гад. Я рванул за ним, два шага, три – угол, и тут.

– Его встретят с другой стороны.

Я застыл. Не сразу обернулся. Сердце билось не быстро, а гулко, как в барабан – не от страха, от чего-то другого. Может, неприятно. Может, стыдно. А может, злость такая, что пальцы сами начали сжиматься в кулак. Узнал голос сразу. Костя. И все внутри перекосило. Этот голос я бы узнал даже после ста лет молчания. Тянется из детства, как проволока из старой тюрьмы – ржавая, но все еще держит. Все равно повернулся. Медленно. Прячу пистолет за полу пальто, взгляд холодный, как тень в подвале. Только сердце мое, сука, не врет. Оно хочет по-другому, но я не дам ему права командовать. Передо мной – мой брат. Не по крови. По крови-то у меня все тухло. А вот по жизни – он ближе, чем тот, кто меня зачал. Стоит, как будто и не прошло этих лет.

Черт побери, Костя.

– Дай угадаю, а встретит его Серый? – спрашиваю, голос ровный, как ледяная дорога.

– Серый, – кивает он твердо, ни грамма сомнения.

Я киваю, вроде бы спокойно, но в голове уже таблички: ЗАЧЕМ. ПОЧЕМУ. КТО ЕЩе. КАК БЛИЗКО. А потом вижу, как его глаза чуть опускаются вниз, и в следующую долю секунды он уже кидается ко мне.

– Да че ты… – начал я, но потом тоже глянул вниз.

На футболке расплывается пятно. Кровь. Темная, как густое вино, липкая, тянущаяся. Под ребрами. Только сейчас почувствовал, как жжет, будто кто-то вдавил в кожу раскаленный нож.

– Черт, – выдохнул Костя.

– Царапина, – соврал я, потому что не чувствовал. Боль еще не пришла. Она где-то сзади, бежит, догоняет, хрипит, как старая собака. Через пару минут накроет – и тогда держись.

– Что вы тут забыли? – спросил я, глядя на него с подозрением, с тем взглядом, которым раньше провожал тех, кто сдавал своих.

– Следили за мной?

– Может и следили. Не каждый день Алексей Громов приезжает в самое сердце Зареченки, – спокойно, почти с иронией ответил он.

Имя мое, сказанное им, резануло хуже пули. Я сжал челюсти, как капкан, и проглотил злость, как гвоздь.

– Шурка подослал? Теперь вы его хвостик? Или еще лучше – работаете с ним в той мусарке? – прошипел я, медленно, будто капли яда выдавливал.

Костя не вспыхнул. Не огрызнулся. Выглядел усталым. Таким, как я себя чувствовал последние четыре года – будто каждый день ты вешаешь на шею мешок с кирпичами.

– Ну или просто трое из четверых до сих пор понимают, что такое дружба и братва, – сказал он, и голос у него был твердый, как бетонная плита.

Я хмыкнул.

– Не-е-ет, Костян, – протянул я, – вы забыли значение этого слова еще четыре года назад. Забыли и закопали. Как собаку, которую боитесь найти живой.

Сердце мое заходилось, кулаки чесались, взгляд метался. Еще секунда – и я бы вмазал ему. Со всей силы. Об асфальт. Разбил бы его рожу и, возможно, в тот же миг проклял бы себя. Потому что его я бы себе не простил. Ни тогда, ни сейчас, та никогда.

Я рванул к машине, открыл дверь, запрыгнул, резко потянул дверь, хотел уехать – но не успел. Костя уже был у окна с моей стороны.

– Нам нужно поговорить. Ты это знаешь, – сказал он тихо, но твердо. – Перестань убегать от нас. Мы тебе не чужие.

И прежде чем я успел вставить свои чертовы пять копеек, он продолжил:

– Через два дня. В пять вечера. Встретимся в сарае Серого.

Он развернулся и ушел, не оборачиваясь.

Сарай Серого… я думал, его давно продали. Да и плевать. Знать не хочу. Ничего не хочу. Ни встреч, ни разговоров, ни разборок. Но сам себе не верю. Потому что я знаю – я бегу. Не от них. От себя. От прошлого, которое вцепилось в меня. Потому что я знаю – я им больше не свой. Не такой. Не один из них. Но пиздец как не хватает. Тогда, сейчас, всегда.