Текст книги "Открытый брак. Правила игры (СИ)"

Автор книги: Тори Грам

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Глава 37

Глава 37

Май ворвался в город грозой и запахом сирени. Марк сидел на кухне и смотрел на часы. Двадцать два сорок семь. Тринадцать минут до одиннадцати. Тринадцать минут до того момента, когда она должна вернуться.

Только она не вернётся.

Он знал это, но продолжал сидеть. Продолжал ждать. Продолжал надеяться на чудо, в которое давно перестал верить.

«Может быть, она передумает, – шептал внутренний голос. – Может быть, она просто хочет меня наказать. Может быть, она вернётся».

Он знал, что это ложь. Но ложь была единственным, что у него оставалось. Знал по её глазам, когда она уходила сегодня утром. Знал по тому, как легко она собиралась. Знал по тому, как она даже не оглянулась.

Последний месяц был адом.

После отъезда тёщи Лена окончательно перестала играть в семейную жизнь. Она жила в своей комнате, уходила, когда хотела, возвращалась, когда считала нужным. Правила больше не работали, она просто делала что хотела. И он не имел права её останавливать. Сам отдал это право. Сам подписал этот приговор.

А он? Он сидел на кухне каждый вечер. Как пёс, который ждёт хозяина, хотя знает, что хозяин уже не вернётся. Ждал её шагов. Ждал звука ключа в замке. Ждал её голоса, который больше никогда не скажет ему:

«Я вернулась».

Он перестал включать телевизор, звук казался кощунством. Перестал слушать музыку, в ней ему чудились отголоски их прошлого. Только тишина. Только часы, тикающие на стене. Только его собственное дыхание, которое становилось всё тяжелее с каждым прожитым без неё днём.

Марк посмотрел на свои руки. Они дрожали. Он перестал пить неделю назад, после того, как Паша нашёл его спящим на полу во второй раз. Сын ничего не сказал. Просто посмотрел. Этого взгляда было достаточно, чтобы убрать бутылку в шкаф и больше не доставать. Потому что в этом взгляде было то, что страшнее любых слов. Разочарование. Усталость. И жалость.

Но дрожь осталась. И пустота внутри.

Двадцать три ноль-ноль.

Телефон молчал. Она даже не писала, что задерживается. Раньше хотя бы предупреждала, писала«буду поздно», «не жди». Теперь тишина. Полная, абсолютная. Будто её уже нет в его жизни. Будто её никогда и не было.

Марк встал, подошёл к окну. Во дворе горели фонари, падал редкий майский дождь. Ни одной машины. Ни одной фигуры. Только мокрый асфальт, отражающий свет, и сирень, которая пахла так же, как в тот год, когда они познакомились.

Где она? С ним?

Конечно, с ним. С Сергеем, который рисует её и смотрит влюблёнными глазами. Который свободнее, легче. Который не обременён грузом их прошлого. Который не убивал её любовь своими руками.

Марк сжал подоконник так, что побелели костяшки.

– Ты сам всё сломал, – сказал он вслух. Голос в пустой кухне прозвучал жалко и глухо. – Сам. Теперь не ной.

Он вернулся за стол. Посмотрел на часы. Двадцать три пятнадцать. Телефон зажужжал. Марк схватил его, как утопающий хватается за соломинку. Сердце замерло, а потом ухнуло вниз, будто с обрыва.

Сообщение было от Лены:

«Я сегодня не приду. Не жди».

Он перечитал три раза. Потом ещё раз. Пять слов. Пять пуль. И все прямо в сердце.

Не приду.

Не жди.

Она остаётся у него. Впервые нарушает правило ночёвки. Впервые открыто говорит: я с ним. Я не вернусь. Я выбрала его.

Марк набрал номер. Лена сбросила. Набрал ещё раз. Опять сбросила. Третий раз -«абонент недоступен». Она заблокировала его. На ночь. Чтобы не мешал. Чтобы не портил ей этот вечер.

Марк сидел с телефоном в руке и смотрел в стену. В голове было пусто. В груди – больно. Так больно, как не было никогда. Даже когда он узнал про Сергея, даже когда нашёл чек из отеля – так не было. Потому что тогда она хотя бы возвращалась. Была рядом. Можно было сделать вид, что всё под контролем. Что он ещё может её вернуть.

Теперь не было ничего.

Двадцать три тридцать.

Марк встал, налил воды. Руки тряслись так, что половина пролилась на стол. Он вытер, сел обратно. Стакан был холодным, и он сжимал его, надеясь, что холод успокоит эту проклятую дрожь.

Воспоминания лезли в голову, как тараканы.

Вот они с Леной в первый раз пошли в кино. Ей было двадцать пять, он купил цветы, она смеялась над его дурацкой курткой. А он смотрел на неё и не мог поверить, что такая девушка согласилась пойти с ним. Вот он делает предложение в парке, на колене, кольцо из дешёвого ювелирного, она плачет и говорит«да». А вокруг кружатся жёлтые листья, и он чувствует себя самым счастливым человеком на земле. Вот родился Паша – маленький, красный, орущий, и Лена улыбается сквозь слёзы и шепчет:«Мы справимся» . А он плачет, целует её мокрые руки и благодарит.

Они справились. Со всем справились. С безденежьем, с болезнями, с ремонтом, с бессонными ночами. А с этим не справились. С его идиотской идеей про свободу.

Марк закрыл глаза. Перед глазами стояла Лена – та, прежняя. Которая встречала его с работы, варила ужин, гладила рубашки, ждала. Которая любила его просто так. Которая верила. Верила в него. В них. В вечность.

Он убил эту веру своими руками. И теперь, когда он остался один, эта мысль жгла сильнее любого виски. Потому что винить было некого. Только себя.

Двадцать три пятьдесят пять.

Он встал, подошёл к её комнате. Дверь была открыта, она ушла и даже не закрыла. Будто ей было всё равно. Будто здесь больше не было ничего, что стоило бы беречь.

Марк заглянул внутрь. Чистота. Порядок. На стене висит портрет. Тот самый, который написал Сергей. Лена повесила его на видное место, будто хотела, чтобы он видел. Чтобы мучился. Чтобы понимал, что есть тот, кто видит её настоящую. Тот, кто любит её настоящую. Тот, для кого она не функция, а женщина.

Он смотрел на портрет и видел ту Лену, которую потерял. Живую, красивую, счастливую. Которую создал другой. Которую он сам отдал другому.

В груди закипало что-то страшное: смесь злости и отчаяния. Марк хотел ненавидеть её за то, что она счастлива без него. За то, что она улыбается на этом портрете так, как не улыбалась ему последние годы. Но ненависть не приходила. Была только боль. И пустота.

Он вошёл в комнату, снял портрет со стены. Поднял руку, чтобы швырнуть об пол. Разорвать. Уничтожить. Стереть этого чужого человека из их жизни.

И замер.

С портрета на него смотрели её глаза. Не обвиняющие. Не злые. Просто грустные. Будто она знала, что он здесь стоит, и жалела его. Будто говорила:

«Я всё понимаю. Но обратной дороги нет».

Марк опустил руку. Поставил портрет на место. Вышел, закрыл дверь. Не смог его уничтожить.

Глава 38

Глава 38

Он вышел из её комнаты и долго стоял в коридоре, глядя на дверь детской. Там спал Паша, тот, кто всё ещё верил, что отец сможет всё исправить. Тот, кто заслуживал лучшего отца. Марк подошёл, приоткрыл дверь, заглянул. Сын спал, свернувшись калачиком, подложив под щёку ладонь. Марк постоял, глядя на него, и тихо, чтобы не разбудить, прошептал:

– Я люблю тебя, сын. Прости, что я не уберёг нашу семью.

В спальню Марк не пошёл. Лёг на диване в гостиной, укрылся пледом. Пахло ею, совсем чуть-чуть, остатками духов. Он зарылся носом в плед и закрыл глаза. Представил, что она рядом. Что сейчас войдёт, ляжет рядом, обнимет. Скажет:

«Всё хорошо, я здесь».

Но вместо этого в голове крутилось:

«Я сегодня не приду. Не жди».

Слёзы пришли неожиданно. Просто разрыдался, как ребёнок. Всхлипывал в плед, трясся, шептал в темноту:

– Прости... Прости меня... Вернись... Я всё понял. Я всё сделаю. Я всё исправлю. Я буду любить тебя. Я всегда любил. Только вернись...

Никто не отвечал. Только часы тикали на стене, отсчитывая минуты его одиночества. Только дождь барабанил по стеклу, смывая остатки надежды. Только где-то далеко, в другой жизни, его жена засыпала в объятиях другого мужчины.

Утром Марк проснулся разбитым. Голова раскалывалась, глаза слипались, во рту было сухо и горько. Он лежал, глядя в потолок, и не мог заставить себя встать. Не хотел. Не видел смысла.

Паша уже встал, сидел на кухне, ел хлопья. Увидел отца, нахмурился. В его глазах была тревога, которую он не умел скрывать.

– Пап, ты чего на диване?

– Уснул там, – Марк сел рядом, потёр лицо. – Мама... мама не приходила?

– Нет. А где она?

Марк сглотнул. Комок в горле не давал говорить. Он посмотрел на сына и впервые за долгое время увидел в его глазах не ребёнка, а человека, который уже всё понял. И которого он, Марк, предал не меньше, чем Лену.

– У подруги переночевала.

Паша посмотрел на него долгим взглядом. Взрослым, тяжёлым, понимающим.

– Врёшь, – сказал он спокойно. – Ты всегда врёшь, когда говоришь про маму.

– Паш...

– Она у того дяди? У художника?

У Марка перехватило дыхание. Сын знал? Откуда? Как долго? Что ещё он знает?

– Ты... ты откуда?

– Я не слепой, – Паша отодвинул тарелку. – Мама счастливая, когда оттуда приходит. И пахнет по-другому. И улыбается по-настоящему. А с тобой она никогда так не улыбалась. Не помню, чтобы улыбалась.

Он встал, собрался в школу. Надел рюкзак, поправил воротник. У двери обернулся.

– Ты маму потерял, пап. Сам. И я теперь тоже теряю. Потому что ты не захотел её удержать.

– Паша!

Но сын уже ушёл, хлопнув дверью. Марк остался один. Снова один. Он хотел догнать, обнять, сказать что-то, но ноги не слушались. Он просто стоял и смотрел на закрытую дверь.

В полдень пришла Лена. Она вошла другая. Не просто счастливая, а свободная. Лёгкая. Без вины в глазах. В её движениях была та самая плавность, которую он так любил в молодости. Но теперь эта плавность была не для него.

Марк сидел на кухне. Она прошла мимо, к себе. Через минуту вышла с сумкой. Собранной, аккуратной, будто она уезжала в отпуск. Будто возвращаться не собиралась.

– Я заберу наши с Пашей вещи, – сказала она. – Часть. Остальное потом.

– Ты уходишь? – голос его дрогнул.

Он встал, сделал шаг к ней, но она не двинулась.

– Я уже ушла, Марк. Ты просто не заметил.

– Лена, пожалуйста...

Она остановилась в дверях. Повернулась. В её глазах не было злости. Только усталость и спокойствие.

– Что?

– Я... я люблю тебя. Я всё понял. Я был дурак. Прости. Дай мне шанс. Один шанс. Я всё исправлю. Я...

– Ты не исправишь, – перебила она. – Потому что ты не знаешь, что исправлять. А я полюбила другого. Не так, как тебя когда-то. По-другому. Легче. Свободнее. И я не хочу возвращаться в клетку.

– Это не клетка. Это дом.

– Для тебя – дом. Для меня – клетка. Прощай, Марк.

Она вышла. Дверь закрылась.

Марк стоял в прихожей и слушал, как затихают её шаги. Потом смотрел в окно, как она садится в свою машину, как уезжает. Её лицо было спокойным, даже счастливым. Она не оглянулась. Ни разу.

Всё.

Конец.

Он вернулся на кухню. Сел за стол, где прошли эти месяцы. Месяцы его свободы. Месяцы его ада. Время, которое он начал с разговора о«новых ощущениях», а закончил пустотой.

– Я хотел немного свободы, – прошептал он. – Я получил её сполна и остался один.

За окном шумел майский дождь. Где-то там, в городе, Лена начинала новую жизнь. Без него. С другим. Свободная. Счастливая. А он остался здесь. С воспоминаниями. Ни с чем. С вопросом, на который не было ответа: как жить дальше, когда всё, что ты любил, ушло?

И только портрет на стене в её комнате смотрел на него грустными глазами. Глазами, которые он больше никогда не увидит.

– Прости, – прошептал он. – Я не хотел. Я не знал. Я…

Но было поздно.

Глава 39

Глава 39

Май цвёл безумно, напористо, будто старался компенсировать весь тот ужас, что творился в душе Марка последние полгода.

Он сидел в парке на скамейке и смотрел, как ветер гоняет по дорожкам прошлогодние листья. Рядом валялся пакет с едой из ближайшего супермаркета. Он перестал готовить после того, как Лена ушла. Зачем? Для кого? В пустой квартире не нужно было накрывать на стол. Не нужно было ждать. Не нужно было делать вид, что есть ради кого просыпаться по утрам.

Три недели. Двадцать один день без неё.

Он считал дни, часы, минуты. Просыпался утром и первым делом смотрел на её дверь – вдруг открыта, вдруг вернулась. Но дверь была закрыта. Всегда. Он даже перестал подходить к ней, перестал слушать, не раздастся ли из-за неё шорох. Потому что тишина была громче любых звуков.

Паша жил у Лены. Она забрала его в этот же день, как только он вернулся из школы. Приехала, собрала необходимые на первое время вещи и сказала:

– Паше будет лучше со мной. Ты приходи, когда хочешь. Ты отец.

И он приходил, сидел с Пашей, играл, разговаривал. Лена была рядом – вежливая, спокойная, чужая. Она не прогоняла, не злилась, не упрекала. Она просто… отсутствовала. Будто его для неё больше не существовало. Будто он был призраком, который иногда появлялся на пороге, играл с сыном и исчезал.

Это было страшнее любых скандалов. Скандалы – это страсть. Неравнодушие. А это была пустота. Полная, абсолютная пустота, которую он не знал, чем заполнить.

Сегодня Марк решился. Он не мог больше ждать. Каждый день без неё был пыткой, каждый вечер в пустой квартире – медленной смертью. Он должен был попытаться. В последний раз.

Кольцо лежало в кармане – то самое, которое он купил перед уходом Лены. Дорогое, красивое, с бриллиантом. Она заслужила. Она всегда заслуживала лучшего, а получала его: уставшего, невнимательного, слепого.

«Если бы я мог вернуть время, – думал он, сжимая коробочку в кармане.– Если бы я мог повернуть всё назад, к тому вечеру, когда она плакала на кухне, а я стоял на балконе и думал о другой. Я бы подошёл к ней. Я бы обнял. Я бы сказал, что она – это всё, что мне нужно».

Он купил белые розы, которые она любила. И подготовил речь, которую он репетировал три дня. Три дня он учил слова, которые должны были её вернуть. Три дня он верил, что слова могут что-то изменить.

Марк поднялся со скамейки и пошёл к её дому.

Лена снимала маленькую, светлую квартирку на окраине. Здесь пахло чужим уютом, свежевыкрашенными стенами и началом новой жизни. Дверь открыла сама Лена. Она была в домашнем платье – лёгком, светлом, с распущенными волосами. Увидела его, нахмурилась. В её глазах не было радости, не было надежды. Только усталость. И какое-то спокойствие, которое он раньше в ней не замечал.

– Марк? Ты не вовремя. Паша в школе, я собиралась уходить.

– Я на минуту, – он шагнул в прихожую, протянул цветы. – Это тебе.

Лена посмотрела на розы. Не взяла. Её руки остались висеть вдоль тела, и это было страшнее, чем если бы она швырнула цветы ему в лицо.

– Зачем?

– Поговорить. Пожалуйста. Пять минут.

Она вздохнула, но отошла в сторону, пропуская. В её движении не было ни страха, ни надежды. Только усталое, привычное «проходи». И это было страшнее всего.

В квартире пахло свежесваренным кофе, а ещё – уютом, жизнью, счастьем. На стене висели новые картины, подозрительно похожие на стиль Сергея.

Марк сжал зубы. Заставил себя не смотреть. Не думать. Главное – она. Только она. Остальное неважно.

– Садись, – Лена кивнула на стул. – Кофе будешь?

– Буду.

Она налила ему чашку кофе. Чёрный, без сахара, как он любил. Память тела. Она помнила даже это. Помнила, а он забыл. Забыл, как она пьёт кофе. Забыл, как она улыбается. Забыл, как она смотрела на него в первые годы, будто он был центром вселенной. В итоге обесценил всё это.

– Говори, – сказала Лена, садясь напротив.

Марк поставил кофе. Достал коробочку с кольцом, положил на стол между ними. Бриллиант блеснул в солнечном свете, и этот блеск показался ему насмешкой.

– Это тебе.

Лена посмотрела на коробочку, потом на него. В её глазах не было удивления, не было радости, только тихая, спокойная грусть.

– Марк…

– Выслушай, – перебил он. – Я долго думал. Всё это время. Я понял, какой я был дурак. Я думал, что свобода – это другие женщины, новые ощущения, острые чувства. А свобода – это ты. Ты была моей свободой всё это время, а я не видел. Я был слепым идиотом, который думал, что ему чего-то не хватает. А мне не хватало только одного – твоего взгляда. Твоей улыбки. Твоих рук. Твоего дыхания рядом.

Лена молчала. Лицо её было непроницаемым, но он видел, как дрогнули её пальцы на коленях. Видел, как она сжала их, чтобы унять дрожь.

– Я хочу, чтобы ты вернулась, – продолжал Марк. – Чтобы мы снова были семьёй. Я буду другим. Клянусь. Я буду любить тебя так, как ты заслуживаешь. Я не буду больше смотреть на других. Я не буду искать остроты. Ты – моя острота. Ты – моя жизнь. Ты – моё всё.

Он говорил, говорил, выплёскивал всё, что накопилось. Про свою пустую квартиру, где он просыпался и забывал, зачем открыл глаза. Про ночи без неё, когда он лежал и слушал тишину, надеясь, что она заговорит. Про то, как Паша смотрит на него чужими глазами, будто видит не отца, а чужого человека, который когда-то был папой. Про то, что он понял: без неё нет жизни. Нет смысла. Нет будущего.

– Я умоляю тебя, – закончил он. – Дай мне шанс. Всего один шанс. Я всё исправлю. Я стану тем, кем ты хотела меня видеть. Я…

– Не надо, – тихо сказала Лена.

Тишина повисла тяжёлая, как свинцовое небо над головой. Марк смотрел на неё и чувствовал, как надежда уходит из его рук, как вода сквозь пальцы.

Лена смотрела на него не отрывая взгляда, наверное, целую вечность. В её глазах было то, что он теперь слишком хорошо понимал. Не жалость. Не гнев. Спокойствие. Спокойствие человека, который прошёл через ад и вышел из него живым. Таким же адом теперь стал и его собственный мир.

Потом она отодвинула коробочку с кольцом обратно. Толчок был мягким, почти нежным, но Марк почувствовал его как удар.

– Нет, – сказала она тихо. – Я не вернусь.

– Но почему? – голос его сорвался. – Я люблю тебя. Я всё понял! Я изменюсь! Я стану другим! Я…

– Ты не понял, – Лена покачала головой.

Марк открыл рот, чтобы возразить, но она остановила его жестом.

– Ты говоришь, что любишь меня. А кого ты любишь? Ту Лену, которая ждала тебя с ужином и молчала, когда ты задерживался? Которая терпела твоё равнодушие и делала вид, что всё хорошо? Которая плакала в подушку, чтобы ты не услышал? Её больше нет. Я её убила. Сама. Потому что поняла: так жить нельзя. Так умирают. Медленно, по капле, каждый день.

– Я полюблю новую тебя.

– Не получится, – Лена усмехнулась. В её усмешке не было злости, только горечь. – Новая я любит другого. И себя. Впервые в жизни – себя. И я не откажусь от этого. Не ради тебя. Не ради кого бы то ни было.

Марк сжал кулаки под столом. Внутри всё разрывалось. Он смотрел на неё и видел ту, которую потерял. Ту, которую сам отдал другому. Ту, которая больше никогда не будет его.

– Ты его правда любишь? – спросил он, и в его глазах застыла такая боль, что Лена чуть не задохнулась. – Любишь этого тренера? Или художника? Кто он там на самом деле?

– Люблю, – не стала врать Лена, это уже не имело смысла. – Но не так, как тебя когда-то. По-другому. Легче. Свободнее. Но люблю.

– Он тебя бросит, – выпалил Марк, и слова прозвучали жалко, как мольба. – Художники… они ищут новую музу. Со временем он найдёт кого-то моложе. Без груза прошлого, без ребёнка…

– Может быть, – Лена пожала плечами, – а может, и нет. Это мой риск. Мой выбор. Я больше не хочу, чтобы за меня решали. Я больше не хочу жить в ожидании, что меня бросят или не бросят. Я хочу жить здесь и сейчас. С тем, кто видит меня. Кто хочет меня. Кто не считает меня функцией.

Марк встал. Руки дрожали, колени подгибались, но он заставил себя стоять прямо.

– Ты разрушаешь семью, – сказал он. Голос его был хриплым, чужим. – Ты подумала о Паше? Ему нужна семья. Отец.

– Ему нужен счастливый отец, – поправила его Лена.

Она тоже встала, подошла к окну. Свет падал на её лицо, и Марк вдруг остро понял, что она красивее, чем когда-либо. Красивее, чем в день их свадьбы. Красивее, чем в первый год, когда они любили друг друга.

– А ты несчастлив. И делаешь несчастными всех вокруг. Может, начнёшь с себя? Может, перестанешь ждать, что кто-то другой сделает тебя счастливым?

Она резко повернулась к нему, посмотрела в глаза.

– Я не держу на тебя зла, Марк. Правда. Ты сделал мне больно, очень больно. Окунул в такой ад, что я не думала, что выживу. Но я благодарна тебе.

– За что? – выдохнул он.

– За то, что ты разбудил меня. Ты думал, что убиваешь наш брак своим предложением. А ты убил мою спячку. Ты дал мне свободу – не ту, которую хотел, а настоящую. Свободу быть собой. Свободу выбирать. Свободу жить. И за это я тебе благодарна.

Лена смотрела на мужа, и в её глазах не было злобы или ненависти. Только спокойствие. Только правда.

– Иди, Марк. Живи свою жизнь. Найди кого-то, кто полюбит тебя таким, какой ты есть. Найди себя. Пойми, кто ты без меня, без семьи. А я буду жить свою.

Он стоял в её кухне, среди запаха счастья, который принадлежал другому, и понимал: всё кончено. Окончательно. Бесповоротно. Надежды нет. Не было и никогда не будет.

– Я смогу видеть Пашу так же часто, как сейчас? – спросил он тихо. Голос его был чужим, будто говорил не он, а кто-то другой.

– Конечно. Ты его отец. Всегда был и будешь. Паша скучает по тебе. Я не буду мешать. Приходи, когда захочешь. Звони, когда нужно.

Кивнув, Марк положил коробочку с кольцом на стол.

– Это оставь себе, – сказал он. – На память. Или продай. Мне всё равно.

Он пошёл к выходу. В прихожей огляделся по сторонам. Маленькая, светлая, чужая квартира. Её новая жизнь. В ней не было места для него.

– Лена… – начал он, обернувшись. В горле стоял ком, он не мог дышать.

– Иди, Марк, – перебила она мягко. – Всё уже сказано. Не делай больнее. Не заставляй меня жалеть.

Он вышел. Дверь за ним закрылась. На этот раз окончательно. Остановившись на лестничной клетке, Марк прислонился лбом к холодной стене. Слёзы душили, рвали горло, но он не мог позволить себе плакать здесь, в подъезде, где кто-то мог увидеть.

«Я потерял её, – стучало в висках. – Я потерял её навсегда. Я отдал её другому. Я сам, своими руками, отдал её».

Он простоял так минут пять. Может, десять. Может, час. Время остановилось. Потом выпрямился, вытер лицо рукавом и пошёл вниз.

На улице светило солнце. Цвели деревья. Люди улыбались, спешили по своим делам. Мир жил своей жизнью, не замечая, что у него, Марка, внутри пустота. Не замечая, что он умер и остался только дышать.

По пути зашёл в ближайший магазин, купил бутылку виски. Сел в машину, открыл, сделал большой глоток. Обожгло горло, прояснило голову. Боль стала тупее, но не ушла.

Телефон зажужжал. Паша:

«Пап, ты сегодня вечером придёшь? Мы с мамой пирог испечём».

Марк смотрел на экран сквозь слёзы. На слова сына. На его надежду. На его веру, которую он, Марк, ещё не успел разрушить.

«Приду, сын, – набрал он. – Обязательно приду».

Он обязательно придет вечером. Не к Лене. К сыну. Потому что семья не умерла. Она просто стала другой. Потому что он был отцом. Потому что он обещал быть лучшим отцом. Потому что это единственное, что у него осталось.

Он посмотрел на бутылку виски, лежащую на пассажирском сиденье. Взял её, покрутил в руках. Вспомнил, как Паша смотрел на него тогда, утром, когда нашёл его на полу. Взгляд сына был не злой, не обвиняющий, скорее усталый. И жалостливый. Это было хуже.

– Ради него, – прошептал Марк. – Ради сына. Чтобы он больше никогда не видел меня таким.

Опустив стекло, Марк выбросил бутылку в придорожные кусты. Она глухо стукнулась о землю, и этот звук показался ему символичным.

«Конец, – подумал он. – Конец этому. Хватит жалеть себя».

Он завёл мотор и поехал. В голове крутилось одно:

«Я не верну её. Но я могу хотя бы не потерять сына. Я могу быть отцом. Настоящим. Не тем, кто пьёт и жалеет себя, а тем, кто рядом».

Солнце слепило глаза. Где-то впереди его ждал сын. Который ещё верил.

И это было всё, что у него осталось.