Текст книги "Бандитская любовь. Зареченские (СИ)"

Автор книги: Ульяна Соболева

Соавторы: Мелания Соболева
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 6

Леха

1995-й Год

Сигарета во рту горела, как фитиль у гранаты. Я затянулся глубоко, до самого дна, щеки впали, будто сам воздух хотел сдохнуть у меня в легких. Глаза прикрыл – на секунду, на вдох – и выпустил дым сквозь зубы, будто выплюнул все то, что копилось годами. Холод кусал щеки, небо нависало серое, будто бетонная плита – такая же глухая и тяжелая, как все, что меня тут держит. Зареченка. Сраная, гнилая, вонючая, такая же, как и была. Дома облупленные, подъезды с вонью мочи, гаражи, как могилы на боку. А я? А я теперь не пацан, что бежал по этим дворам. Я – Бешеный. Тот самый, которого теперь лучше не трогать. Тот, кого лучше не вспоминать без нужды. Поправил пальто – черное, тяжелое, с широкими плечами. Бросил бычок на землю, раздавил его носком ботинка. Мои шаги – глухие, но точные – вывели меня к машине.

«Волга». Черная, как ночь. С матовыми тонированными окнами, с обрезанной решеткой. На номерах – ничего лишнего, вся как надо, на виду и в тени одновременно. Внутри – кожаный салон, запах табака, масла и чего-то еще. Я сел, захлопнул дверь, завел. Рычание мотора – как зевок зверя. Пальцы сжали руль, и я вырулил со двора.

Через пару минут с другой стороны забежал Кирюха. На ходу хлопнул дверью, осмотрелся, сел тяжело, будто не дышал все это время. – Нам нельзя светиться, если ты забыл. – сказал он, устало, но не ссыкотливо, просто по делу. – Правда думаешь, что мне не плевать? – кинул я, не глядя, и руль сжал так, что костяшки побелели. – А не должно быть, Лех. – отрезал он, глядя вперед. – Атаман был прав. Крест следит. За каждым шагом, как шакал у стены.

Я молча прибавил газу. Именно поэтому мы вернулись только сейчас. Не потому что забыли. А потому что теперь – не те. Мы не вернулись жить. Мы вернулись забирать. Все. Что наше. И кого надо.

Сигарета в зубах, ладонь на руле. Щелкнул пепел в окно, затянулся, чуть прищурился от дыма. Кирилл рядом молчит, смотрит в стекло. Пальцы у него все время что-то крутят – то колечко от ключей, то зажигалку. Не нервничает – просто привычка.

Он повернулся ко мне, затянулся и сказал: – Думаешь, рано мы вернулись?

– Нет, – качнул я головой, – не рано. Самое время. Пока Крест думает, что мы тихо сдохли, мы уже по улицам ездим. Под носом.

– Атаман бы не одобрил.

– Атаман не в курсе. Пока. Но узнает – поговорим. У нас с ним свои счеты. Кирилл выдохнул дым, долго молчал. Потом спросил: – Ты вообще понял, кто тут остался?

– Остались крысы, да пара волков. Остальные или сели, или легли. Я вижу по лицам. Боятся. Прячутся. Значит – будет проще.

Он усмехнулся, но без радости. – Значит, начнем чистку?

– Потихоньку. Не с шашкой, а с плоскогубцами. Давить по одному. Проверить, кто за кем стоит. Кто кому платит. И кто про нас что говорит.

Двигатель рычал глухо, как будто злится, что мы так медленно катим. Дворы потухшие, серые, как и тогда. Пальцы на руле подрагивали от нервов, хотя я делал вид, что все под контролем. Кирилл затянулся, дым ушел в стекло, и он лениво кинул, даже не глядя в мою сторону:

– Мы оба прекрасно знаем, у кого бы ты мог узнать эту информацию.

Я косо взглянул на него и чуть глубже утопил педаль газа. – И мы оба прекрасно знаем, что хрен там я это сделаю. – процедил сквозь зубы.

Он фыркнул, как будто не удивлен. – Твое дело, брат. Я ж не осуждаю.

Но осадок от его тона остался. Как будто щелкнул меня по лицу. Я сжал челюсти до хруста. Знал ведь, к кому он клонит. Шурка. Мусор. Предатель.

– Ты ведь не серьезно сейчас? – выдал я, скосив на него взгляд.

– Согласен, – пожал плечами, – перебор.

Ублюдок.

Я сжал руль до побелевших костяшек. Последний раз я видел Сашу тогда, когда мы друг другу морды в кровь раскрошили, а потом – как идиоты – вытаскивали жопы из одной и той же засады. Это не был братский акт, не дружеский знак. Это был рефлекс – как у зверей. Спасти, чтобы потом убить лично.

Как бы я ни хотел снова пустить ему в нос, как бы не кипел от одной мысли о нем в погонах – только через мой труп кто-то другой подберется к нему. Если уж ему и умирать, то по моим правилам. Моей рукой. Моей пулей. Моей злобой. И пусть потом черти в аду ставят на повтор тот момент.

Кирилл молчал, но я знал, он понимает. Мысли в машине гудели громче двигателя. Я вдавил педаль сильнее. Воздух с улицы хлестнул в лицо.

В конце концов… уверен, кто-то из нас однажды все же нажмет на гребаный курок.

– Напомни, почему нас на Зареченский район занесло? – спросил Кирилл, не оборачиваясь, чуть приоткрыл окно и уставился на проходящие мимо подъезды, как будто искал что-то знакомое.

Спидометр полз вверх, стрелка дрожала, а я сжимал руль так, что пальцы побелели. Газ давил неосознанно, будто хотел выжать из машины все и сразу, лишь бы не думать.

Полгода я уже в городе. Пол года. И хоть бы след. Хоть бы слово. Катя – как будто ее не было. Ни одного слуха, ни одного имени в общих разговорах, ни подруг, ни родни – ничего. Стерлась, как будто кто-то нажал «удалить» на всей моей жизни.

Кирилл там чего-то говорил, по-моему, про Атамана или про выезд на вечер – я уже не слышал. Голова гудела от ярости. И от бессилия. Она сбежала. Просто вычеркнула меня из своей сраной жизни, как будто я – ошибка, с которой можно жить, только если забыть.

Четыре года. Ни письма. Ни вопроса. Ни одного «как ты там, Леха». Четыре сраных года тюрьмы, где каждый день я думал о ней. Где я жрал кашу и слышал в голове ее голос. Где я дрался, выживал, кипел – и все ради чего? Чтобы выйти и понять – я нахуй никому не нужен.

Она – моя. Как бы она себе там это ни представляла. Моя. И если она думает, что я ее не найду – пускай лучше молится, чтобы не нашел. Потому что если в ее жизни появился кто-то еще, если рядом с ней сейчас какой-то ушлепок – то за него отвечать будет она. Я гляну ей в глаза, и она поймет, что я блядь не простил. Не забыл. Не смирился.

– Эй! – Кирилл щелкнул пальцами перед моим лицом. – Ты глох, что ли?

Я ее найду. По косточке соберу, если придется.

Глава 7

Леха

Сигарету я потушил о подошву, не торопясь. Дождь чуть утих, но холод пробирал до костей – октябрь злой, как и мы. Дима вышел из машины первый. Кирилл за ним. Я последний, глянул на мясокомбинат и усмехнулся. Все это выглядело так, будто само просится под крышу – облупленный фасад, собаки во дворе, охрана – пьянь с табуретом. Даже не шелохнулись, когда мы зашли.

Поднялись наверх. Стучать не стали – Кирилл сразу дернул дверь. За столом – директор. Халат в мясных пятнах, руки в жире, сигарета в пепельнице догорела до фильтра. Он поднял глаза – и все понял. Глаза бегают, губы зашевелились, будто молитву прочел.

– Кто вы… чего вам…

Я сел первым, прямо напротив. Спокойно. Смотрю, как крыса перед капканом. – Мы, брат, – это те, кто пришел решить тебе пару проблем, пока они не превратились в беду.

Он проглотил слюну, шумно. Дима оперся жопой о край стола, Кирилл достал сигарету, чиркнул зажигалкой. Молчание было сдавленное.

– Слышь, Колян, – начал Кирилл. – Ты ж вроде не дурак. Комбинат твой – работает. Деньги идут. А вот защиты у тебя – ни хера. Как думаешь, сколько ты еще так протянешь?

– Я… я не понимаю… У меня все по закону…

Я фыркнул. – Закон? Тут “закон” – это когда утром в окно коктейль прилетает, а вечером жену твою в подворотне шатают. Закон, блядь…

Он попытался встать. Дима толкнул его обратно в кресло – легко, но чтоб не забывался.

– Значит так, слушай внимательно, – я говорю спокойно, с расстановкой. – С этого дня ты наш. Весь твой поток, весь навар, все фуры, все свалки – под нами. Работаешь как работал. Но восемьдесят процентов уходит нам. Без задержек, без лишних слов, тебе… так уж и быть двадцать процентов

– Восемьдесят?.. – он захрипел, глаза вылезли. – Это ж… это грабеж…

– Нет, Колян. – Кирилл стряхнул пепел прямо на пол. – Это чтобы ты не попал к тем, кто сначала ломает пальцы, а потом спрашивает, как звать.

– И не надо делать из себя жертву. – Я наклоняюсь вперед. – Ты ж сам все понял. У тебя мясо идет налево. Ты на нале рубишь, ты на документах мухлюешь, ты шкурку гонишь на обувную, сало – на технуху. Мы просто знаем цену за твою хитрожопость.

Он откинулся в кресле, пот выступил по лбу.

– А если я… не соглашусь?

Я смотрю на него как на мешок говна. – Тогда утром ты проснешься, а склада уже не будет. Люди разбегутся. Проверка придет. Потом пожар. Потом кредиторы. Потом тебя найдут на стройке – в мешке из-под цемента. Тебе это надо?

Тишина. Он выдохнул, вытер лоб рукавом. – Хорошо… я понял.

– Рад, что ты умный. – Дима хлопнул его по плечу. – Пятница – день встреч. Первый взнос – завтра. Не тяни. Мы пунктуальные.

Я встал, подошел к двери, но остановился. – И вот еще, Коля. Не вздумай умничать. Мы к тебе по-людски. Но если ты нас попытаешься кинуть – тебя даже в морозилке не найдут.

Я хлопнул дверью, ветер сорвался с угла, в лицо – холод, как будто сам район решил сказать: «Вернулись, сукины дети». Мы шли к машине молча. Мясной уже, наверное, на стакан налил от страха. Я открыл водительскую дверь и сел. Кирилл рядом. Дима сзади. Сигареты у всех почти одновременно.

Кирилл усмехнулся, щелкнул зажигалкой. – Ну, обосрался по полной. Уж думал – в штаны пустит.

Я повел плечом, включая зажигание. – Надо было сразу по башке пепельницей, чтоб мозги включились. Но вроде дошло.

– Дошло-дошло, – хмыкнул Дима сзади. – Ты видел, как у него глаз задергался, когда ты про "мешок из-под цемента"? Уверен, сдохнет раньше, чем вякнет.

Я выехал со двора, проехали мимо сторожа – тот даже не взглянул, в будке свет потух.

– Восемьдесят – это жирно, – сказал Кирилл, смотря в окно. – Думаешь, потянет?

Я фыркнул, сделав затяжку. – Потянет, если жить хочет. А не потянет – поставим другого. Там таких как он – под каждым магазином по два. Только свисни.

– Думаешь, его кто-то крышевал до нас? – спросил Дима.

Я пожал плечами, выруливая на трассу. – Если и был кто – значит сдулся. А если не сдулся, то скоро к нам сам приползет, узнать “а что за ребята приехали”. Зареченский не та дыра, чтобы про нас никто не знал.

Кирилл хмыкнул. – Все по классике. Вернулись, забрали, теперь держим.

– Идет, брат. – Я бросил окурок в окно.

Подъехал к старой многоэтажке. Заглушил мотор, сигарета доживала последние секунды на губе. Глянул в лобовое.

– А теперь вываливайтесь. – бросил я, не оборачиваясь.

– Спешишь куда? – хмыкнул Кирилл, подтягивая куртку.

– Есть незакрытые вопросы. – ответил я глухо, сжав руль до хруста костей.

Парни вышли молча. Дима захлопнул дверь, хлопок разнесся по двору как выстрел. Я снова завел движок. Плавно, без визга. Машина поползла по двору, как зверь по своей территории – спокойно, уверенно. Зареченка – сердце гниет, но все еще бьется. Мой район. Мои тропы.

Я ехал не быстро. Смотрел на все: на окна, за которыми гасли судьбы; на детскую площадку, где теперь собирались не дети, а те, кто еще вчера резал в соседнем дворе кого-то за “не так посмотрел”; на тень у подъезда, где мог быть кто угодно – от торчка до стукача.

* * *

Квартира на третьем этаже, обшарпанная дверь с облупившейся краской, запах кошек и старого ковролина. Сталинки в Зареченке пахнут одинаково – тоской, капустой и чужими бедами. Я постучал два раза. Глухо. Тихо. Уже собрался повторить – замок лязгнул, и дверь приоткрылась. Лена. Глаза – круглее блюдец. Лицо – как у мыши, что впервые увидела капкан. Улыбка в секунду слетела, и она хотела захлопнуть – но я спокойно подставил носок ботинка. Не грубо. Просто четко, чтоб без шансов.

– Ну что вы, Елена Владимировна. Не гостеприимно как-то. – Голос спокойный, почти ленивый, но с нажимом, чтоб понимала – это не визит, это необходимость.

– Чего тебе? – Голос дрожал, руки сжаты в кулаки. Привычка. Значит, чувствует.

– Поговорить. – Я зашел, не дожидаясь приглашения. Направился на кухню как к себе домой. Стул скрипнул подо мной, я устроился удобно, как будто ждал кофе с сигаретой, а не ответа на вопрос, который сжигал меня изнутри четыре года.

Она села напротив. Бледная. Плечи напряжены, глаза бегают. Чужая в своей же квартире.

– Как живешь, Лена? Говорят, из школы ушла?

– Да. – Тихо. Отводит взгляд. Ногти грызет. – После… ну, ты сам понимаешь.

– Понимаю. – Я выдохнул и кивнул. – Время тяжелое. Люди грязь любят ковырять, особенно если она чужая.

Она только кивнула. А потом замолчала. Ждет. Она знала, зачем я здесь. Она, черт побери, все знала.

– Ладно. – Я подался вперед, локти на стол, смотрю в упор. – Где она?

– Не знаю. – Сразу. Без паузы. Только голос чуть сорвался, и глаза резко в сторону.

– Адрес. Работа. Что угодно. – Я не знаю. Я спокойно выдохнул дым.

– Ты ж не дура. И не сука. А если начнешь врать – я сукой тебя сделаю. Она напряглась. Смотрит в пол. Я подался вперед, положив локти на стол. – Ты ж с ней близка была, да? Подружки, сплетницы.

Она дернулась, но молчит.

– Я не знаю где она. Она исчезла. Уехала, после суда. Сразу. Ни с кем не общалась. – А ты следила? – Нет… – Мне не хочется трясти весь Зареченский. Мне приятнее, когда люди по-хорошему разговаривают. Как ты сейчас.

Я затушил сигарету об тарелку.

– У тебя муж на стройке, да? Бетон льет, стены кидает. Мужик нормальный, мне его жалко. Правда. Но, Лен, бывает в жизни… неаккуратность. Каска не спасает, балка – тяжелая. Понимаешь, к чему я?

Она покраснела, побледнела, губы задрожали.

– Не надо, прошу… – Тогда говори. Все, что знаешь. – Я знаю только где она работает. Садик… Девятый номер. Она там с весны. Ушла в другую жизнь. – Это все? – Да.

Глава 8

Катя

Утро началось с запаха каши и влажного мыла, которым всегда отдает садиковский коридор – будто время здесь застыло на одном и том же утре, вечном, сером, но почему-то теплом. Я вошла в группу, привычно улыбаясь, и дети как по команде вскочили с маленьких стульчиков – кто-то бежал обниматься, кто-то кричал из угла: "Катерина Сергеевна, у Артема сопли!", кто-то уже успел намазать пластилин на окно. Моя маленькая армия. Бесконтрольные, шумные, смешные, вечно голодные до ласки и внимания.

– Так, солдатики мои, построились! – крикнула я весело, хлопнув в ладоши. – Кто не успел, тот после тихого часа будет вытирать носы остальным!

Смех, визг, хлопанье босыми пятками по линолеуму – не жизнь, а музыкальный ящик с хаосом вместо мелодии. Я наклонилась к Машке, застегивая на ней свитер, в который она упорно лезла головой вперед.

– Маш, ты почему у нас как торпеда? Спешишь кого сшибить?

– Ага! – хихикнула она, вытирая нос о мое плечо, – Деда Мороза!

– У нас октябрь, Маш. Дед Мороз сейчас на юге, в отпуске.

– Он ко мне во сне приходил, – уверенно заявила она и побежала к шкафчикам, забыв уже про свитер.

В углу Тимка усердно крошил печенье на ковер. Я подошла молча, присела рядом, наблюдая, как он выстраивает из крошек "гараж". Он не говорил почти совсем, только взгляд у него взрослый, тяжелый. Я положила руку ему на плечо, и он посмотрел, не испугавшись, просто посмотрел – будто взвешивал, можно ли мне доверить свою тишину.

– Строим? – спросила я.

Он кивнул.

– Тогда давай помогу крышу сделать. А то дождь пойдет – машинам хана.

И он протянул мне половинку печенья, как кирпич.

В такие моменты я чувствовала, что не зря живу. Не зря поднимаюсь в пять утра, не зря учу себя улыбаться, даже когда внутри скребет. Здесь никто не спрашивал, кем ты была и кого потеряла. Здесь ты – Екатерина Сергеевна, которая лечит пластырем разбитые коленки и знает, как спрятать страх в крепком "все будет хорошо".

Я успела только встать, как вдруг сзади раздался топот маленьких ножек и кто-то со всего разбега влетел мне в ноги – обнял крепко, будто боялся, что я могу исчезнуть. Я даже пошатнулась от неожиданности, но тут же узнала его запах – немного ваниль, немного уличной пыли и мятной зубной пасты, которую он ел больше, чем чистил ею зубы. Мой Леша.

– Мааам! – пропищал он, задирая голову и улыбаясь так, что на щеке появилась ямочка. – А мы гулять пойдем с тобой? После садика? Очень-очень надо!

Он смотрел на меня снизу вверх, весь в каком-то почти животном ожидании – носик красный от мороза, глаза блестят, пальцы цепко вцепились в мой фартук. Я присела, взяла его за щеки и поцеловала в лоб.

– Пойдем, если ты пообещаешь, что не будешь кидаться палками в прохожих, как в прошлый раз.

Он сразу надулся, глаза бегают.

– Я не сильно! Он сам попался! Он… мимо шел!

– Леш.

– Ладно… – буркнул он, – не буду. Только чуть-чуть. Можно?

– Только если пообещаешь держать меня за руку.

Он закатил глаза, как взрослый, и вздохнул громко.

– Ну лааадно… но ты мне купишь булку! С сахаром! А еще… можно банан?

– Банан зимой – ты с ума сошел?

– Ну… я просто спросил, – пожал плечами он и снова прижался ко мне, теплый, смешной, живой.

Я закрыла глаза и вдохнула его запах – как будто душа моя на секунду перестала болеть. Он не знал ничего. Он не спрашивал, не говорил, просто был рядом. Маленький мальчик с тяжелым именем и незримым грузом за спиной, которого я оберегу ценой чего угодно.

Он уже побежал обратно, прихрамывая на одном ботинке – тот всегда сползал – и закричал на ходу:

– Маааам! Смотри, я динозавр! Я тебя съем, если не пойдешь со мной!

– Только после обеда! – крикнула я в ответ и засмеялась.

И в эту секунду мне показалось, что, может быть, все будет не так страшно. Пока он рядом – я держусь. А если даже и весь мир против – я за него глотку перегрызу кому угодно. Потому что он – мой. Все. Моя жизнь теперь не про страх. А про него. Про Лешу.

Леха

Детский сад был окружен ржавыми железяками – криво сваренные прутья, облупленные от времени, вросшие в землю, как кости старого зверя. Я стоял с руками в карманах, прислонившись плечом к забору, и смотрел, как в глубине двора копошатся дети. Верещание, визг, крик, звонкий смех – все это било в уши, как щелчки спичек о наждачку. Территория – как клетка, только с детскими качелями.

Глазами шарю по окнам – не она ли? Нет. Мелькают воспитательницы в фартуках, в халатах – чужие лица. Я уже было собрался уходить, как слева доносится всхлипывание. Настоящее, детское – не каприз, а обида. Оборачиваюсь.

Сцена как из плохого фильма – пацан, мелкий, коричневые вихры торчат в разные стороны, нос в слезах, ручонки тянутся сквозь прутья – за машинкой, что упала по ту сторону. Он тянется, психует, пинает землю ногой и орет в голос, словно весь его мир – это эта долбаная игрушка, что упала туда, где ее не достать.

Я молча подхожу, опускаюсь на корточки. Машинка валяется у забора – пластмассовый "Москвич", облупленный, но с номерами. Поднимаю, рассматриваю, и взгляд поднимаю на него. Он уже замер, глаза уставились на меня – не со страхом, с любопытством. Сжал пальцы на решетке, сопли под носом, губы подрагивают.

– Дайте, пожалуйста, машинку… – шепчет он так, будто мир рухнет, если я не отдам.

– Держи, мелкий, – хриплю я и протягиваю.

Он от радости хватает машинку и улыбается – по-настоящему, так как могут только дети. Чисто. Без дерьма и двойных смыслов.

– Спасибо! Я не мелкий! Я Леша!

Я почти усмехаюсь. Почти. В уголке губ что-то дрогнуло.

– Тезка значит… Я тоже Леха.

Он кивнул с серьезным видом, машинку прижал к груди.

– Я пойду… Мама не разрешает с чужими говорить.

– Даже если этот чужой спас твою тачку от позорной смерти?

Он задумался, а потом выдал:

– Все равно нельзя… но спасибо. Я… я вас угощу булочкой с сахаром! И бананоооом! Мама обещала купить!

Повернулся и побежал обратно, оставляя за собой след радости, как хвост кометы.

– Бананы… зимой… – буркнул себе под нос.

Я закурил. Щелкнул зажигалкой, чуть прикрыл ее ладонью от ветра. Сигарета медленно тлела в пальцах, дым вырывался на свободу, как злость изнутри, размытая и вязкая. Я втянул воздух, выдохнул в сторону, глянул по сторонам – мелкий уже растворился среди других, кричащих и скачущих по асфальту. Хриплое, ворчливое "пап-пап-пап!" разносилось с разных концов двора. Я уже собирался развернуться и уйти. Поднял плечо, поправил воротник и шагнул в сторону машины, когда вдруг снова услышал этот писклявый голос, четко, как удар под ребра:

– Ма-мааа, пойдем за булочкой с саха-ром!

Я остановился. Уголки губ дернулись в ухмылке – ну вот, пацан слово держит, угощать пошел. Я уже хотел идти дальше, но тут…

– Сейчас пойдем, как и обещала.

Сигарета зависла в пальцах. Глаза в землю. Голова стучит.

Не может быть.

Развернулся медленно, как будто все замедлилось в гребаном фильме. Перевел взгляд – и сердце в ребра вмазалось.

Катя.

Стоит в пяти метрах, в пальто, с пакетом в руке. Волосы убраны, как раньше, когда она шла на работу. Губы шевелятся – она улыбается. Глаз не видно – ветер дует, она прикрывает рукой лицо. Но я знаю. Я знаю эти пальцы. Я мог бы их по косточкам узнать в темноте.

И рядом с ней – мелкий.

Держит ее за руку.

Пацан с коричневыми вихрами, тот, кому я минуту назад отдал машинку. Говорит ей “мама”. Смотрит на нее снизу вверх, так, как смотрят на что-то святое, как будто она центр его мира. А она гладит его по шапке.

И меня вырубает изнутри.