Текст книги "Бандитская любовь. Зареченские (СИ)"

Автор книги: Ульяна Соболева

Соавторы: Мелания Соболева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 29

Катя

Я поправила юбку, натянула кофту на плечи, стараясь привести себя в порядок, и пересела на переднее сиденье. Он завел машину, и мы поехали дальше, в липкой тишине, от которой звенели уши. Это было не то спокойное молчание, когда слова и не нужны, а чужое, неловкое, будто мы дети, что стыдятся собственного греха. Только это был не поцелуй украденный за углом, а жесткий, дикий секс, от которого у меня до сих пор тряслись пальцы. И что сказать? Спасибо за оргазм? Я давно такого не чувствовала? Смешно. Жалко. Горько. Я краем глаза смотрела на его профиль – четкая линия скулы, сжатая челюсть, взгляд вперед, будто я пустое место. А мне хотелось просто обнять его. Сердце сжалось от этой мысли, как будто в него вбили гвоздь. Хотелось поцеловать, прижаться к нему, взять за руку, почувствовать тепло, знать, что он рядом и останется. Но я молчала. Потому что я боялась. Я бы рассказала ему про Андрея, про ту гребаную тень, что снова нависла над моей жизнью, но что если все повторится? Что если он снова сорвется, убьет ради меня? Он ведь уже сел из-за меня – пусть срок был не самый большой, но все равно это было клеймо, и он его несет. Я не переживу, если он снова вляпается в кровь из-за меня. И в то же время я знала – нашему сыну грозит опасность, и Леша должен знать. Я не могу быть в этом одна. Но как же страшно. Я снова посмотрела на него. Почему он такой красивый, будто сошел с обложки, а внутри – камень, холод, злость. Ах, Леша… почему все так. – Леш, – едва слышно позвала я. Его пальцы крепче сжали руль, костяшки побелели. – Это ничего не значило, да? – хрипло, почти насмешливо сказал он, не глядя на меня. Мои брови взлетели вверх. – Что? – Ну ты ведь именно это хотела сказать, нет? Было бы в твоем стиле. – Его голос звучал так, будто каждое слово – удар. Ну почему он такой? Почему каждую секунду он ранит меня, а я все равно хочу держаться за него. – В моем стиле? С чего вдруг это в моем стиле? – мой голос дрогнул, и нежность, что была мгновение назад, испарилась так же быстро, как появилась. Снова холод, снова ледяная стена между нами. – Потому что из нас двоих это ты та, что постоянно дает заднюю, – его губы искривились в усмешке, глаза сверкнули мраком. – Стоит только запахнуть жареным, и ты первая бежишь.

Он говорил так, будто решил ударить первым. Напасть на опережение. Будто ждал, что именно это я и скажу. Или… хотел, чтобы я это сказала. И от этого было еще больнее.

Возможно, стоит отложить разговор про Андрея до дома. Не время, не место. После его слов я и думать об этом не могла, внутри все перекрутилось, сжалось в комок. Я сжимала края юбки, ногти впивались в ткань, и все же выдохнула:

– Нам нужно это обсудить…

– Что обсудить? – его голос был холодный, как сталь, будто мы говорили не про нас, а про прогноз погоды.

– То, что только что произошло, – едва слышно сказала я, и в этот момент он фыркнул.

– Называй вещи своими именами. Мы сняли напряжение, трахаясь на заднем сиденье. – Сказал спокойно, почти безразлично, как будто речь шла о сделке на рынке.

У меня загорелись щеки, горло пересохло. Сняли напряжение. Вот так, просто. Как будто я для него – способ выдохнуть после тяжелого дня.

– Ты ненавидишь меня, – вырвалось у меня вслух, и я даже сама удивилась, насколько тихо и в то же время отчетливо прозвучали мои слова.

Он не повернул головы, не посмотрел на меня, взгляд был устремлен в дорогу, будто меня вообще не существовало рядом. Говорил со мной с тем же холодом, как говорят с чужой женщиной, с той, кого снял на ночь и уже не помнит ее имени.

Я уставилась на его шею. Вена под кожей наливалась кровью, пульсировала, предательски выдавала то, что за его спокойствием скрывался бурлящий, чертов ад. Машина чуть ускорилась, двигатель зарычал, и я невольно вжалась в кресло, но через пару мгновений он резко сбросил скорость. Он будто удерживал себя, держал за горло собственный гнев.

И тишина. Только рев двигателя, только мое сбивчивое дыхание и гул крови в ушах. Я ждала хоть какой-то реакции, хоть одного слова, хоть намека, что я ошибаюсь. Но он молчал.

Через несколько минут машина остановилась.

– Мы приехали, – сухо сказал он.

Я повернула голову к окну и увидела перед собой шестиэтажное серое здание. Мы приехали забрать Лешу. И он так и не ответил. Не сказал ни «да», ни «нет». И этим молчанием он подтвердил мои догадки.

Леха

– Эти черти кружляли вокруг северного района Зареченки, – сказал Костя, затягиваясь сигаретой. Дым вырывался из его рта ленивыми клубами, но глаза были внимательные, цепкие, будто он снова стоял не в этой тесной комнатухе, а на улице под фонарями, где каждое движение могло решить, кто уйдет на своих двоих, а кто – в мешке. Он листал измятые бумажки, исписанные кривыми схемами и стрелками, словно школьные конспекты, только вместо формул – фамилии, прозвища и черные пятна на карте района.

– Как в старые добрые, – протянул Серый, откинувшись на стул. Он сложил руки на груди и щурился, как будто смотрел сквозь стены. – Псы всегда держатся за свою территорию.

– Думаешь, это те же? – спросил я, наклонившись ближе.

– Не все, – покачал головой Костя. – В девяносто первом их разогнали лифицкие. У них тогда крыша поехала, хотели объединиться в общак, но вместо дисциплины там началась вакханалия: резня, пьянь, каждый второй пытался доказать, что он пахан. Они жрали друг друга, как стая собак. Быстро все развалилось. Но я уверен, что несколько из них все же прилипли к северным, те выживальщики всегда как тараканы.

Я хмыкнул. Про эти войны я слышал краем уха, но никогда не вникал. Меня в то время гнобила своя реальность, своя тюрьма, свои долги. Район жил сам по себе, я – сам по себе. Но теперь это прошлое снова выползло наружу, как гниль под слоем асфальта.

– Мне нужны имена, – сказал я, потерев лицо ладонями. – Не стрелочки, не догадки. Имена тех, кого вы видели или слышали.

– Имена… – протянул Серый, ухмыльнувшись. – Ты ж понимаешь, что их все равно пол-Зареченки только по кличкам знает. Легче уж погоняла.

– Ну так погоняла, – резко бросил я, чувствуя, как внутри нарастает злость.

Злость не только на них, на этих ублюдков, что снова полезли в мою жизнь. А на себя. Потому что пока они чертили эти схемы, я думал не о врагах, а о ней. Сука, о ней. О Кате. Мне мало ее. Мне мало того, что случилось в машине. Мне нужно больше – каждую секунду, каждый взгляд, каждый стон. Я прокручиваю в голове ее дыхание, ее тело, и у меня в штанах тут же становится тесно. Я сижу, слушаю Костю, а член дергается, как бешеный, от одного воспоминания. Это сводит с ума.

А больше всего убивает даже не это, а то, что нас ест изнутри – разговоры. Ее слова в машине до сих пор стоят в ушах. Я даже не знаю, что она хотела обсудить. Но первая мысль была – она назовет все ошибкой. Она этого не сказала. Но я разозлился, как последняя тварь. Потому что сам боялся услышать то, что и так чувствовал. Потому что хотел схватить ее за руку и никогда не отпускать. Но знаю – она этого не позволит.

"Ты ненавидишь меня" – ее последние слова. Они врезались под ребра. Если бы я мог взорваться тогда – я бы разлетелся на куски. Ненавижу? Да я, сука, все сделал, чтобы она была у меня на глазах каждый день. Да я не могу трахнуть других, потому что у меня не встает на них. Ненавижу?!

– Ну, смотри. Из погонял… – начал Костя, и я вынырнул из своих мыслей.

– Чайник. Помнишь такого? Шкет, который ходил зимой сразу в двух шапках, и рожа у него всегда красная, будто пьяный вусмерть.

Я кивнул. Помнил. Туповатый, безобидный, но все равно при своем стаде.

– Дальше… Ростик Медведь.

Я пожал плечами. Пустота. Тогда он был тенью, шел за старшими, не высовывался. Таких сотни.

– А ну и… Хирург.

Тишина. Слово врезалось, как нож.

Я поднял глаза на Костю. Лед.

Хирург.

Погоняло, которое нельзя было произносить спокойно. Слишком много за ним стояло. Кровь, страх, грязь. Человек, которого мы знали не по слухам, не по чужим рассказам, а слишком близко. Ближе, чем хотелось бы.

В горле пересохло. Я сжал кулак, костяшки побелели.

Глава 30

Леха

Я не знал, что этого ублюдка выпустили. Хирург. Отбитый наглухо, напрочь поехавший, у которого за спиной тележка судимостей и не одна – за все, что только можно представить: резня, грабежи, налеты, угрозы, похищения. В его досье можно было писать учебники по тому, как ломают людские жизни, и при этом эта сука сейчас на свободе. Сидит где-то, дышит, пьет свой самогон и строит планы, пока нормальные люди – кто еще остался жив – шарахаются по углам и ждут, когда эта мразь снова полезет им в глотку. И ох, как я уверен, что одна из моих проблем на сегодняшний день – именно он.

Слишком много совпадений. Угроза с мясокомбинатом, пацан с ножом, что накинулся на меня, чьи глаза говорили, что он готов на все. Подставы, странные тени за спиной, то, как город будто начал шептать мое имя снова. Все нитки, тянущиеся к одному клубку. Его почерк. Его грязные руки.

И я нутром чувствую – у него есть что-то на меня. Что-то, что он бережет, как козырь. Еще с тюрьмы. Потому что Хирург слишком хорошо знал меня. Слишком, блядь, досконально. От "а" до "я", как будто досье на меня вел. Всю мою биографию, все мои косяки, с кем общался, где спотыкался, какие дыры в броне. Я тогда еще думал: случайность? Хрен там. Подозревал всегда, что его посадили в то же крыло не просто так. Слишком часто он был рядом, слишком вовремя под руку попадался, слишком пристально смотрел. У него глаза были, как у хищника, что не торопится – просто изучает добычу, потому что уверен, что все равно сожрет.

Но что, мать его, ему нужно от меня сейчас? Чего он добивается? Почему снова вылез? Каким дерьмом я намазан, что эта муха не отлипает? Я не знал. Понятия не имел.

* * *

Кабинет Атамана встречал меня, как всегда, смесью табачного дыма, коньячного перегара и чужих бабских духов, что въелись в диваны и ковры, как плесень. Я кинул на стол папку с именами, и на самом верху, как черная метка, лежало одно – Хирург. Атаман прищурился, взял листок, прочитал и ухмыльнулся так, будто его собственные мысли вернулись к нему из прошлого.

– Ну вот и выкопали, – сказал он, раздавив бычок в пепельнице, полной таких же обугленных окурков. – Эту падаль я с восьмидесятых помню.

Я скрестил руки на груди, глядя на него внимательно.

– Расскажи.

Он хмыкнул, налил себе коньяку, выпил залпом, и только потом заговорил:

– В восемьдесят пятом он еще пацаном был, но уже тогда все говорили: башкой двинутый. Сначала шнырь, потом подсел на резню. Ему нож дай – он рад. Было два таких случая. Один в порту: завалил сторожа только за то, что тот не дал ящик с коньяком стащить. Второй – на танцах в клубе. Кто-то посмотрел на его телку не так. Он резанул парня прямо посреди танцпола, так что народ по углам попрятался. У него с детства кайф – резать. Не просто убить, не просто ударить. Нет. Его заводил момент, когда человек понимает, что ему пиздец, и начинает захлебываться своей кровью.

Атаман тяжело выдохнул, но в глазах плясали угли воспоминаний.

– Мы с ним еще в те времена начали вражду. Он тогда пытался пролезть к нам, в общак. А я его оттолкнул. Сказал, у нас свои порядки, для таких отморозков места нет. Вот с тех пор он меня терпеть не может. И, судя по всему, тебя теперь приплел к своим тараканьим играм.

– Думаешь, он сейчас все это двигает? – спросил я, чувствуя, как злоба внутри поднимается.

– Уверен, – кивнул Атаман. – У него есть зубы на всех, кого он считает виноватыми в том, что его не пустили в нашу систему. Он человек обиды, понял? Он живет только местью. Если взял в голову, что ты ему что-то должен, будет жрать тебя годами. Даже если это у него в голове выдумано.

Я сжал кулак на колене, кости хрустнули.

– Значит, пора его похоронить окончательно.

Атаман ухмыльнулся, но в его улыбке было больше тьмы, чем радости.

– С таким, Леха, аккуратно. Хирург не тот, кто на рожон лезет. Он как крыса – из углов, из подвалов, через людей, через тени. Он в лицо может и не появиться, а все равно тебе жизнь перевернет.

Я наклонился вперед, заглянул ему прямо в глаза.

– Ну ничего. Крыс тоже травят.

Атаман затушил сигарету, встал из-за стола и лениво махнул рукой в сторону двери. Через пару секунд в кабинет зашла женщина – лет тридцать, не больше. Черная рубашка сидела на ней, как влитая, широкие шелковые брюки струились при каждом шаге. Волосы собраны в строгий хвост, лицо спокойное, без улыбки. Взгляд ровный, холодный, будто она сюда пришла не работать, а выносить приговор.

Я скользнул по ней глазами, равнодушно, думая, что очередная из его баб. На первый взгляд – та же категория, что и те, что валяются у него по диванам, только без яркой помады и дешевых улыбок. Я хмыкнул и посмотрел на Атамана, мол, что за цирк.

– Знакомься, – сказал он, кивнув в ее сторону. – Это Лиза.

Я поднял бровь, не двигаясь.

– И?

– И она теперь твоя напарница, Леха, нравится тебе это или нет. – Он налил себе коньяку, сел обратно, отпил и усмехнулся. – У Лизы опыт работы с оружием, да и башка варит лучше, чем у многих моих бойцов. Но главное даже не это.

Он сделал паузу, разглядывая, как я скривился.

– Хирург видит все. У него свои крысы в каждом углу, свои глаза на каждом перекрестке. Ему нужно подсунуть картинку. Он должен видеть тебя с ней.

Я сжал зубы.

– Нахрена?

– Чтобы он купился. – Атаман прищурился. – Ты для него – мишень. Но мишень должна быть в движении. Увидит, что ты не один, что рядом женщина, подумает, что ты расслабился, отвлекся. Он любит играть на слабостях. И тогда мы поймаем его на живца.

Я перевел взгляд на нее. Лиза стояла прямо, ни разу не отвела глаз, держалась не как девка, а как солдат. В ее холодном взгляде было что-то из тех, кто уже не раз видел кровь и чужие смерти.

– Агент, – сказал Атаман спокойно. – Она работала под прикрытием, вытаскивала людей из дерьма, когда казалось, что выхода нет. С тобой она будет не как хвост, а как правая рука. И оружием владеет не хуже тебя.

Я скептически усмехнулся.

– Ты серьезно, Атаман? Думаешь, какой-то бабой можно прикрыть мою спину?

– Я не думаю, я знаю, – отрезал он. – Она не просто баба. Она знает, как работает мозг таких, как Хирург. Ты слишком горяч, Леха, а она холодная. Там, где ты полезешь грудью, она сделает шаг назад и заметит, что вокруг еще трое с ножами. Вдвоем у вас есть шанс. Поодиночке – нет.

Я снова посмотрел на нее. Лицо каменное, глаза будто насквозь смотрят. Не дрогнула, не отвела взгляд, не обиделась.

– Ну и? – спросил я хрипло. – Что дальше?

Атаман ухмыльнулся.

– Дальше вы вдвоем начинаете работать. Схема простая: Хирург должен видеть, что ты с ней. Должен поверить, что она твоя слабость. На деле – она твой нож за пазухой. И когда он решит, что поймал тебя на крючок, мы поймаем его.

Я откинулся на спинку кресла, закурил и, выдыхая дым, сказал:

– Что значит моя слабость? – рыкнул я, чувствуя, как злость поднимается от желудка к горлу. – Ты хочешь, чтобы мы играли на публику? Влюбленных, блядь? – сказал я с таким отвращением, будто только что укусил тухлое мясо.

Атаман даже бровью не повел. Он сделал затяжку, медленно выпустил дым, и только потом, спокойно, как будто говорил с пацаном, что не дорос до его уровня, ответил:

– Я не прошу вас трахаться и лизаться в переулках. – Его голос был ровный, без эмоций, но от этого еще более режущий. – Никто не заставляет тебя устраивать любовные сцены. Но вы должны выглядеть вместе. Не в этих стенах, не только здесь, а за пределами. В людных местах, там, где у Хирурга глаза. В кафе, у магазина, на улице. Ты понял, о чем я?

Я сжал кулаки так, что костяшки побелели. Слово «вместе» звучало, как издевка.

– Хочешь превратить это в спектакль? – спросил я, уже тише, но с таким холодом, что воздух в кабинете будто сгустился.

– Нет, Леха, – Атаман поставил бокал на стол, наклонился ко мне. – Я хочу, чтобы Хирург поверил. Поверил, что у тебя есть то, за что можно дернуть. Что у тебя есть точка, в которую можно бить. Только так он выйдет из своей норы.

Лиза, все это время стоявшая молча, наконец заговорила, ее голос был низким, спокойным, но в нем чувствовалась сталь:

– Это не спектакль. Это работа. Если я должна быть рядом с тобой на улице, я буду. Если нужно улыбнуться тебе в ответ – сделаю.

Я медленно повернул к ней голову и посмотрел прямо в глаза. Она не дрогнула. Ни тени страха, ни фальши. Только холодная решимость.

Я раздавил бычок в пепельнице, сжал зубы и посмотрел прямо в глаза Атаману.

– То есть ты думаешь, что этот ублюдок до сих пор не высек, что я живу с женщиной и ребенком? – каждое слово давил, как пули сквозь зубы. – Может, мне стоит за них переживать, а не за себя?!

Атаман спокойно откинулся в кресле, скрестил пальцы на животе и усмехнулся, будто я сказал что-то наивное.

– Вот именно, Леха, – протянул он с холодной усмешкой. – Так даже лучше.

Я прищурился, готовый сорваться, но он поднял ладонь, опережая мой взрыв.

– Пойми, Хирург работает только на том, что его интересует. Для него семья – это скучно. Это бытовуха, грязное белье, его это не заводит. Он любит охоту, понимаешь? Ему нужен вызов. Женщина в доме и ребенок на соплях – это для него фон, не более. Но вот любовница, которая появилась ниоткуда, с которой ты мелькаешь на виду, вот это уже приманка. Он заинтересуется. Он начнет рыть. Выяснять, чтобы и разрушить твою жизнь. А как только он сунется – мы его и схватим.

Я сжал кулаки до боли, пальцы хрустнули.

– Ты хочешь сказать, что если он решит влезть в мою жизнь, то лучше, чтобы видел меня с чужой бабой, чем с Катькой?

– А ты сам подумай, – хрипло ответил Атаман, наливая себе еще коньяка. – Он не дурак. Он знает, что ты можешь прятать настоящую слабость. Так мы ему ее подсовываем, в красивой упаковке. Он вцепится в Лизу зубами, поверит, что нашел твое слабое место, а сам в это время подставит спину.

Я закурил новую сигарету, глядя на дым, будто в нем можно было разглядеть ответ.

– Ты играешь с огнем, Атаман.

– А мы всегда играем с огнем, Леха, – ухмыльнулся он, щелкнув зажигалкой. – Разница только в том, кто сгорит первым.

Я кинул взгляд на Лизу. Она стояла неподвижно, руки за спиной, глаза ледяные. Не дрогнула ни разу, даже когда речь шла о том, что ее делают приманкой.

– Ну и что? – сказал я, обращаясь уже к ней. – Не боишься, что тебя сделают мясом?

Она чуть заметно усмехнулась, уголком губ.

– Если я была бы мясом, я бы тут не стояла.

Атаман довольно хлопнул ладонью по столу.

– Вот и все. Решено. Ты работаешь с ней. Хирург должен поверить, что она – твоя слабость. А ты сделаешь вид, что так и есть. И как только он высунет нос, Лиза окажется рядом.

Глава 31

Катя

– Немного левее, левее, – смеясь подсказывала я, наблюдая, как мой Леша, усердно высунув язык, ставит друг на друга разноцветные кубики, будто от этого зависела судьба мира. Башенка шаталась, и я даже сделала шаг вперед, протянула руки, но было поздно – кубики посыпались вниз звонким каскадом.

– Падает! Падает! – весело крикнул он, и сам же расхохотался, как будто это было самое смешное, что можно увидеть в этой жизни. Я сглотнула улыбку, погладила его по голове, чувствуя мягкость его волос.

– Ничего, мы построим новую, – спокойно сказала я.

Но Леша нахмурился, губы сложились в обиженный бантик.

– Не хочу новую, эта была любимая бышинка.

Я чуть не рассмеялась от того, как серьезно он это произнес, будто речь шла не о кубиках, а о настоящем доме, где должна жить его семья.

– А мы построим еще лучше, – тихо успокоила я.

Он вдруг поднял на меня глаза, в которых блеснуло что-то особенное, будто озарение, и сладким голосом, будто проверяя реакцию, спросил:

– А папа поможет нам?

Я замерла. Рука, что все это время гладила его по голове, застыла, сердце на миг перестало биться, а дыхание стало рваным, неровным.

– П… папа? – мой голос предательски дрогнул.

– Да, папа Леша, – уверенно повторил он, даже не заметив, какой хаос вызвал во мне.

Мир внутри перевернулся, будто меня с силой швырнули в ледяную воду и лишили воздуха. Откуда? Как? Я ведь никогда не говорила ему… никогда. Я боялась этого момента, откладывала разговор, считая его слишком маленьким, слишком уязвимым для таких слов. Я не готова была подвести его к мысли, что у него есть отец, а потом снова разбить сердце. Но он… он сам это сказал. Сам сделал выводы? Или Леха… мой Леха, сказал ему? Или ребенок просто видел больше, чем я предполагала, слышал, чувствовал, складывал картинку по кусочкам.

В груди ударилась буря, смешавшая боль, страх и какую-то безумную надежду. Что если он не просто назвал его так, а проверял меня, просил позволить ему это слово? Что если он давно хотел так его назвать, но ждал, как я отреагирую?

Я медленно улыбнулась, хотя губы дрожали.

– Да, малыш… папа поможет построить, – произнесла я.

Леша засиял, так светло и искренне, что я чуть не задохнулась от нахлынувших эмоций. В его улыбке было все: и подтверждение того, что он верил, и просьба о разрешении, и тихая радость, что он угадал?

Я сложила руки на груди, но пальцы дрожали так, будто я только что вышла с допроса, и не знала, куда себя деть. Он назвал его папой. Эти два слова простым детским голосом вырвали из меня больше, чем все крики и ссоры за последние месяцы. Сказал ли он это только мне? Говорил ли так наедине с ним? Я не знала.

Я отошла к окну, распахнула форточку и жадно втянула в легкие свежий воздух. Слишком горячо внутри, слишком тесно в груди. Холод пробрался под кожу, будто хотел успокоить, но лишь сильнее выворачивал. В этот момент у подъезда остановилась черная машина – та самая, до боли знакомая. Сердце болезненно дернулось, в животе завязался тугой узел. Леша.

Я не могу объяснить, что произошло со мной в ту секунду, но будто на мгновение я оказалась дома. Настоящего дома у меня никогда не было – ни с Геной, ни с родителями. Но сейчас… мой сын назвал его отцом, и этот чертов момент сделал что-то с моим сознанием. Может, мы вовсе и не ненавидим друг друга, может, ненависть – это лишь маска, привычка, а правда где-то глубже, там, где слова не нужны, а есть только прикосновения и дыхание. В машине ведь не было только похоти. Я знаю это. Там было больше. Там были чувства, которые мы оба боялись признать. Его руки, его взгляд, его жадный, отчаянный поцелуй. Это было больше, чем просто сорванное напряжение.

И мне вдруг так сильно захотелось, чтобы все оказалось иначе. Чтобы он поднялся домой, и мы вместе строили башенки из кубиков с сыном, смеялись над его серьезными обидами, потом садились ужинать за одним столом, а вечером втроем усаживались перед телевизором, и я засыпала бы у него на груди, чувствуя тепло и уверенность. Господи, как мне хотелось в это верить. Мурашки пробежали по коже от этой картины, от желания, которое я даже себе боялась озвучить.

Но это тепло в следующую секунду сменилось леденящим холодом, от которого меня скрутило изнутри. Леша вышел из машины, обошел ее и открыл дверцу с пассажирской стороны. Изнутри показалась девушка. Я не разглядела ее лица, но видела улыбку – светлую, легкую, искреннюю, такой я давно уже не умела улыбаться. Она поцеловала его в щеку, а он обнял ее и не спешил отпускать, наоборот, держал чуть дольше, чем нужно, медленно, будто нехотя.

Меня затошнило. Я резко захлопнула окно, словно этим могла отрезать себя от того, что только что увидела. Но картинка уже прожглась в глазах, и сердце, только что полное надежд, сжалось до боли, но не окончательной. Нет, смерть была бы милосердием. А это чувство – продолжение пытки. Живи и чувствуй. Чувствуй, как тебе рвут грудь изнутри. Чувствуй, что все хорошее рушится быстрее, чем успеваешь поверить в него.

Почему, когда кажется, что вот-вот станет легче, что жизнь дает тебе шанс, все оборачивается еще хуже? Почему надежда всегда оборачивается ножом в спину?

Я провела усталыми руками по лицу, пальцы словно соскребали не грязь, а то липкое ощущение безысходности, что прилипло ко мне намертво. Может, так и есть – безвыходность. Мы с ним будто замкнуты в этом проклятом круге: шаг вперед, два назад. И в этих рывках, в этих постоянных качелях я теряю себя. А может, он не врал, когда говорил, что все, что случилось между нами в машине, – это просто снятое напряжение, грязный способ выплеснуть накопившееся. Может, и правда, у него кто-то есть. Та, что целует его в щеку, та, с кем он задерживается в объятии. Та, кто для него легче, чем я.

Резкое желание ударило в голову – уйти. Просто уйти. Не видеть его сегодня. Хотя бы сегодня. Дать себе передышку от этой постоянной боли, от сомнений, от чувства, что я всегда лишняя. Я одела Лешу, завязала ему шарф, поправила шапку, и мы вышли во двор.

Воздух был холодный, обжигающий, и этот холод будто немного вытряхнул из меня дурные мысли. Мы не встретили его у подъезда. Не было и машины. Видимо, он решил пойти к той женщине. Снова снять напряжение. Снова получить то, чего я, по его мнению, не могу дать. Злость подступила мгновенно, тяжелой волной. Захотелось кричать, бить стекло, разорвать горло в истерике, но я сжала зубы и удержалась. Между нами ведь ничего нет. Мы не клялись друг другу, не обещали. Никто никому ничего не должен. И все же это знание не облегчало, а только сильнее давило, потому что сердце рвалось на части.

– Мама, смотри! – радостный голосок Леши вывел меня из вязкой тьмы мыслей. Он сорвался с моих рук, побежал во двор, к площадке. Он помчался к качелям и горке.

Я стояла неподвижно, глядя, как мой Леша носится по площадке, радостно смеется, и в этот момент все во мне будто чуть оттаивало. Но вдруг чьи-то сильные руки резко обхватили меня сзади, сомкнулись на животе и прижали к широкой груди. Я резко втянула воздух, сердце ушло в пятки, пальцы сжались в кулаки. Я опустила взгляд и увидела – знакомый перстень, грубая татуировка, черное пальто. Сильное тело, от которого не вырвешься.

– Я ведь просил тебя не шататься по району одной, да еще и с ребенком, – хриплый шепот прямо у уха пробежал током по спине, и кожа покрылась мурашками.

Я хотела сбросить его руки. Эти руки, что еще недавно обнимали другую женщину. Может, только обнимали, а может, и не только. Я схватилась за его запястья, пытаясь убрать их с себя, но он даже не шелохнулся, наоборот, прижал меня сильнее, так что дыхание перехватило. Его грудь плотно уперлась в мою спину, и в следующее мгновение я почувствовала, как он шумно вдохнул, уткнувшись носом в мою шею, втянул мой запах глубоко, будто хотел оставить его внутри себя.

Я растерялась. Злилась, хотела вырваться, хотела крикнуть ему в лицо все, что думаю, но тело предало. Оно реагировало на его близость, на силу его рук, на этот безумный контраст – злость до тошноты и желание до дрожи.

– Как давно ты здесь? – выдохнула я едва слышно, боясь повернуть голову.

– С того самого момента, как вы вышли из подъезда, – ответил он, снова выдыхая горячо мне в шею и кладя подбородок на мою макушку так, будто все это нормально, будто между нами нет войны.

– Мы, видимо, отвлекли тебя, – холодно бросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Я почувствовала, как его грудь позади дрогнула от тихого смешка.

– От чего?

Я сжала зубы, злость накатила волной, сердце заколотилось так, что отдавало в виски.

– От кого, – поправила я его.

Он замер, тишина между нами натянулась, как струна, а потом медленно убрал руки. Я обернулась – и он стоял надо мной, высокий, сильный, с этим взглядом, который не отпускал. Он словно тянул меня к себе глазами, прожигал до костей, искал в моем лице что-то, что сам не мог объяснить. Я знала – сейчас он скажет. Скажет что-то, что разорвет меня окончательно.

Но в этот момент к нам подбежал наш малыш, схватил нас обоих за руки и запрыгал от радости.

– Давайте купим краску! Много краски, и будем рисовать!

Я улыбнулась, нежно глядя на сына, готовая уже мягко объяснить, что это не так просто.

– Лешенька, мы не… – начала я, но меня перебили.

– Да, отличная идея, – спокойно сказал Леха, не отводя от меня взгляда.

И этот взгляд… В нем не было ни привычного холода, ни злости. Там было что-то другое, тяжелое и глубокое. Он смотрел так, будто хотел сказать без слов, что это – семья. Его семья. Что мы – его дом. Но я боялась поверить.

И вот мы уже в магазине, и я смотрю на то, как он – мой Леха – тащит в тележку банку за банкой краски, яркой, дорогой, такую я сама бы в жизни не купила, и еще целую стопку белоснежных холстов, новых, как чистый лист. Малыш пищит от восторга, хватает его за руку и тянет туда-сюда по рядам, будто боится, что праздник вот-вот закончится, а ему еще так много надо успеть. Я иду за ними и вижу, как Леха позволяет ему вечно командовать, соглашается, кивает, смеется низко, с хрипотцой, а потом вдруг садит его себе на плечи, будто маленького царя, и мой сын с этой высоты выбирает машинки, указывая на полки с игрушками.

Я стояла рядом и чувствовала, как внутри все переворачивается. Злость на него за женщину у машины, за его наглость, за то, что держит меня, будто я его собственность. Боль – от того, что я не могу вычеркнуть его из нашей жизни, как бы ни старалась, потому что он слишком нужен нам обоим. И тепло, трепет, который прожигает насквозь, когда я вижу, как мой мальчик сияет от счастья рядом с ним, как держится за его шею маленькими ручками, как смеется так, будто у него есть все, что он когда-либо хотел.

Домой мы шли не в тишине. Напротив – малыш тараторил без остановки, держал нас обоих за руки, крепко, цепко, будто боялся отпустить хоть кого-то. Он рассказывал про своих друзей в садике, про то, как у Павлика новая машинка, а у Светки кукла, которая говорит «мама» и «папа», про то, что он тоже хочет такую краску, чтобы рисовать динозавров. И это было странно – идти так, втроем, держась за руки и слушать этот поток детских историй, будто мы всегда были семьей, будто ничего плохого между нами не происходило, будто мы действительно могли жить вот так, просто, легко, счастливо.

Но каждый раз, когда я поворачивала голову и встречалась взглядом с Лешей, меня снова обжигало – там было слишком много, слишком тяжело, слишком глубоко. И я знала: все это не сказка. Мы живем в мире, где счастье всегда отравлено чем-то горьким.

Мы разложили все баночки с краской, запах ударил в нос – густой, свежий. Лешенька носился по квартире и с каждой секундой становился все печальнее.

– Мы не купили кисточки! Забыли кисточки! – сказал он таким голосом, будто случилась трагедия.

– И ты из-за этого расстроился? – Леша спокойно, но жестко, как всегда, положил точку. – У нас краска крутая, мы и без кисточек справимся.