355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Том Вулф » Костры амбиций » Текст книги (страница 8)
Костры амбиций
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 19:59

Текст книги "Костры амбиций"


Автор книги: Том Вулф



сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 49 страниц)

5
Девушка, которая красит губы коричневой помадой

Если с шестого этажа в здании Окружного суда Бронкса подняться по лестнице еще на один марш, там рядом с лифтами имеется широкая арка, на которую не пожалели мрамора и красного дерева, поперек арки – низкая перегородка и в ней проход, За перегородкой сидит охранник с револьвером 38-го калибра в кобуре на боку. Он одновременно и сторожит помещение, и пропускает входящих. Револьвер выглядит весьма внушительно, с одного выстрела, похоже, уложит лошадь, и предназначен он для усмирения арестантов, которые в Бронксе иногда бывают буйными и жаждут крови.

Вверху над аркой – надпись огромными квадратными буквами, отлитыми из меди, что влетело налогоплательщикам Нью-Йорка в копеечку, и приклеенными к мрамору эпоксидной смолой. Раз в неделю уборщик, взгромоздившись на лестницу, надраивает буквы порошком «Семихром» и доводит надпись РИЧАРД Э. ВЕЙСС, ОКРУЖНОЙ ПРОКУРОР БРОНКСА до такого ослепительного блеска, на какой архитекторы Джозеф X. Фридлендер и Макс Хозл не размахнулись даже на фасаде и в золотую пору расцвета этого учреждения полстолетия назад.

Ларри Крамер, выйдя из лифта, направился к этим бронзовосияющим вратам, чуть кривя рот в язвительной усмешке. Инициал "Э" тут означает «Эбрахам». Вейсс всегда был известен среди друзей, и близких, и политических соратников, и газетных репортеров, и телевизионщиков с Первого, Второго, Четвертого, Седьмого и Одиннадцатого каналов, и среди избирателей – главным образом, итальянцев и евреев в Ривердейле, Пелам-парке и Кооп-сити – как Эйб Вейсс. Это уменьшительное имя, которое тянулось за ним из бруклинского детства, он ужасно не любил. И несколько лет назад даже попытался было всем внушить, чтобы его именовали Диком. Попытка эта была воспринята с таким юмором, что он едва не вылетел из организации Демократической партии Бронкса под всеобщий хохот. И больше Эйб Вейсс о Дике Вейссе не поминал. Для него вылететь из партийной организации Бронкса, с хохотом или без, было все равно что очутиться за бортом парохода на рождественских катаниях по Карибскому морю. Так что Ричардом Э. Вейссом он остался только на страницах «Нью-Йорк таймс» и над этой аркой.

Охранник надавил кнопку и пропустил Крамера за перегородку. Мягкие подошвы крамеровских кроссовок, подвизгивая, зашлепали по мраморному полу. Охранник скептически посмотрел ему вслед. Опять Крамер принес свои кожаные туфли в пластиковом пакете.

Уровень роскоши убранства в Окружной прокуратуре – величина переменная. Офис самого Вейсса, где стены обшиты деревянными панелями, богаче и внушительнее, чем кабинет мэра Нью-Йорка. Начальникам отделов особо опасных преступлений, расследования, Верховного суда, Уголовного суда и апелляций тоже досталось понемногу и панелей, и кожаных или под кожу диванов, и псевдошератоновых кресел. Но когда доходит до прокурорских помощников вроде Ларри Крамера, то здесь в отделке интерьеров явно довольствовались критерием: для госслужащего сойдет.

Два других прокурорских помощника, занимающих одну с ним комнату, – Рэй Андриутти и Джимми Коуфи – сидели развалясь во вращающихся креслах. Здесь только-только хватает места для трех железных столов, трех вращающихся кресел, четырех шкафов картотеки, старой одежной вешалки с шестью топорщащимися крюками и деревянного стола, на котором стоит кофеварка, свалены в кучу пластиковые чашки и ложечки, и на буром подносе – липкая мозаика из бумажных салфеток, белых сахарных и розовых пластилиновых оберток на клею, смешанном из расплескавшегося кофе и проспанного молочного порошка «Кремора». Андриутти и Коуфи сидят, развалясь в одинаковых позах – левая лодыжка на правом колене, будто ближе сдвинуть ноги им, жеребцам, природа не позволяет. Так принято сидеть в Отделе особо опасных преступлений, самом мужественном из подразделений Окружной прокуратуры Бронкса.

Оба сидят сняв пиджаки, пиджаки болтаются на крюках вешалки. Воротнички рубашек у обоих расстегнуты, узлы галстуков ослаблены. Андриутти потирает правой ладонью левое плечо, словно почесывается, а на самом деле любовно поглаживает свой выпуклый трицепс, который он старательно накачивает трижды в неделю, работая с гирями в Нью-Йоркском атлетическом клубе. Андриутти-то может себе позволить занятия в Атлетическом клубе, а не на коврике в гостиной между кадкой с драценой душистой и диваном-кроватью, ему не надо содержать жену и ребенка в термитнике на Семидесятых улицах Вест-Сайда и выкладывать за это удовольствие по 888 долларов в месяц. Его трицепсам, дельтовидным и широким спинным не угрожает атрофия. Андриутти любит обхватить себя одной мускулистой рукой за плечо другой руки и чувствовать, как от этого напрягается самый большой мускул спины – широкая спинная мышца, latissima dorse, того и гляди рубашка лопнет по швам. Крамер и Андриутти принадлежат к тому поколению, которому такие термины, как «трицепс», «дельтовидная», «широкая спинная» или «большая грудная», уже стали ближе знакомы, чем имена планет. Андриутти растирает свои трицепсы в среднем по сто двадцать раз за день.

Не переставая тереть, он поглядел на вошедшего Крамера и сказал:

– Господи ты боже мой! Те же и нищенка с мешком. Что это у тебя в пакете, Ларри? Всю неделю таскаешь один вонючий пакет. – И повернувшись к Джимми:

– Ведь верно, вылитая нищенка с мешком?

Коуфи тоже атлет, но больше увлекается триатлоном. У него узкое лицо и длинный подбородок. Он только улыбнулся Крамеру, как бы подначивая: «Ну, как ты ему ответишь?»

Крамер говорит:

– Чешется? У нашего бедного Рэя аллергия на поднятие тяжестей. Такая чесотка, терпежу нет, да?

Андриутти отнял ладонь от плеча, опустил руку.

– Ну что это за обувка, кроссовки? – наступает он на Крамера. – Ты у нас как барышня из универмага «Меррил Линч». Они тоже ходят на работу все расфуфыренные, а на ногах – резиновые шлепанцы.

– Что у тебя в пакете-то? – поинтересовался Коуфи.

– Как что? Туфли на высоких каблуках, – ответил Крамер.

Он снял пиджак, тоже подцепил его как попало на вешалку, расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке, растянул узел галстука, сел в свое кресло и, достав из пакета коричневые кожаные полуботинки «Джонстон и Мэрфи», принялся стягивать кроссовки.

– Джимми, ты не слышал, – говорит Андриутти, – что у всех еврейских парней – не прими на свой счет, Ларри, – у всех еврейских парней обязательно есть один голубой ген. Общеизвестный факт. Они или под дождем без зонтика не могут, или заводят у себя в квартирах всякую новомодную техническую хреновину, или на охоту не ходят, или борются за ядерное разоружение и шляются на демонстрации, или приезжают на службу в кроссовках, или еще там какая-нибудь хреномундия. Ты это знаешь?

– Одного я не понимаю, откуда ты взял, что я приму это на свой счет? – говорит Крамер.

– Нет, ты признайся по честности, Ларри, – продолжает пикировку Андриутти. – Ведь тайно, в глубине души, ты бы хотел быть итальянцем или ирландцем?

– А как же. Тогда бы я хоть не соображал, что за бодяга здесь творится.

Коуфи рассмеялся:

– Да ладно уж вам. Смотри только, чтобы Ахав не увидел на тебе кроссовок, Ларри. А то он немедленно продиктует Жанетте очередной долбаный меморандум.

– Нет, он созовет очередную долбаную пресс-конференцию, – говорит Андриутги.

– Ну, это уж, блин, обязательно.

Так начинается очередной долбаный рабочий день в долбаном Отделе особо опасных преступлений в долбаной Окружной прокуратуре долбаного Бронкса.

Один прокурорский помощник из Отдела серьезных правонарушений прозвал Эйба Вейсса Капитаном Ахавом, и теперь этим прозвищем пользуются все. Вейсс одержим горячей любовью к средствам массовой информации и неустанно гоняется за ними, выделяясь даже среди прокуроров других округов, которые, как известно, все помешаны на саморекламе. В отличие от знаменитых окружных прокуроров прошлого, таких, как Фрэнк Хоган, Берт Робертс и Марио Мерола, Вейсс в суде даже не показывается. У него на это нет времени. Сутки коротки, всего 24 часа, а надо поддерживать связь с Первым, Вторым, Четвертым, Пятым, Седьмым и Одиннадцатым телеканалами, а также с газетами «Дейли ньюс», «Пост», «Сити лайт» и «Таймс».

Джимми Коуфи сказал:

– Я только что был у Капитана Ахава. Вы бы слышали…

– Да? Зачем? – с любопытством и некоторой завистью перебил его Крамер.

– Он нас вдвоем с Верни вызвал. Интересуется делом Мура.

– Ну и как?

– Да типичная бодяга. Этот Мур, он владелец большого дома в Ривердейле, и там с ними проживала теща, тридцать семь годков кишки у него мотала. Потом вдруг – раз! и он теряет работу. Он работал в перестраховочной конторе, получал двести тысяч или даже триста, а тут восемь месяцев, девять месяцев сидит без работы, нигде не может устроиться, и он совсем уж не знает, куда, к эдакой матери, податься. Так? Ну и вот. Ковыряется он однажды у себя в саду, а теща выходит и говорит: «Вот то-то. Знай свое место». Дословно: «Знай свое место. Шел бы ты в садовники». Тут он взбеленился, идет в дом и говорит .жене: «Ну, достала меня твоя мамаша. Пойду сниму ружье и припугну ее хорошенько». Поднялся в спальню, взял там свой дробовик 12-го калибра и идет с ним прямо на тещу, хочет дать ей шороху, чтобы знала. Он ей только сказал: «Вот что, Глэдис…» – споткнулся о половик, ружье выстрелило – ба-бах! – и убийство 2-й степени.

– А Вейссу-то что до этого?

– Ну как же. Белый, с деньгами, крупный домовладелец в Ривердейле. Возможно, он попытается выдать это за выстрел по случайности.

– Есть шансы?

– Куда там. Я у него обвинитель, вижу его насквозь. Типичный разбогатевший ирландец, но все равно ирландец, до пуза. Утопает в раскаянии. До того, хрен дери, извелся, можно подумать, что застрелил родную маму. Во всем винит себя одного. Готов взять на себя любую вину. Посади его Берни перед видеокамерой, и в Бронксе не останется ни одного нераскрытого преступления за последние пять лет. Этот все берет на себя. Да, красиво бы можно все обделать… Мура это. Бодяга.

«Бодяга» понятна Крамеру и Андриутти без дальнейших разъяснений. В Бронксе не только сам Капитан Ахав, но и все прокурорские помощники от юнца-итальянца, только-только со скамьи Юридической школы Святого Иоанна, и до начальника отдела ирландца Берни Фицгиббона, который у них самый старый, ему сорок два, лелеют мечту о Великом Белом Ответчике. Во-первых, не так-то приятно всю жизнь сознавать, что зарабатываешь свой хлеб, табунами загоняя в кутузку черных и испаноязычных. Крамер, например, воспитан в либеральном духе. В еврейских семьях вроде Крамеров либерализм впитывается с молочной смесью «Симилак» и яблочным соком «Мотт», он становится бытом, как фотоаппарат «Инстоматик» на день рождения и улыбка отца по возвращении с работы. Но даже и на итальянцев вроде Рэя Андриутти и ирландцев, как Джим Коуфи, которых родители нельзя сказать, чтобы так уж пичкали либерализмом, неизбежно накладывает отпечаток духовная атмосфера юридических факультетов, где, кстати сказать, среди преподавателей много евреев. Так что к тому времени, когда кончаешь курс в Нью-Йорке и окрестностях, бывает как-то… по-житейски неловко острить насчет «черненьких». Не дурно с нравственной точки зрения, а просто дурной тон. И это вечное угнетение негров и южноамериканцев действует на нервы.

Не то чтобы они не были виноваты. Уже через две недели работы в Бронксе в должности помощника прокурора Крамер усвоил, что 95 процентов задержанных, против которых возбуждается дело, может быть даже 98 процентов, бесспорно виновны. Дел через суды пропускается столько, что на сомнительные случаи стараются время не тратить, разве что навалится пресса. Сине-оранжевые фургоны тоннами завозят на Уолтон авеню виновных на все его. Но глядящие в зарешеченные окошки, они как-то не тянут на звание «преступник», если под этим словом понимать в романтичном духе личность, ставящую перед собой определенную цель и добивающуюся ее беззаконными средствами. Нет, в основном это бестолковые недотепы, и они совершают немыслимо идиотские, мерзкие поступки.

Андриутти и Коуфи сидели перед Крамером, выворотив в стороны могучее ляжки. Он чувствовал свое превосходство над ними. Во-первых, он кончил юрфак Колумбийского университета, а они оба – из Юридической школы Святого Иоанна, куда, как всем известно, подбирают тех, кто не отличался успехами в колледжах. И потом, он еврей. Еще чуть не в детстве он усвоил, что итальянцы с ирландцами – это животные, итальянцы – свиньи, а ирландцы – мулы или бараны. Конкретно этого родители вроде бы, насколько он помнит, не говорили, но общую мысль вполне сумели ему внушить. Родители воспринимали весь Нью-Йорк – да что Нью-Йорк! все Соединенные Штаты, весь мир! – как одну большую сцену, на которой играется драма «евреи против гоев», и гои в ней – животные. Так что же он тут делает вместе с этой публикой? Еврей в Отделе убийств – вещь довольно редкая. Отдел убийств – это элитная часть в Окружной прокуратуре, ее морская пехота, так как убийства, которыми здесь занимаются, – высший вид преступлений. Прокурорский помощник из Отдела убийств должен быть готов в любое время выйти из цитадели на улицу и явиться на место преступления, как настоящий коммандос, он должен работать плечом к плечу с полицией, допрашивать задержанных и свидетелей и, когда понадобится, приводить их в трепет, пусть бы даже это были самые жестокие и гнусные убийцы среди всех задержанных и свидетелей за всю историю уголовного правосудия.

На протяжении пятидесяти лет, если не дольше, Отдел убийств был епархией ирландцев, только в последнее время туда еще стали просачиваться итальянцы. Ирландцы определяли лицо отдела. Потому что они отличались гранитной храбростью и не отступали ни на шаг, даже если стоять на своем было уже чистым безумством. Так что Андриутти был прав, вернее, прав наполовину?. Крамер не хотел бы быть итальянцем, но ирландцем – хотел, и даже очень. Как, впрочем, и сам Андриутти, чертов болван. Да, животные. Гои – животные. И Крамер гордится тем, что работает в Отделе убийств вместе с ними.

И вот они втроем сидят у себя в конторе, обставленной в стиле «для госслужащих сойдет», и получают в год от 36 до 42 тысяч жалованья, а не служат в какой-нибудь фирме вроде «Крават, Свэйн и Мур», где могли бы огребать от 136 до 142 тысяч. Они родились в необозримой дали от Уолл-стрит, то есть, попросту говоря, в Бруклине, Куинсе или Бронксе. Для их родителей уже одно то, что они поступили в университет и стали юристами, было величайшим событием со времен Франклина Делано Рузвельта. И вот теперь они сидят в этом вшивом Отделе убийств, обсуждают то, блин, и се, блин, и говорят «ихний» и «не хрена», словно иначе и не умеют.

Так что вот они тут и сидят… и он с ними. Куда сейчас надо будет идти? Какие дела ему достались? Сплошное дерьмо и бодяга, служба по вывозу мусора… Артур Ривера. Артур Ривера сидел в клубе с другим торговцем наркотиками, у них вышла ссора из-за пиццы, дошло до ножей, и Артур говорит: «Давай отложим ножи и подеремся как мужчина с мужчиной». Ножи отложили, после чего Артур вытащил другой нож и вонзил противнику в грудь – насмерть… Джимми Доллард. Джимми Доллард со своим самым закадычным другом Отисом Блейкмором и еще тремя чернокожими приятелями напились, накачались кокаином и затеяли игру в «дюжины», которая состоит в том, кто кого больнее оскорбит. Блейкмор очень ловко ущучил Джимми, Джимми тогда вытащил револьвер и выстрелил ему прямо в сердце, а сам, заливаясь слезами, повалился на стол, рыдая и приговаривая: «Кореша… Кореша застрелил!..» Или это дело Герберта 92-Икс. На миг мысль о Герберте 92-Икс вызвало в памяти Крамера образ девушки с коричневой помадой на губах…

Пресса таких дел в упор не замечает. Бедняки убивают бедняков, только и всего. Выступать обвинителем по таким делам – это и есть выгребать мусор, работа нужная и почтенная, тяжелая и анонимная.

И не так уж смешон в конечном счете Капитан Ахав. Привлечь внимание прессы! Рэй и Джимми могут сколько угодно смеяться, но Вейсс достиг того, что его имя знает весь город. Скоро предстоят новые выборы, а население Бронкса – на 70 процентов черное и испаноязычное, он заботится о том, чтобы все существующие на белом свете каналы вколачивали избирателям в головы имя Эйба Вейсса. Может быть, это – все, что его заботит, но уж тут-то он своего добьется.

Зазвонил телефон. На столе у Рэя.

– Отдел убийств. Андриутти. Берни сейчас нет… В суде, наверно… Что, что?.. Повторите еще раз. – Длинная пауза. – Ну так как же, сбила его машина или не сбивала?.. Так, так… Ну, я не знаю. Лучше поговорите с Берни. О'кей?.. О'кей. – Рэй положил трубку, встряхнул головой и оглянулся на Джимми Коуфи. – Из клиники Линкольна какой-то следователь звонил, говорит, у них там парень один, попал через травмопункт, тяжелый, вряд ли выживет и не может точно сказать, то ли в ванне поскользнулся и сломал запястье, то ли его сбил «мерседес-бенц». В таком духе. Хотел поговорить с Берни. Вот и пусть, блин, разговаривает с Берни.

Он еще раз встряхнул головой. Крамер и Коуфи сочувственно кивнули. В Бронксе всегда такая бодяга.

Крамер взглянул на часы и встал.

– Ну ладно, – сказал он. – Вы, ребята, можете тут прохлаждаться сколько влезет, а я должен идти и слушать, как этот долбаный специалист по культуре Ближнего Востока Герберт 92-Икс, чтоб ему лопнуть, будет зачитывать выбранные места из Корана.

В здании Окружного суда Бронкса для рассмотрения уголовных дел имеется тридцать пять залов, иначе называемых «секциями». Оборудовали их в начале 30-х годов, когда еще считалось, что даже внешний вид зала, где вершится суд, должен выражать идею величия и всемогущества закона. Потолки в добрых пятнадцать футов высотой. Стены снизу доверху обшиты панелями темного дерева. Судейский помост – настоящая эстрада, через нее от края до края протянулся такой массивный, длинный стол, весь в резьбе, инкрустациях, карнизах и бордюрах, что произвел бы, пожалуй, впечатление на самого царя Соломона. Скамьи для публики отделяет от судейского помоста, ложи присяжных и столов обвинения, защиты и секретаря несокрушимая резная деревянная перегородка, так называемый Барьер Правосудия. Одним словом, по виду этого помещения человеку непосвященному нипочем не догадаться, какая колготня и неразбериха царят в обыденном уголовном судопроизводстве.

Едва переступив порог 60-й секции, Крамер сразу понял, что начало рабочего дня здесь не предвещало ничего хорошего. Достаточно взглянуть на судью. Ковитский в черном одеянии восседал на судейском помосте, положив на стол обе руки и низко, едва не до самой столешницы свесив голову. Вислый крючковатый нос торчал из черных одежд, придавая судье сходство со стервятником. Крамеру видно, как он поводит глазами из стороны в сторону, оглядывая зал, где собраны разномастные представители человеческого рода. Вот-вот, кажется, раскинет руки-крылья и спикирует на жертву. У Крамера к Ковитскому отношение двойственное. С одной стороны, ему неприятны тирады судьи, как правило рассчитанные на то, чтобы поддеть и унизить. Но с другой стороны, Ковитский – еврейский воитель, сын Масады. Кто, кроме Ковитского, плевком заставил бы смолкнуть горлопанов в тюремном фургоне?

– Где мистер Сонненберг? – спрашивает судья.

Ответа не последовало.

Он повторяет, на этот раз неожиданно звучным баритоном, вколачивая слог за слогом в дальнюю стену и вселяя страх в души всех входящих:

– ГДЕ МИ-СТЕР СОН-НЕН-БЕРГ?

Все, кто находится в зале, кроме одной маленькой девочки и двух мальчуганов, играющих в салочки между рядами, затаили дыхание. Каждый радуется про себя, что при всем своем ничтожестве, слава богу, не пал так низко, чтобы оказаться этим презренным неведомым существом, по имени мистер Сонненберг.

Это презренное существо было адвокатом, и Крамер знал, в чем его прегрешение. По причине его отсутствия застопорилась подача пищи в ненасытную глотку 60-й секции пенитенциарной системы. В каждой секции рабочий день начинается с так называемого календарного разбора, во время которого судья рассматривает заявления и ходатайства по делам, иной раз до 10 – 12 дел за утро. Крамера всегда душил смех, когда он видел по телевизору судебные сцены. Там всегда изображают заседания суда честь по чести, с присяжными и всеми церемониями. Суд присяжных! Кто у них, интересно, ставит такие спектакли? Ежегодно через Окружной суд Бронкса проходит 7000 уголовных дел, при том что пропускная способность у него – самое большее 650 судебных разбирательств. С остальными 6350 уголовными делами можно управиться одним из двух способов: либо дело прекращают, либо заключают соглашение с обвиняемым, он признает себя виновным по менее серьезной статье, а за это приговор выносится без участия коллегии присяжных заседателей. Прекращение дела – вещь довольно опасная, даже если судья озабочен исключительно разгребанием завалов и правосудие не ставит ни в грош. Каждый раз, когда уголовное обвинение отбрасывается, есть серьезная опасность, что кто-нибудь, может быть пострадавший или его родственники, поднимут крик, а пресса всегда рада наброситься на судей за то, что отпускают преступников гулять на свободе. Так что остаются только сделки, предполагающие признание обвиняемым своей вины. Именно такими сделками и занимаются на календарных разборах. Календарные разборы – это и есть те каналы, по которым поступает пища в пенитенциарную систему Бронкса.

Раз в неделю секретарь каждой секции подает Луису Мастрояни, главному уголовному судье в Верховном суде Бронкса, ведомость дел. В ведомости обозначено, сколько всего дел было передано в данную секцию на неделю, сколько из них было рассмотрено, сколько прекращено, по скольким вынесены приговоры по согласию с ответчиками и сколько прошло разбирательство в суде присяжных. В зале заседаний над головой судьи выбита надпись: «НА ГОСПОДА УПОВАЕМ». А ведомость озаглавлена «Анализ прохождения дел», и работа судьи оценивается почти исключительно по данным этого «Анализа».

Все дела назначаются на 9-30 утра. Если секретарь объявляет какое-то дело, а в зале не оказывается обвиняемого или его адвоката, или случается еще какая-нибудь из десятка возможных заминок, то под рукой всегда имеются действующие лица следующего по списку дела. Поэтому на скамьях для публики здесь и там кучками теснятся люди, не являющиеся в собственном смысле зрителями. Это обвиняемые со своими адвокатами, обвиняемые с дружками, обвиняемые в окружении семьи.

Из прохода между рядами выскочили со всех ног трое детишек, с хохотом устремились к задней стене и снова скрылись за спинками скамеек. Какая-то женщина сердито оглянулась на них, но не потрудилась встать и посадить их на место.

Крамер теперь узнал эту троицу: это дети Герберта 92-Икс. Хотя вообще-то в их присутствии здесь нет ничего особенного – на судебных заседаниях часто можно видеть детей. Суды Бронкса служат заодно своего рода детскими площадками. Взрослые зачитывают заявления, выступают с ходатайствами, ведут прения сторон и выносят приговор по делу папаши – и тут же играют в салки, растут и набираются жизненного опыта его дети.

Ковитский обратился к секретарю суда, сидящему внизу и чуть сбоку от судейского помоста. Это дюжий итальянец по имени Чарльз Бруцциелли. Он сидит без пиджака, в белой крахмальной рубашке с короткими рукавами, воротник нараспашку, треугольный узел широченного галстука сильно приспущен, так что видна майка.

– Это дело мистера… – Ковитский заглянул в список на столе, – Локвуда?

Бруцциелли кивнул, и Ковитский обращает взор на худощавого юнца, который встал со скамьи для публики и идет к перегородке.

– Мистер Локвуд, – спрашивает Ковитский, – где ваш адвокат? Где мистер Сонненберг?

Тот что-то буркнул, недоуменно передернув плечами. Голоса его практически не слышно. Это чернокожий парень лет двадцати самое большее, такой тщедушный, что под черной дутой курткой вообще не просматриваются плечи, на ногах – джинсы-дудочки и огромные белые кроссовки не на шнурках, а на липучках.

Ковитский минуту смотрит на него, потом говорит:

– Хорошо, можете пока сесть, мистер Локвуд. Когда и если мистер Сонненберг снизойдет до того, чтобы удостоить нас своим присутствием, мы вернемся к вашему делу.

Локвуд поворачивается и идет обратно к скамьям для публики. Как и все обвиняемые в Окружном суде Бронкса, он идет вихляясь, особой походкой, так называемой «сутенерской развалочкой». Глупое, самоубийственное позерство, думает Крамер, строят из себя эдаких мужественных героев – обязательно в черной куртке, обязательно кроссовки, и обязательно «сутенерская развалочка». И конечно, в глазах судей, присяжных заседателей, патронажных инспекторов, судебных психиатров и вообще всех, от кого хоть как-то может зависеть их судьба, кто решает, сажать ли их в тюрьму и на сколько, они выглядят прожженными, стопроцентными уголовниками.

Локвуд, вихляясь, дошел до задней скамьи и сел рядом с двумя другими точно такими же юнцами в таких же черных дутых куртках. Это, несомненно, его дружки, «кореши». Друзья обвиняемых, их, так сказать, соратники, тоже являются в суд в блестящих черных дутых куртках и умопомрачительных кроссовках. И тоже очень остроумно с их стороны. Чтобы сразу было видно, что обвиняемый – не беззащитная жертва обстоятельств, воспитанная в условиях гетто, а свой парень в банде наглых хулиганов, которые на улицах сбивают с ног старушек с палочками и отнимают у них сумки. Банды приходят в полном составе, играя мускулатурой и вызывающе перекатывая желваки на скулах, приходят, чтобы защитить честь, а понадобится, так и жизнь одного из своих, которому угрожает Система. Но вскоре их начинают одолевать сон и скука. Они-то шли сюда, готовые к действиям. И совсем не готовые к тому, что встречает их здесь, о чем они не имеют ни малейшего представления – к календарному разбору, обрушивающему на их бедные головы разные заковыристые словеса и обороты вроде «снизойдет до того, чтобы удостоить нас своим присутствием».

Крамер прошел за барьер к столу секретаря. Там уже стоят три других прокурорских помощника и понуро ждут своей очереди явиться на зов судьи.

Секретарь зачитывает:

– Народ против Элберта и Мэрилин Крин… – Он запнулся и стал вглядываться в лежащие перед ним бумаги. Потом театральным шепотом спросил стоящую тут же молодую женщину, прокурорскую помощницу Патти Скуллиери:

– Это что за абракадабра?

Крамер заглянул ему через плечо. Там было написано: «Элберт и Мэрилин Крнкка».

– Кри-ни-ка, – уточнила Патти.

– …против Элберта и Мэрилин Кри-ни-ка! – провозглашает секретарь. – Обвинительное заключение номер три два восемь один! – и в сторону, обращаясь к Патти Скуллиери:

– Господи, да что же это за фамилия такая, интересно знать?

– Югославская.

– Ах, югославская! Больше похоже, что у машинистки пальцы заплелись.

Из глубины зала к барьеру подошла пара, оба встали и перегнулись через ограждение. Он, Элберт Крнкка, заискивающе улыбается в надежде, как видно, привлечь внимание судьи Ковитского. Это долговязый мужчина с длинной козлиной бородой, но без усов и со светлыми волосами до плеч, как носили когда-то рок-музыканты. Лицо его украшает большой хрящеватый нос, а по длинной шее ходит кадык то вверх, то вниз, перемещаясь чуть не на целый фут. Одет он в рубаху сизого цвета с широким воротом и застежкой-молнией вместо пуговиц, идущей наискось от левого плеча до пояса на правом боку. Рядом с ним – жена Мэрилин Крнкка, черноволосая, лицо худое, тонкое, глаза-щелочки. Все время пожевывает губами и морщится.

Все, включая судью Ковитского, секретаря, Патти Скуллиери и даже Крамера, ожидают, что сейчас поднимется из зала, или войдет через боковую дверь, или каким-нибудь образом материализуется их адвокат. Но адвоката нет.

Ковитский грозно спрашивает у секретаря:

– Кто представляет этих людей?

– По-моему, Марвин Саншайн, – отзвался Бруцциелли.

– Ну так где же он? Я видел его в зале всего пять минут назад. Что тут происходит?

Бруцциелли отвечает, как повелось от века: вздернул плечи и закатил глаза, показывая этим, что и сам очень-очень огорчен, но что же можно поделать?

Ковитский еще ниже опустил голову. Зрачки его поплыли по залу, как эсминцы на белых волнах. Но прежде чем он успел разразиться убийственной тирадой о недисциплинированных адвокатах, от загородки раздается:

– Ваша честь! А, ваша честь! Судья!

Это Элберт Крнкка. Он машет правой рукой, стараясь обратить на себя внимание. Руки у него тощие, но запястья и кисти огромные, тяжелые. Он приоткрыл рот в полуулыбке, долженствующей, вероятно, убедить судью, что тот имеет дело с рассудительным человеком. На самом же деле он явно относится к разряду таких неотесанных, долговязых и костлявых субъектов, у которых обмен веществ совершается с утроенной быстротой, и поэтому они больше других склонны к внезапным взрывам темперамента.

– Эй, судья! Послушайте!

Ковитский устремил на него изумленный взгляд.

– Послушайте, судья! Две недели назад она нам сказала от двух до шести, понимаете?

Произнося «от двух до шести», Элберт Крнкка поднял над головой обе ладони, выставив вверх по два пальца, как знак победы, и колотил ими в такт по воздуху, словно по невидимым барабанам:

– От-двух-до-шес-ти!

– Мистер Крнкка, – предостерегает Ковитский для него сравнительно мирным тоном.

– А теперь вдруг приходит и говорит от трех до девяти, – продолжает Элберт Крнкка. – Мы уже согласились, ладно, от двух до шести, а она теперь говорит от трех до девяти. От двух до шести! – Он снова бьет по воздуху. – От двух до шести!

– Мистер Кри-ни-ка, если вы…

Но Элберт Крнкка не отступает перед грозным голосом судьи.

– От-двух-до-шес-ти! – взмах! взмах! взмах! взмах! взмах! – Понимаете?

– МИСТЕР КРИНИКА! Если вы желаете заявить ходатайство в суд, сделайте это через своего адвоката.

– Судья, слышите? Можете спросить у нее, – он ткнул указательным пальцем в сторону Патти Скуллиери. Ну и ручищи! В милю длиной. – Это вот она. Сама предложила от двух до шести. А теперь говорит…

– Мистер Крнкка…

– От двух до шести, судья! От двух до шести! – Чувствуя, что время на выступление у него истекает, Элберт спрессовал все, что ему надо высказать, до одной этой фразы и повторяет ее, не переставая бить по воздуху тяжелыми лапами:

– От двух до шести, судья! От двух до шести!

– Мистер Крнкка… САДИТЕСЬ! Ждите, пока придет ваш адвокат.

Элберт Крнкка и его жена стали пятиться, не отрывая взглядов от Ковитского, словно покидали тронную залу, и при этом Элберт продолжал твердить: «От двух до шести!» – и махать растопыренными пальцами.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю