Текст книги "Бандитская любовь. Зареченские (СИ)"

Автор книги: Ульяна Соболева

Соавторы: Мелания Соболева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

Глава 15

Катя

Сад был не просто лучше – он был другой жизнью. Новый, светлый, с ремонтом, как из другой реальности. Просторные группы, яркие игрушки, не пахло хлоркой и безысходностью, как в старом садике. Здесь он сразу оживился, загорелся, как будто только тут впервые почувствовал, что он – просто ребенок. Он побежал к полке с конструкторами, сразу влился к детям, а воспитательница, молодая и чересчур приветливая, переглянулась со второй и сказала, что «такие быстро приживаются». Я улыбнулась, машинально, как всегда, когда нужно спрятать и тревогу, и злость, и то, как у меня внутри все дергается от бессилия. Я подписала документы, оставила номер и вышла, будто сбросила с плеч рюкзак из кирпича.

Но стоило закрыть дверь его квартиры, как все вернулось.

На тумбочке у входа лежали ключи. Дубликат. Он заранее оставил. Будто знал, что мне будет нужно – или просто все предусмотрел. Я взяла их, повертела в пальцах, и внутри снова подступила злость. Домохозяйка. Очаг. Он будто плюнул в меня, вытирая ноги о мою гордость, о все, что я тянула эти годы, когда не было ни копейки, когда приходилось продавать обручальное кольцо и лгать Леше, что папа уехал в командировку. Я не прощу этого. Не за тон, не за подколы, не за «зарплату за тряпку и кастрюлю». Он думает, что может так просто вломиться в мою жизнь и диктовать условия. Думает, что мне деваться некуда. А может, и правда некуда.

Я бросила пальто на стул, сбросила сапоги, и пошла на кухню. Молча, на автопилоте, как будто каждое движение – это не я, а кто-то вместо меня. На плите стояла черная кастрюля, пахло кофе. Я села за стол, и на секунду просто уставилась в точку.

Где он работает? Что он делает?

Уже собралась налить себе чай, когда взгляд сам упал на столешницу. Аккуратно посередине, как будто специально выровнял по линейке, лежал лист бумаги. Белый, чистый, будто плевок в лицо. И я знала – он не мог просто уйти молча, не оставив чего-то за собой. Я подошла, глянула бегло, но этого было достаточно, чтобы кровь пошла в виски. «Что приготовить – котлеты с пюре. Где убрать – сегодня убраться в двух комнатах. Уверен, ты успеешь». Как будто это приказ, а не просьба. Как будто я действительно домработница, тварь из клининга по вызову, которую можно дрессировать через бумажки. Я сжала лист в кулаке, скомкала его до хруста, и сжала челюсти так, что аж затылок свело.

Котлеты с пюре захотел. Комнаты ему, видите ли, убери. Он что, реально думает, что я в его цирке на побегушках? Да я лучше сапогами пол отполирую, чем по его бумажкам буду жить. Я вошла в комнату – нашу комнату – и, как автомат, сняла с себя все лишнее. Белая футболка, та самая, старая, мягкая, в которой спала, – села точно по фигуре. Шорты черные, домашние, чуть задраны, волосы в пучок. Если я уж и буду здесь, то по своим правилам. Я пошла на кухню и приготовила. Да, я приготовила – не его сраное пюре, не эти котлеты, как в столовке у зоны, – я сварила гречку, с тушенкой, с лавровым листом, с перцем, на жирке, как в голодные времена. Пусть подавится, если захочет. А если нет – тем лучше. Я не для него это делала. Для себя. Для сына. Потому что я не просила быть сюда принесенной. Я не просила, чтоб меня спасали и ставили в угол.

Про комнаты он там писал? Две комнаты, убрать. Хорошо. Я убрала – на кухне, потому что я здесь готовила, потому что я уважаю чистоту. В нашей спальне – потому что там спит мой сын, потому что там моя тишина и мое спокойствие. В его комнату не сунусь. Пусть тонет в своей пыли и одиночестве, пусть у него хоть тараканы маршами ходят по тумбочкам. Я не из тех, кто будет подтирать за мужиком, который думает, что добром его забота называется.

Он думает, я прогнусь? Он думает, я стану той Катькой, что бегала за ним по дворам, верила в его «все будет», прощала каждую тупую ошибку, надеялась, что хоть кто-то в этом дерьмовом мире скажет – держись, я рядом? Пусть думает. Пусть играет в начальника, я посмотрю, как долго продлится его спектакль. Но если он хочет меня сломать – пусть сначала попробует уговорить стены. Я уже падала, но этот раз – не для него.

Я только подняла чашку ко рту, как дверь хлопнула – резким, уверенным звуком, как выстрел. Сердце дернулось, пальцы чуть не выронили фарфор. Быстро. Он так рано вернулся с работы? Я сжалась в ожидании – и не потому что боялась. Просто… просто каждый раз, когда Леша входил, воздух в квартире сжимался, уплотнялся до состояния бетона, и дышать становилось тяжело. Я подняла взгляд и тут же наткнулась на его: холодный, прищуренный, из тех, которые ничего не прощают. Он скинул пальто, как солдат шинель, небрежным движением – и уголок губ дернулся в кривой, почти издевательской ухмылке.

– Если мне не изменяет память, в записке было написано «пюре с котлетами», а не гречка с тушенкой. – Он еще даже не зашел на кухню, а уже нес приговор. Я сделала глоток чая и, не меняя выражения лица, бросила:

– Мне показалось, там было слово «гречка».

Он сделал пару шагов, заглянул в кастрюлю и усмехнулся. Профессионал, черт бы его побрал. Нос, как у ищейки. Видимо, в КПЗ оттачивают не только силу удара, но и обоняние.

– Дай угадаю, ты убралась на кухне и в комнате, где спишь с сыном?

Я вскинула на него глаза. Улыбка на его лице была слишком самодовольной, слишком спокойной. Он знал. Знал, что я не стану на четвереньках ползать по всей квартире по его прихоти. Просто проверял, как далеко я готова зайти.

– В записке не было уточнения, какие комнаты. – Я тоже улыбнулась. Ядовито. – Так что формально – все по инструкции.

Он сел за стол. Белая рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами, закатанные рукава – образец ледяной, циничной уверенности. Смотрел на меня, как на подчиненную, как на шахматную пешку, которая вдруг попыталась пойти по диагонали.

– Работа выполнена процентов на семьдесят. Слабовато, Катя. – Голос у него был почти ленивый, но за этим спокойствием ощущалась власть.

Я наклонилась вперед, уперлась ладонями в стол и прожгла его взглядом.

– Гречка, уборка – все сделано. А если ты хочешь, чтобы тебе сервировали строго по меню, заведи себе кухарку с дипломом. Я – не из них.

Он лишь хмыкнул. Спокойно, мерзко и – как всегда – сверху.

– Так у меня же есть ты, Катя.

Я едва не разбила чашку об стол. Сдержалась. Но голос мой стал хриплым от злости:

– Я тебе не прислуга.

– Нет. Ты – человек, который получил крышу над головой и деньги за работу. – Он встал, выпрямился, подошел ближе, и я почувствовала, как пахнет его кожа после улицы, после сигарет, после чужого мира, из которого он вернулся – и принес с собой холод.

– Пока что ты живешь у меня, Кать. Пока что ты – часть моей системы. А в ней все работает четко. Гречка – не по плану.

Он заварил себе чай, налил в кружку. Сел за стол как король на трон. Он смотрел, и его глаза сверлили, будто выискивали в черепе трещину, слабое место, точку давления. Смотрел так пристально, что в комнате стало душно, как будто змея шипела под столом, и воздух стал вязкий, с привкусом беды. Я не выдержала, отставила свою чашку и уже шагнула прочь, чтобы уйти, выскользнуть, как пар, как мысль, как слабость, но он остановил меня, голосом, будто рывком за волосы:

– Постой. Есть один вопрос, который не дает мне покоя.

Я развернулась, бровь взлетела вверх, губы растянулись в беззвучное “серьезно?” Один? У него, блядь, один вопрос? У меня в голове миллион, они скачут, как черти на панихиде, и все без ответа, а он сидит и не может спать из-за одного единственного. Я скрестила руки на груди, скользнула взглядом по нему, прикусила язык, чтобы не сорваться. Он отставил чашку, приподнял подбородок, напряг челюсть – собирался с духом или просто театральничал, не знаю. И тогда, спокойно, без пафоса, как будто спрашивал, сколько сахара я кладу в чай, он произнес:

– Какая у Леши фамилия?

Губы дернулись, так хотелось усмехнуться в лицо. Вот и понеслось. Вот теперь посмотрим, кто кого нагнет. Я подошла ближе, наклонилась, уперлась ладонями в спинку стула.

– У него моя… девичья фамилия, – выдала я с наигранной неуверенностью, специально, чтобы в душу капнуло, чтобы кровь в жилах зашевелилась, чтобы воображение дорисовало остальное.

Он медленно кивнул, губы чуть дернулись.

– Алексей Румянцев?

Я уже открыла рот, как он продолжил, жестко, уверенно, будто приговор озвучил.

– Будет Громов.

Щелк. Внутри меня все обвалилось. Мне показалось, что у меня глаз дернулся. Нет, не показалось. Я чувствовала, как тик пробежал по щеке, как сердце в пятки ушло, как под ногами трещит.

– Не будет, – процедила я сквозь зубы, почти не шевеля губами, потому что мне казалось, если я сейчас вдохну – взорвусь. – Меня вывернет наизнанку, если рядом будут находиться два Леши Громовых.

Он хмыкнул. Улыбнулся даже. Скотина.

– Что ж ты тогда его назвала так? – театрально покачал головой, будто в классе пятерку не поставили.

Я сквозь эту натянутую маску выдавила ухмылку, холодную, как у хирурга на вскрытии.

– Будет Лешей Лебедевым. Прям завтра пойду и сменю ему фамилию.

Ах, его лицо. Его лицо в эту секунду – это был шедевр. Расширенные зрачки, подбородок чуть дернулся, уголки губ опустились, дыхание сбилось. Уж я-то знала – он бешен.

– Ох, как не советую тебе даже думать о попытке это сделать, – хрипло, будто через песок прошептал он, смотря прямо в меня, как в расщепленный кусок собственной души.

Вот так? Запрещает? Команды раздает? Ты кто, блядь, такой?

– Да? И что же ты мне сделаешь? – выдохнула я, глядя в упор.

Глава 16

Катя

Он напрягся, как перед дракой.

– Не выводи меня, Катя.

От этих слов мурашки полезли по позвоночнику.

– А то что? – добивала я его, будто ножом ковыряя.

Он медленно выпрямился.

– Поменяю и твою фамилию на Громову. И поверь, со своими связями и документами я это легко сделаю.

Тут меня прорвало. Стану Громовой? Его? Никогда. Не сдохну – задушу. Я в ярости повернулась, пошла к холодильнику, потому что знала: сейчас, сейчас будет точка. На холодильнике лежала папка, документы, его бумажки, все, что он так хранил. Я вытащила, нашла то, что нужно. Пока он сидел и следил, я достала его чтобы он видел, и – разорвала. Медленно. На его глазах. Один раз, второй, третий. В клочья.

– На! Вот твои документы! – процедила я, от злобы аж голос с хрипотцой.

Он дернулся, чуть не подскочил. Переносицу сжал двумя пальцами, будто хотел выжать из себя всю злость.

– И нахера ты, блядь, порвала мое свидетельство о рождении?! – спросил он мрачно, хрипло, как будто сейчас… убьет.

Я дышала тяжело, как после бега, как после побега, как после того, как вырываешься из петли и снова становишься человеком, а не чьей-то вещью.

– Отлично, значит тебя больше не существует БЕЗ СВИДЕТЕЛЬСТВА О РОЖДЕНИИ! – прокричала я, бросая на него клочья бумаги, словно осколки собственной злобы, как будто каждая неровная полоска – это я, разодранная, униженная, вывернутая наизнанку. Он смотрел, как летят эти куски, и будто что-то щелкнуло внутри него, хрустнуло, как кость под каблуком. Глупо? Да, возможно. Но мне нужно было не умно, мне нужно было – чтобы он сгорел, чтобы в его венах зашипела та ярость, которую он прятал за маской ухмылки, за этим своим ледяным спокойствием. Отлично, Леш, раз уж ненавидеть – то до дрожи, до хриплого крика, до срыва, чтоб стены вспотели. Пусть злится. Лучше уж огонь, чем эта его мерзкая тишина, в которой я умираю. Он провел ладонью по лицу, резко, почти со стоном, будто хотел стереть с себя меня.

– Идиотка… мать твою… – выдохнул он сипло, губами, полными презрения.

– Пошел ты, – отрезала я, и в груди у меня будто кто-то сорвал предохранитель.

– Я ж тебя в психушке закрою, чокнутая.

– Себя закрой, козел, – выкрикнула я в ответ, голос сорвался, стал режущим, как стекло, – Видимо мало сидел!

Ой…

– Сука, – выдохнул он и вдруг сорвался с места, как зверь, и я едва успела отшатнуться, как он уже был рядом. Я вскрикнула – не от страха, от шока, от того, как резко он оказался вплотную, и как будто в этой близости что-то взорвалось между нами. Он схватил меня, я закричала, вцепившись в его рубашку, а он уже поднял меня, перебросив через плечо, как вещь, как пакет с нервами, как трофей, и пошел – быстро, тяжело, не оборачиваясь, не разговаривая. Его рука врезалась в мои бедра, крепко, уверенно, удерживая меня вверх ногами, и от его ярости воздух вокруг стал плотным, как пар в котле.

– Не трогай меня! – кричала я, барахтаясь, – Отпусти, придурок! Ты с ума сошел?!

Он прошел по коридору и скинул меня на что-то мягкое – я с глухим стуком рухнула задницей вниз, тяжело дыша, ошарашенная, с колотящимся сердцем. Я подняла глаза – кровать. Кровать. Черт. Я не успела даже выдохнуть, как он навалился сверху, перевернул меня на живот, как куклу, без сопротивления, так резко, что воздух вышибло из легких. Я вскрикнула, но он уже прижимал меня к матрасу, всем телом, так что я чувствовала каждую жилку его груди, каждый нерв в его пальцах. Его рука скрутила мои запястья за спиной, а вторая легла на затылок, мягко, но сдавливая, как будто говорил этим: не дергайся. Я задыхалась, не от боли – от близости, от пульса, что бил в ушах, от дыхания, что спускалось по моей шее, от ярости, что превращалась во что-то другое, горячее, низкое, опасное.

Он держал меня, будто в плену, своим телом, своим весом, своим дыханием. Я чувствовала, как его грудь поднимается и опускается, как этот ритм пробивается сквозь меня, пробирается в позвоночник, как дыхание его щекочет шею, оставляя на коже следы, будто ожоги. И вдруг – кончик его носа коснулся моей шеи, прошелся по венке, еле-еле, почти невесомо, как будто он не человек, а тень, призрак, который все равно сильнее живых.

– Думаешь, ты мало дерьма принесла мне? – тихо и хрипло спросил он, и голос его пронесся внутри меня, как дрожь, как выстрел с глушителем, и от этих слов я вздрогнула сильнее, чем если бы он ударил. Его рука все так же сжимала мои запястья за спиной, сильно, как капкан, будто если отпустить – я убегу, исчезну, сотрусь, и тогда он уже никогда не соберет меня обратно. А потом – как лезвие по коже – холодная колючая боль, но не от пальцев, не от прикосновений, а от слов, острых, как гвозди.

– Не провоцируй меня используя фамилию того ублюдка, – процедил он, так тихо, будто вставлял лезвие между ребер, – это плохо закончится. Только для тебя.

Больно? Что-то внутри меня сжалось? Может. Только я уже не чувствовала, я сгорела раньше.

– Убьешь меня? – спросила я так же холодно, и голос мой прозвучал, как нож, воткнутый в лед. И тогда его рука, лежащая на затылке, резко сжала волосы, будто хотел вырвать не прядь, а воспоминание, прошлое, весь наш с ним пиздец. – Сука ты, Катя, – зарычал он у самого уха, – неблагодарная, упрямая сука. Я сжалась, но не от страха – от боли, от того, как его слова били сильнее кулаков, точнее. Я молчала, потому что знала: если сейчас заговорю – заплачу. А слезы – это слабость.

– Думаешь, это была любовь? – продолжил он с тем же хрипом, в котором плескалось все: и злость, и страх, и отчаяние, – Нет, мне просто захотелось трахнуть молодую училку. Это был импульс, похоть, мимолетная слабость. Но раз так получилось, что от нее у меня теперь ребенок, я, сука, буду его воспитывать. И ты, блядь, не посмеешь мне запретить.

С этими словами он резко отпустил меня, будто выкинул, будто выдохнул и решил больше не дышать. Я осталась лежать, не двигаясь, все еще прижатая к подушке, как к земле, как к гробовой крышке, в которой не хоронят – спасаются. Я дышала тяжело, рвано, и только сила воли сдерживала эти чертовы слезы, которые жгли горло, но не должны были пролиться.

Просто импульс… похоть… трахнуть училку… вот оно, да, вся наша история, сжатая до одного глагола. Ком встал в горле – тугой, горький, я сглотнула но он не ушел, расползся по трахее, прижался к голосовым связкам, заставляя молчать. Никогда не любовь – просто юношеский угар, похвастаться пацанам. И теперь спустя годы, он швыряет в меня это признание. Как кирпич в лицо, даже не задумываясь.

Леха

Я вышел из подъезда, прикурил на ходу и чуть не сломал зажигалку пальцами. Так сжимал, что пластик треснул. Дым застревал в легких, будто организм не справлялся с эмоцией, которую я сам толком не мог назвать. Бешенство, наверное. Тупое, вязкое бешенство, которое лезет под кожу, свербит за глазами, скребется в висках. Хочется просто взять и вмазать кулаком в первую же стену, пока не станет легче. Но, сука, не становится. Я думал, меня ничего не пробьет. После всего. После зоны, после драк, после гнили, что пришлось разгрести. Но вот она – Катя. И все. Крышу рвет, как в первый раз, когда мы только встретились. Только теперь все не сладко, не романтично. Теперь между нами – года. Тюрьма. Молчание. И Леша.

Да, блядь. Леша.

Мой ли? Она зубами держится за свою ложь, цепляется, шипит, извивается, а я смотрю и понимаю – боится. Боится, что я разнесу ее жизнь, как в тот вечер разнес Гену. И ведь правду боится, что самое смешное. Потому что я не собирался разносить ничего. Я бы просто был. Рядом. Но нет. Катя как всегда – упертая, как танк, и такая же ранимая, как тогда. Только теперь она это прячет под злобой, под язвами, под напускной гордостью, как будто это ее спасет.

Сука. Я ее защищал. Я кровь пролил за нее. За то, чтобы с ней ничего не случилось. За то, чтобы этот гондон не трогал ее даже взглядом. Я не думал, не считал, не жалел. А теперь она смотрит на меня так, будто я угроза. Будто я тот, от кого нужно прятать ребенка. Мой ли он, не мой – да хер бы с ним, я б все равно был рядом. Просто потому что это она. Потому что я не умею по-другому.

Ну раз она у нас такая гордая сука – пусть катится. Принцесса на горошине, мать-героиня, мраморная статуя с нервами из стекла. Пусть живет в своем ледяном замке, где каждый шаг – от злости, а каждое слово – с ядом. Я не собираюсь больше пробиваться в ее ад. Пусть дышит своим одиночеством, если ей там легче. Мне сейчас важен не ее гонор. Мне нужен пацан. Мой. Маленький Леша. Мой сын. Все. Точка. Остальное – шум, грязь, прошлое, что уже не отмыть. Но его – вытяну. Вытащу из ее паранойи, из этого «не твой» – сделаю так, что сам будет знать, чье у него сердце в груди.

Я зашел в игрушечный, как в храм. Машины – все, что блестит, на батарейках, со звуком мотора, танки с башнями, что вертятся, солдатики, чертовы пистолеты с патронами-пулями, наборы конструктора – все, что бьет по глазам мальчишеским восторгом. Я грузил все в тележку, как будто собирался подкупить собственную вину. А может, так и было. Но это был мой способ. Я привез это все, закинул на заднее сиденье. И поехал за ним.

В садике меня уже знали. Молодая воспитательница – миленькая, с губами, как у актрисы из кино, улыбнулась, челку поправила, голосом таким залилась. Только я на такие финты уже не ведусь. Было. Знаем. Отдал честь глазами, сказал зачем пришел, она кивнула, подозвала его.

Он вылетел в коридор, как пуля – щеки алые, глаза светятся, рот до ушей. Мой. Черт подери, вот он – мой.

– А где мама? – спросил, заглядывая за плечо, будто я спрятал ее в кармане пальто.

– Мама дома, ждет тебя. А еще тебя ждут подарки. – Я сказал это спокойно, но внутри все сжалось.

Он засветился. Не просто улыбнулся – засиял так, что в горле защекотало. Вот тебе и вся благодарность, весь смысл жизни. Он. Вот такой – в носках разного цвета, с царапиной на подбородке и золотой улыбкой до небес.

– Любишь подарки? – спросил я, чувствуя, как голос предательски дрогнул.

– Да! Да! Я люблю много подарков! – закричал он, прыгая на месте.

Мы вышли, я открыл дверцу машины, он залез назад, и… замер. Глаза округлились, пальцы потянулись ко всему сразу. Он шептал: «Вау… это мне?», рассматривал каждую коробку, каждую мелочь, как будто это были сокровища. Щеки у него горели, нос блестел от счастья, он трогал, тискал, сравнивал, оживлял. Он говорил без остановки: про то, что танк будет биться с машиной, про то, как один солдат спасет всех, и что это будет его папа-солдат. Я усмехнулся. Не удержался. Губы дрогнули сами собой. Эта улыбка – не потому что весело, а потому что впервые за долгое время боль отступила. И вместо нее в груди стало тепло. Настоящее. Как от костра на морозе. И я подумал: да пошло оно все. Если ради этого момента пришлось пережить все то дерьмо – значит, не зря.

– Дядя Леша… – прозвучало это тихо, неуверенно, и внутри у меня будто что-то хрустнуло. Я перевел взгляд с дороги на него, на это лицо, полное какого-то чертовски честного ожидания, и хотел было хмыкнуть, спустить все на шутку, но нет.

– Давай без "дядя", – сказал я мягко, почти шепотом, будто боялся спугнуть эту крохотную близость, что вдруг возникла между нами. Он кивнул, глядя в окно. Несколько секунд молчания, и тут – его голос, с той самой щемящей детской грустью, от которой у меня пересохло в горле.

– Леша… а ты нас не выгонишь? Мы можем прям всееегда с тобой жить?

Он даже не смотрел на меня. Сказал это, будто сам боялся ответа. Будто уже знал, как это – когда тебя выставляют за дверь без объяснений. Будто привык быть чемоданом без ручки, куском ненужного багажа в чужой жизни. Я сглотнул, сжал руль так, что костяшки побелели. Адреналин качнул в висках. Какого черта ты, мелкий, спрашиваешь такое? Кто тебя заставил почувствовать, что вы здесь не навсегда? Катя? Или жизнь?

– Я вас и не выгоняю, мелкий, – выдохнул я, стараясь говорить ровно, спокойно, но сам чувствовал, как голос садится, будто трескается на краях. – Пока Катя… пока твоя мама не решит уйти. Снова.

Вот и вырвалось. Я даже не знал, зачем добавил это. Зачем подкинул в это чистое детское сердце вот такой гвоздь. Может, чтобы не казаться сказочным папочкой. Может, потому что горло сдавило от собственного страха. Она уже уходила. Бросала. И с собой забрала все – включая этого пацана, который теперь сидит рядом, как часть меня, оторванная, но не забытая.

– Мама сказала, что ей нравится у тебя, – сказал он вдруг с какой-то такой наивной искренностью, что я на секунду перестал дышать. – Она так долго спала, что мы чуть садик не проспали!

Я повернулся к нему и улыбнулся. Настояще. Без фальши. – Правда?

Он кивнул с важным видом, потом снова стал серьезным. – Да. Она ооочень много работала и почти не спала.

Я это знал. Видел.

– Я хочу, чтобы мама чаще улыбалась, – прошептал он. – В последнее время она это редко делает.

Все. Хватило. Как будто вынул сердце и сжал его в ладошке. Мелкий, ты сам не понимаешь, что делаешь. Я отвернулся к окну, сжал зубы. Молчал. Потому что хотел заорать. Хотел выругаться, как в подворотне, ударить кулаком по рулю. Катя сама не дает себе быть счастливой. Прячется за страхом, за этим вечным «я сама».