Текст книги "Порча на счастье (СИ)"
Автор книги: Тося Малинина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)
Сейчас он лежал на спине, глядя в тёмный потолок и прокручивал в голове каждую секунду встречи с бывшей задержанной (так было проще воспринимать её) и анализировал свою реакцию. Вчера его поразила Оля – дерзкая, рыжеволосая хулиганка, что позволяет себе кокетничать с полицейским, сегодня его поразила Оля с сыном – мягкая, нежная, чуть уставшая, но такая домашняя, а сейчас он понял, что больше всего поразила его своя реакция.
И он так глубоко погрузился в раздумья, что вынырнул из них снова осознавая, как улыбается до ушей. Вся хладнокровность, ясная голова и трезвый ум будто разом ушли в бессрочный отпуск, оставив после себя пустую черепную коробку.
Но тень сомнения была на своем месте и спасибо ей за это. Гриша всё же призвал все остатки разума и сделал несложные выводы в голове.
«Есть мать, есть сын, значит – где-то должен быть отец. В её паспорте штампа не было, но сейчас это и не важно, наверное. Каждый живёт как хочет.
Её улыбка и смех… скорее всего её обычная модель поведения, она очень красива и молода.
Мальчуган… все дети милые, и вызывают больше положительных эмоций, чем отрицательных. Ничего сверхъестественного»
Гриша нашёл для себя идеальное объяснение такой реакции. Если бы общение с девушками было для него обыденностью, ежедневной (или хотя бы еженедельной) рутиной, то он был бы спокоен и это не вызывало таких мыслей и аритмии.
Но так как он сам исключил любые контакты, это, наверняка, была такая проверка на прочность, решил он. Судьба испытывала его, проверяя, всё также серьёзен и непоколебим в своих убеждениях старший лейтенант Соколов или уже нет.
«Это сбой системы. С непривычки. Завтра на работе этот морок развеется. Всё вернётся на круги своя. Нужно просто поспать»
С этой мыслью он перевернулся на бок, плотнее укутался одеялом и приказал себе спать.
5
5
5
Прошла неделя.
Семь дней, состоявших в основном из запаха растворимого кофе и гула старых люминесцентных ламп под потолком.
Григорий Соколов был полностью в работе, как и всегда. Единственным отличием от «как всегда» было то, что его глаза перестали ему принадлежать. Они жили своей жизнью, выхватывая и постоянно цепляясь в серой казенной реальности за любое пятно оранжевого цвета. В отделении полиции найти такой цвет, казалось бы, крайне непросто.
Но вот пришла женщина с заявлением о краже, и Гриша протянул ей ручку, внезапно, в оранжевом корпусе.
Саня, дежурный, на днях разбил свою любимую кружку, и жена выделила ему на работу новую, белую, в оранжевый горох.
Гриша посмотрел на стену с висящим на ней календарём:«Он всегда тут висел? – подумал парень.– Именно этот? С оранжевым клёном?» – спрашивал в пустоту Гриша, чувствуя, как потеет воротник рубашки. Не замечал. Не придавал значения раньше, когда глаз просто скользил по нему, отмечая нужные даты. А теперь оно само лезло в глаза и голову.
Стоило повернуть голову и посмотреть в окно, как напротив остановилась оранжевая машина коммунальных служб. Рабочий в оранжевой куртке высунулся из кабины и кому-то энергично махал рукой.
Гриша машинально «зависал» взглядом на этих ярких красках, но видел в эти моменты совсем не клён или машину.
– Да что ж такое, – он тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение.
Только вот сердце, кажется, имело на этот счёт совсем другое мнение, упорно возвращая его в «оранжевые» мысли.
У семьи Лисичкиных жизнь шла своим чередом.
Смены в магазине косметики два через два на ногах по двенадцать часов, спина, которая не скажет «спасибо» за таскание тяжёлых коробок с товаром, еженедельная смена ценников – квест на выживание с переклеиванием сотен маленьких бумажек, пока покупатели не стали возмущаться о разнице цен в чеке, консультирование покупателей и мизерная зарплата и заставили воображение Оли придумать себе цель, до которой она так желала дойти. Удерживало Олю там близкое расположение магазина от её дома, хорошие девочки-коллеги, все друг друга выручали, и категоричное заявление Валентины, на мысль Оли вслух уйти работать барменом в бар:
– Ты ни за что не будешь работать по ночам! Ночью надо спать и желательно дома, Оля!
До закрытия детского сада, когда нужно было забирать внука, а Оля работала, Валентина посвящала себя любимому рукоделию – вышивала картины бисером. Её коллекция пополнялась не быстро, но всё она делала не на скорость, а для удовольствия. Бисер тихонько поблескивал в блюдце, игла методично входила в канву, обрисовывая купола церквушки на фоне свинцового неба.
Готовила ужин для «рыжуликов» и себя, конечно. По четвергам всегда рыбный день. Значит обязательно будут нежнейшие котлетки из минтая или рыба в кляре. По выходным стабильно выпечка, сложность которой зависела от настроения шеф-повара. Настроение есть – значит пышные сдобные булочки с изюмом или разборник с маком. Нет настроения – печенюшки на скорую руку или яблочный пирог.
По телевизору на стене шёл сотый по счёту сериал, что уже набили оскомину. Герои снова страдали, а Валя бубнела себе под нос про нелогичности сюжета и глупость главных героев, которую надо будет обсудить с подругой по телефону в вечернем созвоне.
Ей очень хотелось проводить с внучком больше времени, но как педагог она понимала, что общение со сверстниками очень важно и нужно, а Тимоша такой общительный и шебутной, и очень любит ходить в садик. Воспитательницы не нарадовались – мальчуган душа компании, заводила всех догонялок и пряток, и лишать его этого ради сидения у бабушкиной юбки было бы эгоизмом.
Сегодня у Оли был выходной и забирать сына была её очередь. И прилегла-то она всего на минуточку, потому что ноги после работы до сих пор гудели, и закрыв глаза она всё слышала: и работающий телевизор на кухне, и как мама бубнит себе под нос обсуждая сюжет сериала и как она орёт:
– Олька! Я думала ты ушла уже! Ты время видела?!
Видела. Конечно видела. Всего же минута прошла, ну две. Но часы Оле не подыграли. Прошло пятьдесят. До закрытия сада осталось меньше пятнадцати минут.
Как ошпаренная, в домашних штанах с глазастыми бананами, чудом не забыв скинуть тапки в прихожей и накинув куртку, она помчалась в детский сад, перепрыгивая через ступеньки, на ходу пытаясь застегнуть молнию на куртке.
– Ох, горе луковое моё, – вздохнув, но тепло улыбнувшись, покачала головой Валентина, закрывая за ней дверь.
Дочь была её светом и всей жизнью. Валентина собравшись с духом и кусая губы, в попытке сдержать слёзы, однажды рассказала Оле, что у неё была сестрёнка. Младенцем та умерла на руках у Вали. Много лет после этого они с мужем просто боялась пробовать снова – страх потери сковывал сильнее любых цепей, и когда родилась Оля, она в буквальном смысле, как луч солнца после вековой ночи, озарила их жизнь. А потом умер отец Оли, талантливый инженер, погибший такой нелепой смертью, поскользнувшись зимой и ударившись головой о ступеньку, тогда хотелось выть от невозможности всё обратить вспять. Стойкое ощущение, что земля ушла из-под ног навсегда и она никогда уже не оправится от такого горя, не покидало Валю месяцами.
И тогда её лучик, подарил ей ещё один. Такой же яркий, тёплый, чудесный и бесконечно любимый. Маленький Тимоша стал её надеждой, её маленьким солнцем, которое каждое утро напоминало: жизнь продолжается, и в ней ещё столько всего прекрасного, что стоит увидеть.
Валентина как могла ограждала Олю от сомнительных, по её мнению, поступков. Например, работать барменом. И хоть и никогда не признавала этого вслух, но всё же порой считала себя неправой в каких-то моментах, но это было очень редко и знать об этом никому не надо.
Дочь поделилась с ней своей целью, на что Валентина отреагировала сдержанней, чем ожидала Оля.
– Оль, это же… зачем так? – не часто можно было увидеть Валю в растерянности и это был тот самый редкий случай. В её голосе не было осуждения, только глухая тревога.
– А как, мам? Мне хочется жить, а не выживать на наши гроши.
– Но разве это главное? Главное, чтобы у Тимоши был отец, а у тебя надёжное мужское плечо. Любящее вас обоих.
– С милым рай и в шалаше? Ты мне это пытаешься сказать? Но это же фигня.
– Оль, я тебя такой меркантильной не растила, – в голосе Вали прорезалась сталь. – Мы всегда жили скромно, но достойно с твоим отцом.
– Мамуль, ну при чём тут это. Что плохого в том, что я хочу улучшить наше материальное положение?
– Ничего плохого.
– Ну вот! – воспряла духом Оля.
– Но ме́тоды у тебя! – возмутилась Валентина. – Можно и по-другому.
– По-другому долго, – заупрямилась девушка. – А мне вообще нереально. Ты же сама мне говоришь, что я без царя в голове. Вот ты видишь меня бизнесвумен или какой-нибудь генеральной директоршей?
– Я твой царь, слушай меня.
– Ты моя царица! – навалилась с поцелуями на мать Оля, а та, смеясь, в шутку пыталась увернуться.
* * *
Тимоша сидел на лавочке, в раздевалке детского сада, болтал ножками и был уже полностью одет. Воспитательница тоже была на низком старте, повязывая шейный платок.
– Я уже здесь! – послышался за дверью сорванный бе́гом голос Оли, а потом и она сама явила себя двум «ждунам» ждавшим «опоздунью-мать». Запыхавшаяся, растрёпанная, в расстёгнутой куртке, но успела! Ещё целую минуту детский сад открыт, поэтому никаких угрызений совести ещё минуту.
– Извините, пожалуйста, – выдохнула Оля, отдышавшись.
– Всё в порядке, – воспитательница улыбнулась и ни капли не удивилась, увидев мамочку в таком виде. Она видела и похуже, гораздо хуже. И за пятнадцать лет работы уже усвоила, что даже у самой благополучной и прилежной мамы бывает день или дни, когда что-то может пойти не так, потому что она живой человек, а не компьютер. – Тимофей, ни секунды не сомневался, что его заберут. Обычно детки начинают плакать и думают, что их забыли, а он нет. Уверен всегда, что его заберут.
– До завтр-ра! – звонко попрощался Тимоша с воспитательницей и с мамой за ручку потопал домой.
На улице стояло начало ноября. Воздух был промозглым и влажным. Деревья почти полностью сбросили листву: редкие пожухлые листья трепетали на ветру, прежде чем сорваться. Под ногами шуршали влажные кучи опавшей листвы, а асфальт блестел от недавнего дождя. Лёгкий морозец уже давал о себе знать, он пока не сковывал землю льдом, но ощутимо щипал за щёки и заставлял ёжиться от внезапных порывов ветра.
С каждым выдохом перед лицом возникали маленькие облачка пара, подчёркивая ощутимую свежесть ноябрьского вечера.
– Ты опоздала, потому что за мороженым ходила, да? – маленькие облачка пара выходили на пару с рассуждениями, которыми маленький детектив пытался оправдать свою мамулю, крепко держа её за руку.
– Коне-е-ечно, – так «правдоподобно» протянула Оля, что даже пятилетний сын не поверил. – Я дралась за твой любимый рожок, он был последним, но я проиграла.
Они шли неспешно. Оля полностью восстановила дыхание после своего марш-броска. Чуть занялся мелкий снежок и в свете уличных фонарей выглядел, как кристаллики сахарного песка.
– Мама, смотри! – крикнул мальчик и Оля, вздрогнув всем телом, тут же повернула голову. – Вон там!
У мусорных баков, на асфальте, лежала обычная картонная коробка. Светло-коричневая, заклеенная широким скотчем крест-накрест.
– Что там? – Оля не поняла куда смотреть, улица была хорошо освещена и ничего странного она не видела. Обычный городской фон, обычная контейнерная площадка для мусора.
Но тут коробка шевельнулась, не качнулась от сквозняка, а дёрнулась, будто там кто-то был. Оля тут же отпрыгнула назад, прижав сына к себе, хотя расстояние и так было приличным. Мама и сын, вытаращив глаза, смотрели на коробку, боясь моргнуть. Тимоша первым нарушил молчание:
– Мам, давай посмотрим? – шёпотом предложил он.
– Может, это просто ветер её шевелит? – предположила Оля, хоть и сама поняла, что версия ерундовая, но как уже взрослая девочка пыталась найти адекватное объяснение, а не как Тимоша, который уже убедил сам себя, что там призрак.
– А если нет? – не унимался мальчик.
Девушка осмотрелась по сторонам. Сумерки скрадывали детали, но улица казалась пустой. Сейчас её образ как раз подходил к ла́занью по помойкам, ни один прохожий даже и бровью бы не повёл. Оля отлично вписывалась в помоечную эстетику.
– Ладно, давай, – сдалась она, убедившись, что прохожих нет, и они медленно стали приближаться к коробке, которая оставалась неподвижной. Приблизившись ещё на пару шагов, Оля пискнула, когда коробка снова шевельнулась.
Присев на корточки, она повторяла про себя:«Хоть бы не бомба! Хоть бы не крыса!». Тимоша стоял рядом, затаив дыхание. Оля подцепила край скотча, и он отошёл с сухим звуком рвущейся бумаги. Сглотнув, она ощутила, как холодные от вечернего мороза ладони стали ещё и влажными от страха. Оля боялась, что сейчас что-то или кто-то выскочит и вцепится ей в лицо. Но лучше пусть ей, чем Тимоше.
– Медвежонок, отойди подальше, – попросила она сына, когда медленно начала открывать верхние стенки коробки. – За спину мне спрячься.
Раскрыв коробку, она на полминуты застыла, не заглядывая внутрь. Тимоша терпеливо ждал, что дальше будет делать мама. Мама заглянула в коробку, и сын обалдел от того, что его мама, ещё пару минут назад боявшаяся даже подойти к коробке, теперь протяжно выдохнула и так смело суёт в коробку обе руки без тени сомнения.
Она достала содержимое, сложив ладони лодочкой, и мальчик чуть не завизжал от восторга, но она вовремя его остановила.
– Тише, малыш, а то он испугается, – шёпотом сказала она.
В руках она держала котёнка. Пушистого, трёхшёрстного, совсем крошечного. Огромные изумрудные глазки смотрели на них с ужасом загнанного зверька, розовый носик-пуговка беспомощно подрагивал.
– Ма-ам! – даже шёпот Тимоша сейчас звенел от чистого восхищения. – Давай его заберём. Пожалуйста!
Будь Оля маленькой, как Тимоша сейчас, она бы подумала, что его просто забыли. Что хозяева обязательно о нём вспомнят и даже если вспомнят уже поздно ночью, тут же вскочат и босиком помчатся за ним в любую погоду. Но она взрослая и понимала, что его просто выбросили умирать, чтобы не пачкать руки. Он никому не нужен и вообще должен был вот-вот испустить дух. Котёнок мелко дрожал от холода и страха. Держа его в руках Оля ощущала пальцами каждую косточку под жиденькой шёрсткой.
– Я думаю, что бабушка против будет, – тихо и очень грустно сказала Оля, пытаясь согреть пушистый комочек в ладонях.
– А мы её уговорим! – твёрдо заявил Тимоша.
– Бабуля!!! – завопила маленькая сирена на пороге квартиры.
– Где вы ходите опять? – вылетела с кухни Валентина с полотенцем в руках. – Почему опять так долго? Темень уже на улице. Я уж думала искать вас идти.
Она увидела возбуждённого Тимошу, мальчик не мог устоять на месте, пританцовывал и тянул маму за рукав, как будто экстренно хочет в туалет. И Олю, которая помнила, как однажды притащила котёнка, а Валя тогда категорически отказалась принимать блошиную ферму в дом.
– Мам, тут это…, – без лишних слов она отогнула край куртки и оттуда показался котёнок.
– Та-ак! – воинственно протянула женщина, перекинув через плечо кухонное полотенце и встав в позу «железный занавес», скрестив руки на груди.
– Ба, это Перчик! – торжественно провозгласил Тимоша.
– Нет, вну́чек, это не перчик. Перчики красные бывают, жёлтые, зелёные и вкусные, а это…
– Мам, – тихо перебила Оля.
Валентина посмотрела на дочь и как будто вернулась на восемнадцать лет назад. Её маленькая Олечка с котёнком в руках. Тогда Валя была моложе и строже, ей казалось, что она делает лучше, запрещая его оставить: котёнок может болеть, он может кусаться и самое худшее, пропасть. Это разбило бы маленькое сердечко Оли. Сейчас перед ней был взрослый человек со своим ребёнком, который смотрел точно таким же взглядом.
– Бабуль, я буду за ним смотр-реть! – важно сказал внук, стягивая шапку и сапожки. Оля тем временем слушала, как её сын ведёт переговоры, в надежде, что договорится, но не спешила раздеваться сама, если всё же он не договорится и ей придётся нести котёнка назад.
– Солнышко моё, знаешь, сколько всего надо углядеть, – без тени недовольства, а только с багажом житейских мудростей, сказала бабушка, помогая ему расстёгивать курточку.
– Мне мамочка поможет. Она же всё умеет, и я научусь! – Тимоша верил в то, что говорит, и вся правда была написана в его детских глазёнках, что сейчас жалостно смотрели на Валю.
Валентина только вздохнула. С одним из них она ещё могла бороться, выстраивая баррикады из логики и здравого смысла. Но с двумя, когда один, как маленький депутат, тоненьким голосочком льёт ей в уши обещания светлого будущего, а вторая стоит как милостыню просит и вот-вот разревётся, уже нет.
– Давайте так, – тяжело выдохнула она, признавая капитуляцию, – оставляйте своего Перчика, но хоть один прокол, его или ваш, и ищите ему нового хозяина.
– Ур-р-р-ра! – Тимоша что было сил обнял свою бабулю, а напряжение в Олиных плечах ушло, и она заулыбалась также счастливо, как и её сын.
Все поужинали картофельной запеканкой с румяной сырной корочкой, а Перчик – молоком, которое он лакал так жадно и торопливо, что весь его нос был забрызган им. Ему соорудили лежанку из старого Олиного свитера в их с сыном комнате. Котёнок свернулся на мягкой шерсти клубком, спрятав нос, и мгновенно провалился в глубокий сон, окончательно поверив, что опасность миновала.
– Малыш, давай ложиться спать, – мягко погладила Оля сына по спинке, когда они оба сидели у лежанки Перчика, смотря как он засыпает. – Ему тоже спать надо, он намаялся сегодня. А завтра я куплю для него шампунь, и мы его вымоем.
– Надо завтра всем про него рассказать в садике… и дяде Грише тоже…, – уже засыпая, сказал мальчик.
Оля сначала замерла, не сразу поняв, про кого он, а потом удивилась, какая же у её сына хорошая память или это у неё плохая? Оля уже сто раз и думать забыла про дядю Гришу.
Когда Тимоша сладко засопел в своей кровати, Оля зашла в комнату матери.
Валя ещё не легла, она сидела в кресле под торшером и смотрела в тёмное окно, где отражалась её уставшая за день фигура.
– Спасибо, мамуль, – тихо сказала Оля, подойдя сзади. Она крепко обняла мать за плечи, зарываясь лицом в волосы без единой седой волосинки, пахнущие яблочным шампунем. Поцеловала тёплую щёку. В этом жесте была вся благодарность взрослого ребёнка, которому снова разрешили быть маленьким.
Валентина вздрогнула от неожиданности, но тут же расслабилась. Обернувшись, она поймала дочь в ответное кольцо рук, прижимая к своей груди так, словно пыталась уместить всю эту непутёвую, шумную, но бесконечно любимую семью внутри себя.
– Манипуляторы вы мои рыжие, – беззлобно проворчала мать в висок дочери, чувствуя, как усталость всего этого долгого дня наконец-то сменяется глубоким, спокойным теплом. – Весь в тебя пошёл. Глаза те же жалобные делала.
Оля тихо рассмеялась, не отстраняясь.
– Но мне ты запретила тогда, а ему нет, – ласково и без тени упрёка сказала девушка.
– Но у него же есть мамуля-помощница, которая всё умеет! – передразнила внука бабушка, сделав голос тоньше, и они обе рассмеялись.
Уважаемые читатели!
Мы, всей своей дружной компанией рыжуликов -манипуляторов (но я не рыжая, к сожалению),
будем очень благодарны, если нажмёте «Нравится»,
«Добавить в библиотеку» и «Подписаться на автора»,
чтобы не пропустить новинки.
Ваш отклик очень вдохновляет.
Спасибо!
6
6
6
Танин ухажёр, небезызвестное «X Y Й Л *», в декабре отмечал день рождения.
Таня пригласила Олю.
Оля пришла.
Оля ушла.
Не одна.
Богдан. Запах его парфюма Оля почувствовала, но так и не смогла распознать – тяжёлый, сложный шлейф с нотами ароматической смолы и табака был совершенно чужд тем легкомысленным компотикам, что продавались на её работе. Внутри приятно ёкнуло:«Значит не дешёвый, точно из дорогого магазина»
Но не только парфюм, он весь был как из дорогого магазина, заставляя женщин оборачиваться и провожать его долгим взглядом. Высокий, с широкой спортивной спиной и чётко очерченными плечами, он держался так, будто весь мир принадлежал ему, а он просто милостиво в нём существовал.
Одежда сидела на нём безупречно. Не просто дорогая, а подобранная с тонким вкусом: тёмно-синий кашемировый свитер подчёркивал ширину плеч, брюки идеально скроены, ботинки из мягкой кожи блестели в свете ламп. Черты лица чёткие: прямой нос, волевой подбородок с едва заметной ямочкой, скулы, будто выточенные скульптором.
Но главное – взгляд. Его глаза, холодные и проницательные, скользили по окружающим с лёгким оттенком превосходства, но стоило им остановиться на Оле, как в их глубине вспыхивал острый, хищный интерес.
Богдан его не скрывал, и в нём не было ни намёка на романтичную увлечённость. Он разглядывал Олю так, словно она была желанным трофеем: его глаза задерживались на изгибе её талии, скользили по линии бёдер, впивались в ярко-очерченные губы. В каждом движении читалось неприкрытое вожделение. Он буквально пожирал её взглядом, представляя, как прижмёт к себе, как её огненно-рыжие локоны рассыплются по её плечам, как она запрокинет голову, открывая тонкую шею, когда он поцелует её в сочне розовые губки, что так и просятся на грех, как затуманится взгляд её озорных зелёных глаз. В его улыбке таилась не нежность, а предвкушение, и он уже мысленно примерял на неё роль не спутницы, а объекта страсти, той, кого хочется взять, завладеть, подчинить моменту без лишних слов и сантиментов.
В свои выходные, после того, как забирала сына из сада, Оля отпрашивалась у мамы «погулять». Она ещё не рассказала о появлении в её жизни постоянного ухажёра, боялась спугнуть хрупкую удачу и решила признаться лишь тогда, когда сама будет уверена.
Единственное условие, которое выдвинула мать, исключающее любые торги – ночевать дома. Всегда! Ни у каких подружек, дружков, приятелей, знакомых. Нигде и никогда. Только дома. Оля выполняла условие безукоризненно.
По прошествии пары недель Оля ещё не понимала, влюбилась или нет, но Богдан ей определенно очень нравился. А она ему, по его словам, просто сносила крышу.
Когда она в шутку кокетливо заявила тому полицейскому в участке (имя которого она вспоминала, только когда сын о нём упоминал, а упоминал он всё чаще, ему очень хотелось снова увидеться с дядей Гр-ришей) о том, что способна очаровать мужчину в чём угодно, она не лукавила. Это было чистой правдой. Олечка была чудо, как хороша.
Богдан не уставал ей об этом напоминать. Он влюбился, как мальчишка-подросток влюбляется в плакат с красивой девушкой, который висит в комнате его старшего брата, куда вход всегда запрещён. А теперь эта девушка сидит у него в машине, лежит на смятом шёлке постели в номере отеля, который он снимает, самый лучший, специально для них, сидит у него на коленях и позволяет себя целовать и делать с собой абсолютно всё.
Он и искал вот такое, чтобы в постели как актриса определённого жанра, зажигалка и бесстыжая оторва, а вне постели как самая красивая картинка. Богдан снисходительно относился к тому, что «картинка» часто хотела поговорить, и терпеливо приучал её меньше говорить и больше двигаться. Для Богдана идеальная женщина должна была звучать стонами, а не монологами.
* * *
Ёлку Лисичкины нарядили уже в середине декабря. По их меркам – ещё долго продержались. Тимоша вообще порывался в октябре, когда полетели первые снежинки.
Бабушка с внуком провели ревизию всех ёлочных игрушек. Безжалостно выбросили даже те, что были с совсем маленькими сколами на краях и обновили ассортимент, купив больше шаров и сосулек. Мишура была ещё сносной, её решили не менять и украсить тем, что есть.
Гирлянды повесили аж две штуки, чтобы ёлочка горела в прямом смысле, как разноцветный пожар.
Тимоша вместе с подросшим Перчиком как два котёнка ползали под ёлкой. Они могли долго сидеть и завороженно смотреть как красиво мигают огоньки и свет отражается в игрушках. На руках у мальчика Перчик вёл себя образцово-показательно: затихал, млел и мог даже задремать от тепла. Но стоило только выпустить…
Уже пострадали обои на кухне, не критично, но факт. Валентина стерпела, Оля убедила, что и так давно пора обои менять.
Ковёр на полу попахивал влажными диверсиями, при сухом и чистом лотке. Валентина скрипела зубами, а Оля искала самое лучшее средство для чистки и от запаха, чтобы раз и навсегда.
Когда несколько пакетиков с бисером, которые Валентина не заметила и оставила на кухонном столе, были безжалостно распотрошены, в доме повисла гнетущая тишина, не сулившая ничего хорошего. Оля, как Золушка, до глубокой ночи отделяла бледно-розовые бисеринки от бледно-жёлтых. Тогда Тимоша только восхитился Перчиком, прозвав его ещё и Попрыгунчиком, за то, как он оказывается ловко может запрыгнуть на стол.
Но в день, перед самым Новым годом, когда всё семейство уставшее и потное, но румяное и довольное вернулось с катаний с горки, а встретила их распластанная по комнате ёлка, стало ясно уже всем, даже мальчику, что Перчик-диверсант ищет нового хозяина.
Рыжулики пошли на хитрость. Не стали давать объявление в интернет, так как была большая вероятность, что очень быстро новый хозяин появится, а отдавать Перчика неизвестно кому очень не хотелось.
Решили действовать по старинке. Распечатали бумажные объявления и пошли расклеивать на близстоящие столбы. Клеили без энтузиазма, скотча тратили немного, чтобы ветер сорвал и унёс каждое объявление.
– Может, Сюзанне отдадим? Она хорошая девочка, – предложила Оля.
Они неспешно возвращались домой, через парк, и перебирали в голове варианты Тимошиных одногруппников из детского сада, которые гипотетически могли бы принять такой дар.
– Она говорила, что у неё уже тр-ри кота.
– А Косте?
– У него агр… алгер… ларег…
– Аллергия? – догадалась Оля.
– Ага.
– Лёше?
– У него собака.
– Арине?
– Она боится кошек.
И оба, не сговариваясь, грустно вздохнули. План спасения трещал по швам.
* * *
Гриша Соколов Новый год не очень любил.
К родителям в это время ездить любил: объесться до отвала маминой оливьешкой и томлёным мясом с картошкой, рассказать отцу самые интересные из дел, что ведутся или уже раскрыты, просто посидеть в своей комнате, где прошло всё детство и подростковые годы.
Но вот что не любил, так это расспросы про личную жизнь. Давно уже было прямым текстом сказано, что он в отношениях только со своей работой. Но родители, а особенно мама, каждый раз пытались выудить хоть какую-то зацепку. Они смотрели так пристально, будто были свято убеждены, что сын привирает ради драматического эффекта, и ну никак не может быть, чтобы у него никого не было.
Особенно раздражало сравнение с его старшим братом, вот к кому вопросов не возникало. В третий раз женат, четверо детей, и ипотека за квартиру выплачена, и машина сменилась на класс выше, и бизнес цветёт, и родители довольны. И хрен бы с ним. Гриша не его брат. Гриша – это Гриша. Самостоятельная боевая единица.
Объективно, именно в новогоднюю ночь происшествий случалось чуть больше обычного. Люди мешали алкоголь, хватались за ножи, лезли на обледеневшие крыши ставить антенны. Алкоголь и острые предметы делали своё грязное дело, обеспечивая отделу внеурочные часы.
Острее всего он ощутил свою нелюбовь к этому празднику именно сейчас.
«Сам же выбрал одиночество и чего изводить теперь себя?» – мрачно спрашивал и одновременно укорял он сам себя, смотря в окно, на вечерний город, где в множестве квартир уже светились гирлянды на окнах, разных форм и цветов. А он и ёлку никогда не ставил.
Новый год – семейный праздник. Семья у него была, но создали её его родители, а не он. А он вспоминал, все эти два месяца, как бы не гнал от себя эти мысли, уходя с головой в «глухари», но вспоминал: две рыжие макушки, две пары озорных глаз, две одинаковые улыбки, на которые невозможно насмотреться, и смех одной обворожительной ведьмы.
Гриша действительно был очарован Олей. Зацепило так, что он не мог найти этому рационального объяснения, как ни выворачивал душу наизнанку перед самим собой. Видел всего-то пару раз. Почему она? Почему именно сейчас, когда его жизнь уже давно утрамбована под формат «работа-дом»? И почему никак не забыть?
Неужели правда всё дело в том, что мало опыта общения с девушками? Но ведь и до этого общался, и здоровался, и разговаривал, и красивые они были, и улыбчивые. Он пытался вспомнить, были ли среди них рыжие. Не было. Ну не в цвете волос же дело!
«Любовь нечаянно нагрянет, когда её совсем не ждёшь…» именно это и произошло. Гриша не ждал, любовь не спросила разрешения, а сердце Гриши приняло, потому что устало годами работать на холостых оборотах, потому что хотело живого тепла.
Он всё чаще, дома, обычно уже лёжа в кровати, вёл утомительные переговоры сам с собой и убеждал себя:
– Нет. Я не хочу! Мне не надо. У меня работа и мне хватает. Я смогу один.
Но в глубине души, где-то очень глубоко, он уже понимал, что всё это ложь. Он хочет и ему надо. Он понимал, что жить бобылём всю жизнь он сможет, но перспектива этого вырисовывалась теперь не спокойной, а какой-то мучительной и высасывающей все силы.
В Новый год, своё добровольное, но уже не такое желанное, одиночество было особенно колючим. Хотелось прочистить голову от одинаковых заезженных мыслей, вдохнуть свежего воздуха до боли в лёгких и, может, даже замёрзнуть немного, чтобы не думать… вообще ни о чём не думать.
И Гриша ходил в парк, слушал подкаст и смотрел себе под ноги.
В одну из таких терапевтических вылазок случилась техническая неприятность. Наушники разрядились на полпути, и Гриша теперь шёл ещё медленнее, слушая сухой хруст снега под ботинками.
Ветер немного усилился и метнул Грише прямо в глаз колючую снежинку, отвлекая от «хрустящей» музыки. Парень поёжился от холода и втянул шею в плечи, прячась от ветра в ворот куртки, а руки поглубже сунул в карманы и краем уха, за спиной, услышал занимательный диалог:
– Ты мой птенчик, – в голосе девушки была слышна улыбка.
– А ты тогда моя кур-рочка, – отвечал ей детский голос.
Девушка рассмеялась, легко и заливисто, а Гриша весь обратился в слух.
– Если я твоя курочка, то ты мой цыплёночек.
– Неть, если я цыплёночек, то ты моя цыпочка.
Девушка снова рассмеялась, тем чарующим смехом, который Гриша не забыл бы уже никогда. И тогда не удержался и он, улыбка засветилась на его лице, как гирлянда на ёлке, и он обернулся.
Парочка была в шапках, но у Гриши не было ни малейшего сомнения, что это те самые – рыжие похитители его сердца. Разрушители его непоколебимой веры в собственные силы и убеждения.
Мама и сын тоже шли медленно по утоптанному снегу, но неумолимо приближались к Грише, который снова, как когда-то в университете, взял на себя роль столба. Стоял, смотрел, и улыбался, как блаженный, и забыл, что надо с этим как-то бороться. На нём бы как влитое смотрелось объявление «Отдам котёнка в добрые руки!»
