Текст книги "Бандитская любовь. Зареченские (СИ)"
Автор книги: Ульяна Соболева
Соавторы: Мелания Соболева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)
Глава 9
Леха
Что-то внутри сжалось – противно, тягуче, будто кто-то кулаком схватил желудок и не отпускал. Не укладывалось. Не лезло ни в одну гребаную щель моей башки. Сын. Именем моим звать. Леша. Как нож под ребра. Медленно, с накатом. Я выдохнул сквозь зубы, глядел на нее, как в первый раз, как будто с того двора не прошло вечности. Изменилась. Не сильно, не до неузнаваемости. Но изменилась. Волосы теперь длиннее, лицо спокойней, и что-то мягкое проскальзывает во взгляде, когда она смотрит на этого пацана.
На моего? Черт его знает, но башка уже вырисовывала все без моего разрешения. Смотрел на пацана – темные волосы, как у меня. Карие глаза – мои глаза. Губы ее. Мелкий. Стоял там, цеплялся пальцами за прутья, и в груди скручивалось, как в животе у голодной собаки. Я сглотнул, с трудом. Горло будто песком засыпало. Руки в карманы засунул, чтобы не тряслись.
Мой сын?
Мелькнула мысль – а может Генкин? А потом врезало – не, нихуя. Она тогда только со мной была.
А вот теперь вот он – пацан, четыре года максимум. Все сходится. Против воли провел ладонью по лицу, будто хотел стереть все, что видел. Но не вышло. Стоял, как вкопанный, будто сам себе в спину выстрелил. Не верил. Не хотел верить. И верил одновременно. Сука, сердце гремело, как в подъездной клетке, а я стоял, сжав кулаки в карманах, не шелохнувшись. Только смотрел. На нее. И на него. Как на украденное. Как на то, что мне по праву, но отняли.
Они вышли из садика, медленно, будто не спеша возвращались в свою реальность, в ту, где не было меня, не было грязи, крови, приговоров и зон. Он держал ее за руку – мелкий, в смешной куртке с кривым замком, в шапке, сползшей, с этими своими вихрами, как у меня в детстве, только лицо светлое, как у нее. Смеялся, скакал, что-то ей рассказывал, дергал, а она наклонялась к нему, слушала, улыбалась, как раньше. Я шел за ними – не впритык, не как маньяк, а как тень, растворенная в вечернем воздухе, сливаясь с подъездами, с машинами, с урнами и сраными лужами, что отражали небо так, будто оно уже давно мертво. Глядел, не моргая, не отрываясь, как с голодухи глядишь на хлеб. Может, я ошибся? Может, не мой? Может, не она? Может, все это – наваждение, плод больной башки, что четыре года гнила под потолком с каплями и чужими стонами. Но он держался за ее руку, крепко, цепко, как я когда-то держался за лопату в бою, как будто знал: отпустишь – сдохнешь. И она – такая же. Ни страха в лице, ни тревоги, просто спокойствие, как у женщины, что выжила. Ветер подул резкий, как удар в затылок, сорвал с ее головы платок – он закружился в воздухе, как чайка с перебитым крылом, и понесло его назад, в мою сторону. Она резко обернулась, будто инстинктом, следом – пацан. Я вздрогнул, отпрянул, юркнул за угол кирпичной пятиэтажки, прислонился к стене, дышал тяжело, как будто сердце выдрали и кинули в ведро с гвоздями. Пауза. Минута. Молчание, только ветер свистит, как сирена. Я выглянул осторожно – они уже пошли дальше, спиной ко мне, она поправляла волосы, он болтал рядом, свободной рукой тыкал в витрины. А платок все еще плясал в воздухе, крутился, будто дразня. Я шагнул, подался, за ним, резко, почти вбегая, успел ухватить – пальцы сжались, ткань теплая, тонкая, знакомая. Поднес к лицу, вдохнул, и в башке ударила та самая нота – запах ее кожи, как в то утро. Меня переклинило.
Я зарычал. Платок в кулак – крепко, так что побелели костяшки. Глаза – обратно на нее. Не на пацана, не на дорогу, не на город. На нее. Она шла, как будто ничего не было. А у меня внутри – ураган. Четыре года ада, боли, предательства, надежды, гнили и ярости – все вспыхнуло снова, как бензин на открытом пламени. Я смотрел на нее, как зверь на свою потерянную стаю. Моя. Слышишь, Катя? Моя. И пацан твой – тоже мой. И ты не спрячешься. Потому что я – вернулся.
Катя
Дверь хлопнула за спиной, как точка в конце тяжелого дня – звонко, буднично, будто вся улица осталась где-то за гранью. Лешка влетел первым, как ветер, который мы не успели закрыть за собой – носится, напевает какую-то несуразицу, перевирая слова так, что в голове путается: то ли песня, то ли считалка, то ли его личная молитва на день, чтобы не получить по попе за разрисованные обои. Скинул ботинки, один шлепнулся на бок. Я машинально разуваюсь, вешаю пальто, рука тянется на автомате – и… пусто. Платка нет. Этот чертов платок – единственный, что остался у меня с прошлой жизни, запахом вросший в шею, как воспоминание, как что-то свое, теплое, почти родное. Он унесен ветром, как пепел с ладони. Я смотрю на себя в зеркало, боковым зрением ловлю усталость на лице, морщинку у рта, чуть припухшие веки, и думаю: вот и все, мелочь, но как будто душу вырвали – снова. И тут голос.
– Маааам! Я съел всю булочку!
Голосок срывается, несется ко мне по коридору, как шторм в кружке воды. Влетает, волосы взъерошены, щеки красные, губы в сахаре, а глаза – встревоженные, как будто он не еду ел, а обещание нарушил. Я улыбаюсь.
– Завтра купим еще, ладно?
– Нет просто… я обещал поделиться…
Я чуть замираю, руки останавливаются на пуговице, взгляд цепляется за его лицо, изучаю.
– С кем? С Аней из садика?
Передразниваю, поворачиваюсь, вешаю пальто в шкаф.
– Нееет! Сегодня у меня упала машинка, и там проходил Леша, он подал мне машинку, а я обещал поделиться с ним.
Имя вышибло воздух из легких. Я не подала вида, только глаза чуть прищурила, спину выпрямила, как перед атакой. Леша. Не просто так. Не с его губ. Не в этот день.
– Леша Петров?
Голос звучит ровно, почти лениво, я прохожу на кухню, как будто мне все равно, как будто ничего не кольнуло. Но внутри – как будто вены сдавило льдом.
– Неет, ну мааам… это был вообще другой Леша.
Я киваю, беру полотенце, начинаю перекладывать вещи на стол, руками что-то трогаю, не глядя, будто так легче заглушить мысли.
– Хорошо… завтра поделишься с ним. А сейчас – мыть руки.
– Лааадно, уже бегуууу!
Он улетает в сторону ванной, волочит за собой стульчик, как танк – неуклюже, громко, с грохотом.
В дверь постучали. Я замерла на секунду, ладонью остановив чашку на краю стола, где она уже собиралась прыгнуть на кафель, нахмурилась, бросила взгляд на часы – никого не жду, никто не должен, никто не знает… или знает. Осторожно, как будто в подъезде могла взорваться мина, подошла, сняла цепочку, щелкнула замок, приоткрыла – никого. Ни шагов, ни дыхания, только сквозняк в лицо и запах подъезда – сырость, капустная варка, пыльный линолеум. Уже хотела захлопнуть, но взгляд упал вниз – коробка. Небольшая, ничем не примечательная, обернутая старой газетой, края замяты, будто ее кто-то тащил за собой. В груди сжалось. Чуть. Но сжалось. Я наклонилась, пальцы дрогнули. Открыла – и дыхание споткнулось. Платок. Мой. Тот самый. Тот, что я потеряла. Подняла его, медленно, осторожно, как если бы это было что-то живое. На губах дрогнула улыбка – теплая, непрошеная, глупая, будто кто-то из соседей, добрая душа, подобрал и решил вернуть. Хотелось верить. Хотелось.
А потом я увидела герань. Засохшую, мертвую, сломленную как будто ею пытались что-то сказать, но не словами, а костями. Она лежала там же, в коробке, по диагонали, как крест на похоронной ленте. В голове щелкнуло. Неправильно. Слишком знакомо. Слишком точно. Руки затряслись, как у той, кто на войне вдруг узнает родную песню по голосу из соседнего окопа. Потянулась к цветку, подняла – пальцы касаются сухих листьев, ломких, хрупких, и от каждого шороха будто внутри рвется связка памяти. Платок выпал из рук, я даже не заметила – он упал тихо, как падает забытое детство. Я поднесла герань к лицу, вдохнула, как будто запах мог подтвердить то, что мозг не хотел признавать. И тут они пошли. Слезы. Тихие, беззвучные, как будто внутри кто-то открыл плотину. Не рыдания. Не истерика. Просто капли, что текут сами, потому что больше не могут не течь. Я стояла в дверях, с этим чертовым цветком, как дура. Вернула герань в коробку, аккуратно, как будто клала туда сердце. Закрыла, отставила в сторону, как мину, на которую наступила, но не взорвалась. Наклонилась, подняла платок, прижала к груди, будто он мог защитить, как броня. И медленно, тяжело дыша, как после бега, вернулась в дом.
Это случайность, я знаю, конечно случайность. Мир не может быть настолько жестоким, чтобы стучать в дверь с лицом из прошлого, с голосом, который я закопала под бетон, под годы, под страх, под одиночество. Я стояла у окна, платок дрожит в ладонях, как живая память, а в груди все скрутило, как будто кто-то кулаком сдавил и не отпускает. Герань. Обычная герань, засохшая, дохлая, как будто из могилы выдернутая. Но я-то помню. Все помню. Как бы я ни старалась, ни пряталась, ни уговаривала себя забыть – я помню, как он стоял под моими окнами, молодой, с этими чертовыми цветами, что тогда казались самыми красивыми на свете, потому что были от него. И пел. Прямо во двор, во весь голос, немного фальшиво, немного пьяно, но так, что у меня мурашки шли до самой души. «Катя… Катерина…» – орал, как идиот, с каким-то надрывом, как будто только этими словами мог доказать, что жив, что есть, что дышит мной. И я стояла, как дура, за занавеской, с комом в горле, с таким бешеным сердцем, что думала – сдохну. Хотела выскочить вниз и убить. Правда. Закричать, залепить пощечину, чтобы замолчал, потому что у подъезда бабки, дети, чужие глаза, а он – такой, весь мой, без стыда, без тормозов, только с этой чертовой геранью и с голосом, как у волка, которому уже нечего терять. Но при этом улыбалась. Честно, по-настоящему. Радовалась, как дура, что он рядом, что живой, что вот он, стоит, орет, и все, что между нами – не могила. Это было давно. До всего. До крови. До приговора. До тишины. Тогда – это было неправильно. Тогда я уже знала, что мы на грани, что дальше – бездна. А теперь… теперь все по-другому. Теперь все мертвое. Это просто цветок. Просто коробка. Просто платок. Просто совпадение. Чей-то добрый жест. Может, Наташа, соседка, она ведь любит герань. На подоконнике у нее их штук десять, все выращивает как детей. Наверное, увидела платок, подобрала, не поняла чей, вспомнила, что я такой носила, принесла. Все.
Глава 10
Катя
Утро начиналось с кофе, остывшего быстрее, чем я успевала его допить, с детского дыхания на подушке, теплого, чуть сопящего. Лешка ворочался под одеялом, зарываясь как котенок, и я стояла над ним с носками в одной руке, с расческой в другой, думая, что, может, он проспит еще минуту, и тогда я успею просто постоять и запомнить его таким – теплым, своим. Но он распахнул глаза, тер кулачком щеку и выдал тихо, будто опасаясь, что ответ ранит.
– Мам, может, ты останешься сегодня в садике?
Я села рядом, провела рукой по его вихрам, поцеловала в лоб.
– Сегодня у мамы выходной, Леш. С вами будет Ирина Олеговна заниматься.
Он скривился, как будто я сказала, что ему дадут на завтрак кирпич.
– Фее… она кормит нас невкусной кашей…
Я засмеялась, приподняла его ладошку, как будто показывала, как становятся сильными, и, сложив пальцы в кулак, с деланным рыком показала бицепс.
– Зато каша полезна. Будешь ох каким сильным!
Он тоже засмеялся, обнял меня на секунду, быстро, но крепко, как только дети умеют – будто им больше и не надо. Я одела его в комбинезон, в эту его нелепую куртку с машинками, натянула шапку, которая всегда съезжает на глаз, и мы вышли.
Шли к садику молча, он бежал вперед, спотыкаясь, озираясь, болтая, как обычно, но я почти не слышала слов. У калитки садика я остановилась, присела, сняла с Леши куртку, стянула с него шапку, поправила волосы, что уже растрепались, и сунула его руки в руки Ирине Олеговне – моей коллеге, женщине с лицом, как у вахтерши в морге, но с добрым сердцем, которое все никак не отползет от развода.
– Он опять про кашу жаловался. – шепнула я, и та усмехнулась уголком губ.
– Как всегда. Зато компот за двоих пьет.
– Леш, слушайся, хорошо?
Он кивнул, уже отвлекаясь на крик из группы, уже не со мной.
Иногда тишина становится роскошью, которую можно себе позволить лишь украдкой, когда город немного отвлечен, когда жизнь притворяется, что она в порядке. У меня не было дел, не было обязанностей, не было оправданий – просто пустое утро, редкость, как забытая мелочь в кармане старого пальто. Я шла медленно, без цели, без мыслей, с руками в карманах, с головой опущенной, пока не оказалась у моста. Того самого, большого, красивого, как на картинке, но давно не глянцевого – уставшего, облупленного, с облезлыми поручнями, где краска уже сдалась ржавчине. Река внизу была спокойной. Я подошла к перилам, обхватила их ладонью, и просто смотрела вниз. Ветер гнал воду по кругу, водовороты сливались с мыслями, в голове была пустота, редкая, почти священная, и только он – дурацкий, вездесущий, предательский платок – снова сорвался с головы, как будто судьба каждый раз напоминала, что я не держу ничего крепко. Он закружился, как птица без крыла, улетел за ограждение и повис, уцепившись за пруток, как будто издевался – вот он, рядом, почти в ладони, но уже не твой. Я злобно выдохнула, схватилась одной рукой за перила, второй потянулась вниз, пальцы скребли воздух, пытались нащупать ткань, вцепиться хоть в угол, чиркали по металлу, почти достала – еще чуть-чуть – и тут я почувствовала, как вес уходит вперед, как тело начинает падать, как обувь скользит, как ноги теряют землю, и я сдавленно ахнула, закрыла глаза – секунду, одну гребаную секунду, где весь мир сжался в комок под ребрами, и вот она – бездна, тянет, зовет, жрет.
Но не дождалась. Чья-то рука – крепкая, твердая, железная – обвила меня за талию, врезалась в тело, прижала к себе, отдернула назад так резко, что воздух вылетел из легких, а сердце застучало, как в барабане. Я вцепилась в эту руку, как утопающий в спасательный круг, дышала тяжело, часто, глаза не отрывались от перил, от того самого платка, что все еще трепыхался, как напоминание о том, насколько я ничтожно слаба. Я стояла, прижавшись спиной к нему, пока до меня не дошло. Пока разум не включился. Я чуть не упала. Из-за платка. Из-за проклятого платка. Рука все еще держала, но уже не как спасение – как якорь. Я опустила взгляд на нее – жиластая, загорелая, с веной, пульсирующей на тыльной стороне, пахнущая табаком и чем-то металлическим. Он отпустил. Я сделала шаг вперед, спиной к нему, чувствуя, как в голове стучит, как виски звенят.
Потом обернулась. Медленно. Глаза еще ничего не понимали, но рот уже начал приоткрываться. Карие глаза – глубже, чем раньше, темнее. Волосы – те же, только длиннее. Черное пальто. Водолазка. Цепочка, тяжелая, как кандалы. И руки. Те самые. Сердце упало в пятки, потом обратно в горло, и я сделала шаг назад, будто ноги сами знали, что нужно спасаться, но уже поздно. – Первого раза было недостаточно, Катя? – хрипло, как сигаретой по ушам, будто из другого мира. Я обернулась на перила – ближе некуда, шаг назад и я опять над пропастью. Но дело было не в мосте. – Леша… – выдохнула я, как выстрел в сердце.
Его взгляд прожигал меня, холодный и сосредоточенный, будто натянутый прицел, будто в любой момент он выстрелит не пулей – словом, и этим словом будет приговор. Я стояла, тоже ледяная, будто внутри меня уже не сердце, а ком гвоздей. Может, это не он? Может, сон, морок, глюк? Но нет, это Леша. Черт подери, это Леша. Он смотрел так, как не смотрел раньше – не мальчишка с раскаленной головой, не тот, кто пел песни под моим окном, а тот, кто видел смерть, кто с ней, может, даже пил, обнимался, спал. Возмужавший, жесткий, с челюстью, как гранит, с глазами, где уже нет ни пощады, ни прошлого. Я задыхалась. Внутри все спазмировалось, дыхание перекрыто, словно кто-то затянул ремень вокруг горла.
– Почему ты здесь… почему…
– Почему не в тюрьме? – он перебил, быстро, с этой своей новой уверенностью, с этим новым ядом в голосе, и мне показалось, что кто-то ударил по диафрагме.
Я попыталась вдохнуть, но горло не пускало, язык прилип к небу, слова не собирались. Он усмехнулся – не радостно, не по-доброму, а горько, с оттенком того самого зла, что накапливается за решеткой.
– Это все, что тебя интересует? – спросил он. – Не скучала, Кать?
Я сжала зубы, скулы свело. Я чувствовала, как вспыхивает щеки, как грудь колотится изнутри, будто ураган в клетке. Он сделал шаг, сунул руки в карманы, как будто пришел не с разборкой, а так – на дружеский разговор под дождем.
– Ты следил за мной? – прошипела я, – Ты вчера вернул мне платок? С цветами…
Уголок его губ дрогнул. Все стало ясно. Конечно он. Кто же еще? Этот проклятый платок. Эти цветы. Все как тогда, но уже не про любовь, а про расплату.
– Ни одного звонка… Ни письма… Ни визита… – голос его стал тихим, но от этого только страшней, – Вычеркнула? И как тебе жилось, а? Кошмары ночью не снились?
Каждое слово – как удар, как лезвие, как шило под ногти. Я узнавала голос – но не человека. Этот голос принадлежал Леше, но Леша так не говорил. Раньше. До тюрьмы. До разлома.
– Это Саша сказал? Он сказал тебе, где меня найти?
Спросила я, неуверенно, но холодно, стараясь держать лицо, хотя руки уже тряслись. Его глаза за секунду стали черными, как бездна, в которую бросаешься, не зная, выплывешь ли. Он сжал челюсти, одна бровь поднялась – и я уже знала: все, что я скажу – будет против меня.
– Шурка? Он приезжал к тебе?
Он будто выплюнул это имя, как яд, как проклятие. Я сделала шаг назад.
– Просто уезжай, ладно? Уезжай, Леша.
Голос дрожал, я еле сдерживала слезы, язык прокусывала, чтобы не завыть, чтобы не взорваться. Но они уже шли – слезы, тяжелые, горячие, как расплав. Я отвернулась, пошла прочь, быстрым шагом по мосту, ветер хлестал лицо, и все расплывалось, и весь мир сжался в один спазм – все было болью, страхом, злостью. Пока он не схватил меня. За запястье. Резко. До боли. Развернул к себе. Стоял так близко, что его запах ударил в нос, этот старый, знакомый, мужественный, как кожа, как табак, как прошлое. От него кружилась голова. От него хотелось и умереть, и спрятаться, и остаться.
– Уйти? – спросил он, с ядом, с презрением, с холодной насмешкой. – Ты что, Кать, я только пришел. И очень хочу познакомиться с еще одним Лешей.
Слова врезались в меня, как гвозди в гроб. Он не отпускал запястье, кожа под пальцами горела, словно он прожигал меня. Я знала, что он говорит. Я знала, о каком Леше. Моем. Единственном. Маленьком.
Я вырвала руку, сделала шаг назад, голос сорвался в шепот:
– Не смей…
Он шагнул ближе, глаза – как тьма, в них бушевал шторм, которого я не могла остановить.
– Это ведь мой сын?
Сердце сжалось. Тиски. Железные. Сдавили грудь, дыхание сорвалось, колени дрожали, как у пьяной, и все, что я смогла выдавить, – было криком в пропасть.
– Нет… нет! Он не твой сын!
Паника захлестнула, слезы уже были не просто слезы – истерика, крик, гнев, ужас. Я плакала, как в бреду, как в кошмаре, в голос, захлебываясь, глотая воздух, пытаясь убежать от слов, которые вырвались наружу. А он стоял. Смотрел. И молчал. Молчал так страшно, что казалось – молчание это хуже крика. Я чувствовала, как в груди все рушится, как ломается внутри меня стержень, как Леша – этот, новый, посттюремный, злой, чужой – ломает мою новую жизнь одним взглядом. И все, что было – коту под хвост. Все.
Он двинулся ко мне одним движением – резким, точным, будто хищник, уставший от охоты, но все еще помнящий, как рвется жертва. Пространство между нами схлопнулось, как вакуум, и он уже был рядом, так близко, что воздух между нами стал общим. Его ладони обхватили мое лицо, горячие, крепкие, с натруженными пальцами, с тяжестью прожитых лет. Это не была сила, чтобы раздавить, это было как железо, спрятанное под бархатом: держал, будто боялся, что снова исчезну. Я тяжело дышала, горло сжато, грудь вздымалась в рывках, глаза налиты слезами, что сгорали прямо на щеках от жара его близости. Его нос коснулся моей щеки – сначала легко, еле-еле, как прикосновение призрака, потом прошел вниз, к шее, вдохнул запах – резко, глубоко, будто вдыхал саму память, как будто по моей коже он читал историю, которую не простил. Мурашки пошли по телу, как холод по обнаженной спине, ноги будто налились свинцом, я не могла двинуться, не могла выдохнуть.
– Мой сын, знаю, что мой. Не морочь мне голову, – выдохнул он хрипло, голосом, который был ниже дыхания, но громче выстрела. Он не отпускал, ни взглядом, ни телом, ни намерением.
Нет. Нет. Нет.
– Это сын Гены, – выдохнула я, как пощечину, как удар в лицо, потому что не могла иначе, потому что нужно было отрезать, выжечь, убить надежду до того, как она убьет меня. Ниже уже не падала, да. Но это был не выбор – это был приговор. Потому что я не могла впустить его в нашу жизнь, в Лешину жизнь, где он, черт возьми, был пока в безопасности.
Он зарычал. Не крик, не ругательство – рык, как у зверя, что лишился добычи. Его пальцы скользнули в мои волосы, обвили затылок, и он сжал их, не до боли, но до оголенного нерва, от чего у меня сорвался с губ приглушенный стон. Я раскрыла рот, чтобы вдохнуть, чтобы хоть как-то не задохнуться под тяжестью того, что происходило.
– Черта с два, – прошипел он, – Он не похож на него – это, блядь, во-первых. А во-вторых, Катенька… твоего сына ты, значит, назвала не в честь отца, а любовника?
Щеки горели, руки дрожали, но я все равно подняла голову, глядя в его глаза, будто сквозь них хотела пробить стену.
– Моего деда звали Алексей. В честь него и назвала.
Он на мгновение ослабил хватку, взгляд стал чуть мягче, его палец провел по моей щеке, стирая слезы. Грубый палец. Мужской. И все же в этом касании было что-то… страшное. Он посмотрел на мои губы. Только на миг. Мельком. Но сердце тут же сорвалось с цепи, застучало так громко, будто весь мост слышал, будто весь город сейчас знал, что я не могу совладать с собой, как бы сильно ни хотела. А потом снова взгляд в глаза. Не отпускает. Не отпускаю.
Я не скажу ему. Как бы больно это ни было. Пусть ненавидит, пусть считает тварью. Но я мать. Я защищаю, даже если приходится врать. Даже если надо предать.
– Леша – сын Гены, – выдавила я хрипло, почти шепотом, – если ты забыл, он был моим мужем. А ты уже большой мальчик. Знаешь, чем люди в браке занимаются.
Он сжал челюсти. Его зрачки расширились, как у зверя, когда тот готов броситься. Рука в волосах снова сжалась, крепко, резко, как будто он хотел, чтобы я чувствовала – до самого мозга, до корня. И резко отпустил, тяжело дыша, как после драки, и отступил на шаг назад.
– Не верю я тебе, – хрипло бросил, почти с сожалением, почти с ненавистью, но уже не с отчаянием. Просто констатация. Приговор.
Я не стала оборачиваться. Ни на шаг, ни на звук. Развернулась и побежала, почти вслепую, по мосту, где ветер бил в лицо, где слезы лились, как дождь, где сердце рвалось, как ржавая проволока. Я увидела подъезжающий автобус и влетела в него на ходу, и только когда поднялась по ступенькам, обернулась – там, где он стоял, уже никого не было. Будто растворился. Будто все это было галлюцинацией. Только сердце знало, что это был он. Только душа кричала, что он не ушел. Не исчез. Не простил. И не простит.
