Текст книги "Бандитская любовь. Зареченские (СИ)"
Автор книги: Ульяна Соболева
Соавторы: Мелания Соболева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)
Глава 25
Леха
Это полный пиздец и никак иначе, другого слова тут не подберешь. Объединиться? Серьезно? Шурка, этот мусор в погонах, нас прикрывать будет? Да хер там. Он сдаст нас при первой же возможности, только мигнет его сраный инстинкт ментовской шавки, и мы окажемся в яме по уши. Да, в тот день он вытащил мой зад, но не стоит строить из него героя программы – это был не подвиг, а сделка на инстинктах. Мы оба тогда сделали друг другу услугу: я прикрыл его, он прикрыл меня. Иначе бы ни он до своих сраных коллег не дошел, ни я не выжил. Мы оба бы сдохли, сгорели, подорвались, и все. Поэтому этот долг – миф, который он тискает, как награду.
А Костя с Серым… они не понимают, куда лезут. Думают, что это все еще наша игра, где мы пацаны из Зареченки, держащиеся друг за друга, думают, что можно сесть в гараже, покурить и придумать план, как на районе. Но, мать его, детство закончилось, и игрушечные пистолеты давно превратились в стволы с настоящими патронами. Тут не «догонялки» и не «схроны», тут ставки – жизни.
Пахан убьет. Он убьет меня, и это даже не обсуждается. За мой длинный язык, за то, что я слишком много раз смотрел ему в глаза и не опускал свои, за то, что я до сих пор хожу по этой земле и дышу, хотя должен был сгнить в канаве. И убьет не только меня. Убьет их тоже, моих дружков из детства, моих братьев, даже если сейчас мы друг другу перегрызли бы глотки. Пахану не важно, сколько лет прошло, не важно, кем мы стали. Он выбьет все до последней капли, потому что так работает эта жизнь: за слова платят кровью, за ошибки – похоронками.
И если они думают, что смогут влезть в это дерьмо и выйти чистыми – значит, они вообще не понимают, куда засунули ноги. А я понимаю. И именно это бесит больше всего.
Как бы я ни гнал их от себя, как бы ни плевался ядом и не отгораживался железобетонными словами, они все равно навсегда останутся со мной, въевшиеся в кровь, в память, в каждую проклятую морщину души. Где-то глубоко, в моем чертовом, переломанном пацанском сердце, там, где рубцы от ножей прошлого не заживают, а только чернеют. И, как бы я ни врал себе, что похуй, что проживу один, без них, без братства, без воспоминаний – все это пустое. Они там, и от этого никуда не денешься. И, наверно, именно это больнее всего.
Прошлое, мать его, не отпускает. Оно цепляется когтями, как собака, укусившая за горло, и ты можешь биться, можешь душить ее, колотить кулаками, но она только сильнее вцепится, пока не задохнешься сам. Сколько ни пытайся спрятать, забыть, сжечь, оно не исчезает, оно остается, как тягар, как мешок с камнями, что висит на плечах, и каждый шаг напоминает – тащишь не только себя, но и все свои грехи, всех, кого потерял, всех, кого предал, и тех, кто предал тебя.
Но, как ни крути, оно уже позади. Его не перепишешь, не переиграешь, не исправишь. И сколько бы я ни оглядывался через плечо, сколько бы ни ждал, что там, за спиной, мелькнет Рыжий, усмехнется Серый, заорет Костя, или Шурка еще без погон, со своими шуточками – этого не будет. Позади осталась только тень. И пора, блядь, смотреть вперед. Потому что назад дороги нет, там только кладбище, бетон и ржавые гаражи. А впереди – либо жизнь, либо пуля.
* * *
Я вошел в их логово, и сразу в нос ударила эта вонь дешевых духов, перегара и дыма от сигарет, который здесь вечно висел, будто воздух пропитали ядом. Внизу музыка била по ушам, лампы мигали, люди прыгали и орали, как стадо на убое, веселье натянутое. Я поднялся по лестнице, и с каждым шагом шум из зала оставался позади, будто я шел в другую реальность, там где пахнет деньгами, порохом и чужой кровью.
У двери я остановился, два раза постучал костяшками.
– Заходи, – донесся хриплый голос Атамана.
Я вошел. Комната встретила меня теплом, дымом. В углу, на диване, две бабы торопливо поправляли лифчики и юбки, еще секунду назад, похоже, зарабатывали свои деньги ртом и руками. Теперь же, заметив меня, улыбались в пол-лица, как кошки, которых застали в миске с молоком. Атаман сидел в кресле, развалившись, словно хозяин этой жизни, сигара в зубах. Рядом Коля – правая рука, вечно с ухмылкой, вечный наблюдатель, который знает чуть больше, чем должен.
Я закрыл за собой дверь, сделал пару шагов вперед и скривил губы.
– Сегодня что, праздник? – спросил я, садясь в кресло напротив.
Атаман улыбнулся широко, зубы блеснули в дыму.
– Большой праздник, Леш. – Он выдохнул дым кольцом, глянул на Колю. – Ну, скажи ему.
Коля наклонился вперед, глаза блеснули. – Представь себе, мы добили сделку по мясокомбинату Долгова. Помнишь, как эти сволочи пытались провернуть схему с закупкой через фиктивные фирмы? Так вот, мы их собственным же трюком и прижали. Теперь восемьдесят процентов у нас. Восемьдесят, Леш!
Атаман засмеялся глухо, басом, в котором слышался металл. – Мы их на цепь посадили и сами ключ в карман положили. Теперь мясо, поставки, контракты – все наше. Это тебе не мелочь по карманам тырить, это машина, которая будет кормить нас годами.
Я хмыкнул, склонив голову. – Красиво провернули, ничего не скажешь. Только вот одно меня гложет. Все эти схемы – они ведь работают ровно до тех пор, пока не найдется еще один умник, готовый провернуть то же самое с вами.
Коля дернул уголком губ, но Атаман только прищурился, откинулся назад.
– Пусть попробуют. – Его голос стал холодным, как лезвие. – Мы не те лохи, которых можно было купить за ящик водки и обещание. Сейчас у нас связи, крыша и яйца, чтобы держать весь этот город за горло. И, если кто-то решит сыграть против нас в ту же игру… ну, ты сам знаешь, как заканчиваются такие партии.
Он замолчал, затянулся сигарой и выдохнул прямо мне в лицо.
Я ответил взглядом, не моргнув. – Игры всегда заканчиваются одинаково, Атаман. Кто-то остается за столом, а кто-то – под ним. Вопрос только в том, кто с каким ножом сидит.
Коля хмыкнул, будто ему понравилась моя мысль. Атаман не улыбнулся – просто чуть склонил голову, как будто отметил про себя.
В комнате снова стало тихо, только бабы в углу тихонько переглядывались, не зная, стоит ли им уходить или ждать приказа.
Атаман выдохнул дым в потолок, глядя на меня так, словно я его очередная пешка на доске, которую он сейчас двигает ради своей корысти, но при этом делает вид, что все ради «семьи».
– Для этого есть вы, Лех, – произнес он густым, прокуренным голосом, потирая пальцами сигару, – те, кто не подпускает к нам этих мерзких тварей. Мы ведь семья, а в семье чужих не ждут.
Я чуть сузил глаза, затянулся своим «Беломором» и, выдыхая, глянул прямо в его сытые зрачки.
– Не переживай насчет чужих, – холодно отрезал я, потому что знал, что чужие всегда рядом, только ты расслабься – и нож окажется у тебя под ребрами.
– Вот и славно, – довольно кивнул он, будто я его пес, который правильно отреагировал на команду. И вдруг, неожиданно, с хитрой усмешкой спросил: – Устал?
Он щелкнул пальцами, и тут же почувствовал, как со спины к моему телу прижались чужие руки. Мягкие пальцы прошлись по груди, чужое дыхание коснулось моей шеи, а потом горячие губы оставили влажный след на коже. Его шлюхи. Эти натренированные куклы, для которых ласка – это работа, улыбка – оружие, а ноги раздвинуть – как два пальца в асфальт. Я видел, как Атаман довольно наблюдает за мной, выдыхая дым, будто ожидал, что я расслаблюсь, откинусь и приму этот «подарок», трахну одну из них прямо тут, в его кабинете, как будто это докажет мою лояльность и принадлежность к их гребаной стае.
Только вот стоило бы ему опустить взгляд на мои джинсы – сразу понял бы, что у меня даже не дрогнуло. Ни одна клетка не откликнулась. Ни их руки, ни липкие вздохи, ни поцелуи в шею не возбуждали. Внутри – пусто. Скука, раздражение, желание оттолкнуть их, как дохлых кошек. Может, месяц назад я и вписался бы в эту игру, утопил бы злость и одиночество в их телах, трахал бы их, пока мышцы не свело. Но не сейчас. Не после того, как снова услышал ее стоны, настоящие, рваные, срывающиеся, и вспомнил, как ее тело дергалось под моими пальцами.
Вчера я чуть не сорвался к черту. Вчера меня трясло от желания так, что я хотел разнести все к чертям, только чтобы снова зажать ее в своих руках. Больно – от того стояка, что не проходил, от этой навязчивой мысли: зажать ее шею, задушить, а потом трахать всю ночь прямо на этом ебаном столе, чтобы стереть в ней каждую чужую память, каждую обиду, каждый ее чертов крик.
– Виски? – вырвал меня из этой лавины голос Атамана.
Я рывком убрал с себя чужие липкие руки, будто это были крысиные лапы, и встал. Криво усмехнулся, но в этой улыбке было больше злости, чем благодарности.
– Не сегодня, – выдавил я, голосом, от которого стекло бы треснуло, и направился к выходу.
За спиной остался смех Атамана и тихий шорох его шлюх, но я не обернулся.
Я даже забыл, зачем пришел сюда, и уже выходил, чувствуя, как под ногами дрожит пол от басов и смеха этих сытых ублюдков. Стоит мне хоть на секунду отвлечься, позволить себе думать о чем-то постороннем, как все равно что-то обязательно напомнит о ней. Чужие руки, чужие губы, дешевые бабские вздохи, пустые разговоры – и сразу в башке она. Хотя не должно быть. Я последнее, о чем она думает, если думает вообще. И все же, блядь, интересно, о чем она думала вчера, когда я хлопнул дверью, когда оставил ее там, с ее слезами.
Я вылетел из кухни тогда, сгорая от ярости, хотел рвать, бить стены, крушить, но звук ее всхлипов… эти сдавленные всхлипы, ее дыхание, этот хрип, эти сука слезы – они рвали меня изнутри так, что убить хотелось. Но кого? Себя? Всех вокруг? Мир, который нас обоих изуродовал? Потому что точно не ее. Никогда не ее.
Когда я вернулся, она сидела на полу, опустив голову, смотрела в плитку, будто та могла ответить на вопросы, которые ее душили. Плечи тряслись, дыхание рваное, глаза пустые, мертвые. Я звал ее несколько раз, но она не слышала, ушла куда-то в себя, будто я и не существовал. Я присел рядом, и тревога била по мне, как ток, по каждой жиле, по каждой клетке. Она резко вскинула голову, глаза мокрые, в них страх, будто я пришел добить. А я сидел и не находил себе места от того, что это все – из-за меня. Ее слезы, ее боль, ее дыхание. Я – причина.
И я до сих пор не могу понять, как, сука, можно одновременно так ненавидеть и так хотеть одного человека? Это вообще возможно? Или мы просто больные, сломанные, проклятые люди? Потому что когда я сорвал с нее то полотенце, я ни хуя не думал о том, что ненавижу ее. Ни одной секунды. Я думал только о том, как ее кожа горела под моими пальцами, о том, как было приятно в ней тогда, как хотелось облизать каждый изгиб, вонзиться губами в эти упругие соски, пока она не начнет захлебываться в стоне и умолять о большем. Я сунул в нее пальцы и, глядя на то, как она дергалась, как выгибалась, как цеплялась за меня – я был в шаге от того, чтобы кончить сам, даже не достав своего члена. Просто от вида ее. От ее тела.
Блядство. Это ненормально. Это выше злости, выше ненависти, выше любого здравого смысла. Это то, что она со мной делает. То, что ломает меня каждый раз, как только я оказываюсь рядом. Она должна уйти из моей головы, из крови, из гребаной души. Должна. Но не уходит. Не уходит, сука, и это страшнее всего.
Глава 26
Леха
Сел в тачку, хлопнул дверью так, что металл звякнул, завел движок. Вдавил газ, вырулил на дорогу и покатил в сторону дома, даже не особо соображая куда именно, будто сам черт держал руль вместо меня. В голове шум стоял, мысли прыгали, как бешеные крысы в клетке. Город был грязный, вечерний, весь в огнях, мигалках, в вонючих ларьках и маршрутках, и казалось, что он сам трясется от нервов. Я застрял в пробке – вереница машин, гудки, маты из окон, как всегда, когда вечернее стадо возвращается к своим норам. Сидел, курил, стучал пальцами по рулю и думал, что, может, это и к лучшему, что меня задержало, хоть какая-то передышка, чтоб не сорваться окончательно.
Но стоило мне кинуть взгляд вправо… У дороги, возле маленького базарчика, того самого, где торгуют шмотками, зеленью, какой-то хуйней с колхозных фургонов, я увидел ее. Катя. Стояла там, в пальто, волосы подхвачены, но все равно выбились прядями, которые ветер гонял по щекам. Сумка в руках, глаза бегают, то к продавцу, то к товарам, то куда-то в сторону. И я замер. Словно все внутри меня оборвалось. Как будто весь этот сраный шум вокруг исчез. Ни клаксонов, ни людей, ни музыки из соседней «шестерки».
Я резко дернул руль, вырулил в сторону парковки, втиснулся между двумя машинами, заглушил мотор. Открыл окно, достал сигарету, но так и не закурил. Просто сидел и смотрел на нее, как придурок, уставившись, будто впервые вижу. Глаза прожигали ее насквозь. Она поправляла шарф, пыталась улыбнуться продавцу, но я видел – внутри у нее то же, что у меня. Что-то сломанное. И от этого у меня кулаки сжались так, что побелели пальцы.
Это было странно до тошноты, сидеть в машине и пялиться на нее исподтишка, будто я чужак, будто у меня нет права даже дышать рядом, а дома, под одной крышей, я избегаю ее, точно прокаженную, и она меня тоже. Мы ходим вокруг друг друга, как звери в клетке, боясь прикоснуться, хотя когда-то рвали друг друга в клочья от желания. Я уже потянулся завести двигатель, решил свалить отсюда, потому что эти мысли начинали душить сильнее дыма в легких, но взгляд зацепился за силуэт у соседнего ларька. Мужик. Стоял и смотрел. Не просто смотрел – сверлил Катю взглядом так, будто она его добыча.
У меня сердце ухнуло вниз. Я узнал его сразу. Тварь с ножом. Тот самый гнида, что пытался меня отправить на тот свет. Его глаза были прикованы к ней, и я видел по его стойке, по этим суетливым движениям, что он что-то задумал. И тут же заметил, как его рука пошла назад, в карман. Ублюдок лез за железом.
Я даже не подумал – просто вылетел из машины, оставив дверь распахнутой настежь, сигнализация пикнула, но я уже бежал. Асфальт гремел под подошвами, люди шарахались в стороны, а я видел только ее. Катю. Она стояла, выбирала гребаную картошку, даже не подозревая, что смерть смотрит на нее из-за прилавка.
Подскочил к ней, схватил ее за руку так резко, что она ойкнула, и развернул к себе, притянув к груди, одновременно вставая спиной к ублюдку. Мое тело стало щитом, я полностью закрыл ее от его взгляда. Она, не понимая, что происходит, испуганно прижалась ближе, ее дыхание сбилось, стучало в мою грудь, горячее и рваное, а глаза расширились от страха.
Я обернулся, готовый встретить его, но ублюдка уже не было. Словно растворился. Сука. Тень. Стоял секунду назад, я видел, как он тянулся за ножом, а теперь – пустота, толпа, базарная суета, и ни одного следа.
– Леша?.. – ее голос дрогнул тихо, с вопросом, будто она сама не была уверена, что имеет право произнести мое имя. Я посмотрел прямо в ее перепуганные глаза, и меня будто кольнуло в грудь. Рука сама легла на ее талию, я почти грубо повел ее в сторону машины, при этом постоянно оглядываясь через плечо, потому что был уверен – эта мразь где-то рядом.
– Уходим, – бросил я коротко, голос хрипел от злости и напряжения, одна рука глубоко в кармане, на стволе, будто только это могло сохранить мне спокойствие.
– Что происходит? – спросила она, пока я открывал ей дверцу машины.
Я не стал отвечать, просто подтолкнул ее внутрь, так резко, что она едва не ударилась коленом о панель, захлопнул дверь и обошел машину. Сел за руль, завел движок, выжал газ так, что колеса взвизгнули, и резко выехал с парковки.
– Леша!.. – она снова произнесла мое имя, и в этот раз громче, почти требовательно.
Я бросил на нее взгляд, такой, что она тут же замолчала, и сжал руль так, что скрипнули суставы.
– Где малой? – вместо ответа спросил я, коротко, жестко.
– У Галины Викторовны… воспитательницы. – она говорила на автомате, будто ее учили отвечать на допросах. – Попросил в гости к ее сыну, они вместе ходят в садик.
– Значит, пора его забирать, – отрезал я, сворачивая на другую улицу.
Боковым зрением заметил, как она сжала лямки сумки, пальцы побелели, ногти впились в ткань.
– Что-то случилось? – спросила она тише, – я ничего не понимаю.
– Случилось, – процедил я, не отрывая глаз от дороги. – Не выходи из дома сама. Никогда. Это может для тебя плохо закончиться.
Она вскинула бровь, в ее взгляде появилось что-то острое, но без привычного холода.
– Не поняла.
– Чего непонятно?! – я сорвался, крикнул, так что мотор будто заглушился от моей злости. – Что опасно выходить из дома? Что гулять вечером по городу – плохая идея?!
Она не дернулась, не отшатнулась, не закричала в ответ. Просто посмотрела на меня, спокойно, почти мягко, будто пробовала уговорить дикого зверя.
– У меня нет сил ссориться с тобой, – произнесла она, и этот ее тон вывел меня еще сильнее. – Просто объясни, что разозлило тебя.
И впервые ее голос не был холодным, впервые глаза не были ледяными, впервые она обратилась ко мне аккуратно. И именно это больше всего подорвало мне нервы.
– Что разозлило меня?! – я цедил слова сквозь зубы, будто сам метал ножи в цель. – То, что сидит справа от меня, двадцать четыре на семь трахает мой мозг. Дома и за пределами дома. Всюду.
Я заметил, как ее дыхание стало тяжелым, грудь вздымалась быстрее, руки вцепились в лямки сумки так, что побелели костяшки пальцев. Она сидела, будто выбирая – сорваться на крик или расплакаться. И внутри у меня что-то хрустнуло, кольнуло так больно, будто кто-то сунул иглу прямо под ребра. Ведь именно этого я хотел, разве нет? Криков, ссор, ее слез, чтобы она горела вместе со мной.
– Останови машину, – хрипло сказала она, не смотря на меня, уставившись в лобовое стекло, будто только там могла спрятаться от моего голоса.
Я хмыкнул, сжал руль и вместо тормоза ударил по газу. Спидометр пополз вверх, стрелка жадно тянулась к красной зоне, мотор зарычал.
– Да пожалуйста, можешь идти, – выдохнул я, чувствуя, как адреналин хлещет в кровь, как виски стучат в такт реву двигателя.
Черта с два она выйдет на такой скорости.
Она вжалась в сиденье, пальцы вцепились по бокам, будто держалась за жизнь.
– Остановись! Ты убьешь нас! – закричала, и в ее крике было все: страх, отчаяние, и что-то такое, что пронзило меня сильнее любого ножа.
Я резко дернул руль, выкинул машину к обочине и вжал тормоз так, что нас швырнуло вперед. Колеса взвизгнули, мотор заглох, а в салоне повисла тишина, тяжелая, как груз на горле. Мы оба тяжело дышали, будто только что вылезли из драки насмерть.
Я рванулся к ней, не думая, не взвешивая, просто сорвало крышу. Схватил за затылок так, что пальцы вцепились в волосы, она дернулась, но я прижал ее к себе, резко. Наши губы столкнулись грубо, больно, зубы стукнулись. Я не целовал – я жрал ее губы, кусал, втягивал в себя, срывая все сопротивление. Она сперва застыла, глаза широко распахнуты, потом руки ее уперлись в мою грудь, пыталась оттолкнуть, но я только сильнее сжал затылок и прижал ее к себе так, что воздуха ей почти не осталось.
Разжал губы и сразу вломился языком внутрь, жестко, без всяких нежностей, и услышал ее рваный вдох – она пыталась вырваться, но я углубил поцелуй, зажал ее челюсть так, что она вынуждена была раскрыться еще шире. Ее дыхание сбилось, она дергалась, ногтями скребла по моей куртке, но я рычал прямо ей в рот, жадно, низко, чувствуя вкус ее слез вперемешку с моим табаком и кровью, потому что я до боли прокусил себе губу.
Я прижал ее ближе, так что ее грудь вплотную ударялась о мою. И чувствовал, как в штанах становится тесно, как стояк давит до боли, аж сводит живот. Каждое движение ее губ только сильнее сводило меня с ума. Я целовал ее жадно, с надрывом, как голодный, которому впервые за долгое время бросили кусок мяса. Губы рвал, кусал, залезал языком глубже, будто хотел вылизать ее всю изнутри.
Ее пальцы проскользнули к моему затылку, она вцепилась в волосы, рванула, будто сдаваясь и злясь одновременно. Я зарычал в ее рот, сильнее сжал ее затылок и вторую руку опустил ниже – обхватил талию, прижал так, что мои пальцы впились в нее,
– Мы не можем целоваться каждый раз, когда срываемся друг на друга, – тяжело дыша, сказала она, отрываясь от моих губ, и голос ее дрогнул, будто она сама не до конца верила в то, что выдавила.
Я смотрел вниз, на ее губы – распухшие, алые, влажные, словно израненные, и в голове шумело только одно: мало. Этого чертовски мало.
– Да, – выдохнул я хрипло, стиснув зубы. – Этого слишком мало. Тебя слишком мало.
Ее зрачки расширились, глаза потемнели, дыхание стало еще более рваным. Она будто собиралась что-то сказать, но вдруг взгляд ее скользнул ниже, к моей шее. И я сразу понял – что-то не так. Теперь ее зрачки расширились так, что почти поглотили весь цвет, стали черными, как ночь, без единого проблеска.
Я опустил руку на ее талию, сжал пальцами ее хрупкое тело, двинулся ближе, и в тот же момент крепко обхватил ее бедро. Она резко сжала колени, будто хотела защититься, но взгляд ее не отрывался от моей шеи. Она медленно подняла руку, дотронулась кончиками пальцев до моей кожи, осторожно, будто боялась, что я сейчас взорвусь, и поднесла их ближе к глазам. На пальцах осталась темно-красная полоса.
Черт.
В уголках ее глаз блеснули слезы, тяжелые, настоящие, те, что она обычно глотала, пока не превращала боль в холод. Но в этот раз она не сдержалась, хотя и постаралась быстро смахнуть их, думая, что я не замечу.
– Это отвратительно, – едва слышно произнесла она, глядя на пальцы и снова на мою шею.
Я сжал челюсти так, что скрипнули зубы, потому что понял. Эти сраные шлюхи, что липли ко мне в кабинете у Атамана, оставили следы. Их губы, их руки, их жадные царапки – все это теперь отпечаталось на мне так, что она заметила первой.
– У меня ничего не было ни с кем, – слова сами вырвались изо рта, и это было похоже на чертово оправдание. Впервые, мать его, в моей жизни. Я не оправдывался даже перед ментами, даже перед судьей, но сейчас – оправдывался перед ней. – Это…
Я замолчал, сглотнув. Хотел ляпнуть, что сделал все, как обещал – трахнул другую, чтобы забыть. Хотел. Но это была ложь, и я ее не сказал. Потому что, блядь, я этого не делал. И сейчас больше всего хотел, чтобы она мне поверила. Чтобы хоть в этот раз – поверила.
Я не успел выдавить ни слова, только открыл рот, но она уже дернула ручку, распахнула дверцу и вылетела из машины так резко, что я едва не охуел от скорости ее движения.
– Катя! – рявкнул я, и сразу выскочил следом, хлопнув дверью так, что металл взвизгнул.
Она шла быстро, почти бежала, каблуки цокали по асфальту, пальто развевалось, руки тряслись, будто она не знала – держаться за сумку или вцепиться в воздух, лишь бы не остановиться. Я догонял ее широким шагом, и внутри меня все клокотало, смесь злости и страха, адреналина и боли. Хотелось схватить ее за плечи, встряхнуть так, чтобы мозги на место встали, но в то же время я понимал – еще одно неверное движение, и она просто исчезнет из моей жизни, уйдет так, что я не найду даже тени. Снова.
– Да стой, Катя! – срываюсь, ускоряюсь, рука тянется вперед, чтобы поймать ее.
Она оборачивается на секунду, глаза горят, полные слез, и ненависти, и чего-то такого, от чего меня выворачивает наизнанку. Не успеваю даже рассмотреть – она тут же отворачивается, словно я чума.
Я догоняю ее, воздух режет горло, зубы стиснуты так, что челюсти хрустят. В голове одна мысль: я не дам ей уйти. Не сейчас. Не так.
