355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Том Вулф » Костры амбиций » Текст книги (страница 10)
Костры амбиций
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 19:59

Текст книги "Костры амбиций"


Автор книги: Том Вулф



сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 49 страниц)

Вот она поравнялась с Крамером. Смотрит прямо на него. Вроде бы без выражения, но взгляд такой открытый, такой прямой! И коричневая помада на губах. Прошла мимо, поднялась в ложу присяжных. Неприлично, конечно, оборачиваться и глазеть, но так и подмывает. Многие ли из здесь присутствующих успели, как и он, узнать у секретаря ее адрес и телефон, домашний и рабочий? Карточки с этими данными, так называемые бюллетени, стоят у Бруцциелли в специальном ящичке прямо на столе, чтобы суд мог в любое время связаться с каждым присяжным, если понадобится сообщить о переменах в расписании или что-нибудь еще. Крамер в качестве обвинителя на суде может на полном законном основании подойти к Бруцциелли и посмотреть карточку этой девушки, равно как и любого другого заседателя. Но то же самое может сделать и защитник Тесковитц. И судья Ковитский – тоже, если уж на то пошло. И конечно, самому Бруцциелли ничего не стоит при желании заглянуть в карточку. Может и судебный пристав, например Каминский, подойти, подмигнуть и попросить у секретаря девушкин номер телефона, хотя это уже будет личная любезность. И кстати сказать, Крамер недавно видел, как Каминский и Бруцциелли о чем-то совещались, низко наклонясь над секретарским столом… о чем бы это? Мысль, что даже такое животное, как жирный Каминский, может тянуть лапы к этому… к этому цветку, вдохнула в Крамера большую решимость: он будет ее защитником!

Мисс Шелли Томас, проживающая в Ривердейле. В самой лучшей части Ривердейла, пригородной и зеленой, которая географически уже относится к Вестчестеру, но политически входит в Бронкс. В Северном Бронксе еще сохранились «чистые» жилые районы. Жители Ривердейла – по большей части люди обеспеченные, у них есть деньги и возможности отвертеться от неприятной обязанности сидеть в жюри присяжных. Пока не испробуют все средства, не задействуют все свои связи, они ни за что не поедут заседать в 44-м полицейском участке Южного Бронкса, в цитадели на Гибралтарской скале. Так что присяжные в Бронксе – это, главным образом, негры и пуэрториканцы с небольшой примесью итальянцев и евреев.

Но время от времени в ложу присяжных здесь все-таки попадают экзотические цветки вроде мисс Шелли Томас, прож. в Ривердейле. Интересно, что это за фамилия – Томас? Вроде бы протестантская англосаксонская. Хотя есть же, например, Дэнни Томас, а он – араб, ливанец, что ли. Белые протестанты англосаксонского происхождения в Бронксе – редкие птицы. Разве что какая-нибудь знаменитость прикатит из Манхэттена в лимузине с шофером – по благотворительному делу, помочь молодежи негритянского гетто. Приезжают из таких организаций, как «Старший брат», «Поддержка англиканскому юношеству», «Фонд Дедалуса», присутствуют на заседаниях Семейного суда, перед которым предстают правонарушители моложе 17 лет. У них всегда и фамилии особенные: Фарнсворт, Фиск, Фипс, Симпсон, Торнтон, Фрост… И самые благие намерения.

Нет, что мисс Шелли Томас протестантского вероисповедания и англосаксонского корня, это маловероятно. Тогда кто же? Когда шел отбор присяжных, Крамер выяснил у нее, что она работает художественным редактором в рекламном агентстве «Пришкер и Болка», в Манхэттене. На слух Крамера это означает нечто невыразимо шикарное – просторное помещение, белоснежные стены, полупрозрачные перегородки, очаровательные девушки, которые пробегают туда-сюда под записи новой волны… ну как в телестудии Эм-ти-ви… Роскошные обеды и ужины в дорогих ресторанах, светлое дерево, медь, матовые стекла с гербами, скрытое освещение. Печеная куропатка под соусом из лисичек на сладком картофеле с бордюром из листьев одуванчика… Как ясно он все это себе представляет! И она принадлежит к этой сказочной жизни и бывает в этих сказочных заведениях, куда ходят девушки, красящие губы коричневой помадой!.. У него есть оба ее телефона, у «Пришкера и Болки» и домашний. Естественно, пока длится суд, руки у него связаны. Но когда суд кончится… Мисс Томас? Это говорит Лоренс Крамер. Я был… Ах, вы меня помните? Чудесно! Мисс Томас, я позвонил потому, что часто после окончания большого процесса я задаюсь вопросом: что именно убедило присяжных? Но тут на Крамера нападают опасения. Что, если у нее на глазах он это дело бесславно проиграет? В Бронксе присяжные вообще не подарок для прокурора. Их набирают из той среды, где люди знают, что полицейские вовсе не обязательно говорят правду.

Присяжные в Бронксе часто испытывают сомнения, и обоснованные, и необоснованные, и не раз бывало, что подсудимые негры и пуэрториканцы, заведомо, стопроцентно виновные, уходили из зала суда свободными, как пташки. К счастью, Герберт 92-Икс застрелил хорошего человека, бедняка, многодетного отца, обитателя гетто. Слава богу, что так. Ни один житель Южного Бронкса не посочувствует такому крикливому психу, как Герберт. Единственно, кто может проникнуться к нему сочувствием, – это как раз сказочная мисс Шелли Томас из Ривердейла. Образованная белая девушка, живущая в достатке, художественная натура, возможно, еврейка… Тот самый тип, что склонен к идеализму. Глядишь, еще подложит Крамеру свинью – заступится за Герберта 92-Икс на том основании, что он и без того чернокожий, необыкновенный и вообще пасынок судьбы. Что ж, Крамер будет сражаться. Такую девушку нельзя упустить. Эта девушка ему нужна. Он должен одержать победу.

Он сидит в центре зала, в середине арены. И девушка не спускает с него глаз. Он это знает, чувствует кожей. Между ними уже возникла некая связь. Между ним, Ларри Крамером, и девушкой, которая красит губы коричневой помадой.

В тот день завсегдатаев судебных заседаний поразил воинственный раж прокурорского помощника Крамера – и это в каком-то копеечном деле о непредумышленном убийстве!

Начал он с того, что изничтожил свидетелей защиты:

– Правда ли, мистер Вильямс, что ваши, если можно так выразиться, «показания» – результат денежной сделки между вами и обвиняемым?

Да что такое творится с Крамером? Тесковитц мало-помалу вознегодовал. Сукин сын выставляет его в невыгодном свете! Крушит всех направо и налево, можно подумать, что этот суд – не бодяга, а Процесс Века.

Но Крамеру нет дела до оскорбленных чувств Тесковитца, до Герберта 92-Икс и до всех остальных. Потому что в этом мрачном зале, в этих стенах, одетых панелями красного дерева, их сейчас только двое – Ларри Крамер и девушка с губами, накрашенными коричневой помадой.

В перерыве Крамер пошел к себе в отдел. Рэй Андриу-ти и Джимми Коуфи явились тоже. В Бронксе прокурорскому помощнику и его свидетелям в те дни, когда они участвуют в судебном разбирательстве, полагается бесплатный ланч за счет штата Нью-Йорк. На практике это означает, что все служащие отдела могут поесть на дармовщину. И Андриутти с Коуфи дважды приглашать не приходится. В отделе к этому пиршеству отношение самое серьезное. Секретарша Берни Фицгиббона Глория Доусон заказывает сандвичи из соседней кулинарии. В том числе и на себя. Крамер взял ростбиф на луковой булке и к нему горчицу. Горчица в прозрачном пластиковом пакетике, который приходится разрывать зубами. У Рэя Андриутти – длинный, в полбатона, бутерброд с копченой колбасой и со всеми мыслимыми добавками, которые только удалось туда засунуть, да еще две половинки здоровенного маринованного огурца, лежащие отдельно на вощеной бумажке. Густой аромат укропного маринада наполнил комнату. Крамер с брезгливым интересом смотрит, как Андриутти кусает свой батон, далеко вытянув шею над столом, чтобы крошки и брызги, низвергаясь, не попали на галстук. Вытянет шею и ам! – а из пасти течет обратно. Точно кит или тунец. А на столе стоит картонный стакан с кофе из их собственной кофеварки. Стакан до того полон, что кофе вспучился от поверхностного натяжения и вдруг перелился через край. Желтая струйка-ниточка протянулась снаружи по стакану. Но Андриутти даже не замечает. Достигнув столешницы, желтая жидкость скапливается круглой лужицей размерами с сувенирный полудоллар памяти Кеннеди, потом разливается как большая желтая оладья. Промокли две обертки от кусочков сахара. Андриутти всегда наваливает в кофе столько сахара и молочного порошка, что получается какой-то тошнотворный желчный сироп. Выпячивая подбородок над столом и стаканом, Андриутти набивает рот. Радостное событие дня! Дармовая кормежка!

И так всюду, думает Крамер. Сейчас не только молодые прокурорские помощники вроде него или Андриутти и Коуфи, но и все представители власти в Гибралтарской цитадели Бронкса, сверху донизу, заперлись в своих кабинетах и, сгорбившись, пожирают доставленные из кулинарии сандвичи. В кабинете Эйба Вейсса он сам и с ним все присутствующие, кого там он счел сегодня человеком нужным и сумел к себе заманить в своей вечной погоне за гласностью, сидят у круглого стола для совещаний и едят сандвичи из кулинарии. И в кабинете у главного судьи всего Уголовного сектора Луиса Мастрояни едят сандвичи из кулинарии. И даже если этот достойный законовед принимает у себя сейчас какое-нибудь светило, пусть хоть сенатора Соединенных Штатов, все равно они в эту минуту сидят и едят сандвичи из кулинарии, и светило в том числе. Можно подняться на самую вершину системы уголовного судопроизводства в Бронксе и, пока ты не пенсионер или покойник, кормиться сандвичами из кулинарии.

А почему? Да потому, что они, носители власти в Бронксе, боятся. Боятся среди бела дня выйти в центр Бронкса и пойти поесть в ресторан. Боятся! А ведь они управляют Бронксом, районом с населением в один миллион сто тысяч человек! Центр Бронкса представляет собой теперь такую трущобу, что там не найдется ничего и отдаленно похожего на ресторан для служащего человека. А если бы, допустим, и нашлось, какой судья, прокурор, прокурорский помощник или даже судебный пристав с револьвером на боку решится покинуть цитадель и туда отправиться? Обыкновенная боязнь, это в первую голову. Ходят, конечно, если нужда заставит, из здания Верховного суда Бронкса через Большую Магистраль и дальше под гору по Сто шестьдесят первой улице в здание Уголовного суда, это полтора квартала. Но благоразумный носитель власти остается всегда начеку. Нападения на прохожих случались прямо при переходе через Большую Магистраль, этого бывшего украшения Бронкса, в одиннадцать часов ясного солнечного утра. А почему бы нет? В одиннадцать часов ясного солнечного утра на улицах больше бумажников и дамских сумок. Дальше же здания Уголовного суда вообще никто не ходит. Есть помощники прокурора, которые десять лет проработали в Гибралтаре, а на пари не ответят, что находится на Сто шестьдесят второй или Сто шестьдесят третьей улице, то есть в одном квартале от Большой Магистрали. Которые ни разу не были в Бронксе в Музее искусств, что на Сто шестьдесят четвертой улице. Но даже, допустим, вы человек в этом смысле безбоязненный. Существует еще другой, более сложный страх. На улицах 44-го полицейского участка вы – чужак, и это ощущаешь сразу, как только, по воле рока, попадаешь на их территорию. Как на вас тут смотрят! Как смотрят! С каким убийственным недоверием! Вас сюда не звали. Вам тут делать нечего. Гибралтар и власть в Бронксе принадлежат Демократической партии, в основном – евреям и итальянцам. А вот улицы Бронкса – это владения Локвудов, и Артуров Риверов, и Джимми Доллардов, и Гербертов 92-Икс.

Мысль эта Крамера угнетает. Вот они с Андриутти, один еврей, другой итальянец, сидят за стенами крепости, внутри каменной скалы, и поедают сандвичи, заказанные по телефону. А во имя чего? Что им светит в будущем? Разве может сохраниться такой порядок вещей, пока они не докарабкаются до самого верха, даже если место на самом верху стоит того, чтобы к нему карабкаться? Рано или поздно негры и пуэрториканцы соберутся с силами – политически – и завладеют тут всем, в том числе и Гибралтаром, включая его содержимое. А до той поры он, Крамер, будет тут шуровать отбросы… шуровать отбросы… покуда у него не отнимут палку.

В это время зазвонил телефон.

– Алло?

– Берни?

– Другой добавочный, – отвечает Крамер. – Но его, кажется, все равно нет на месте.

– А кто у телефона?

– Крамер.

– А-а, я вас помню. Говорит следователь Мартин.

Никакого Мартина Крамер не помнит, но имя и голос ассоциируются с чем-то неприятным.

– Чем могу быть полезен?

– Понимаете, мы с моим напарником Гольдбергом находимся в клинике Линкольна, у нас тут такой случай, наполовину вроде как убийство, и я подумал, надо доложить Берни.

– Вы уже звонили сюда часа два назад? Говорили с Рэем Андриутти?

– Точно.

Крамер вздохнул.

– Ну, не знаю. Берни еще не вернулся. Где он, мне неизвестно.

Пауза.

– Дьявольщина. Может, передадите ему?

Еще вздох.

– Ладно.

– Тут парнишка один, Генри Лэмб, эль, э, эм, бэ, восемнадцать лет, лежит в блоке интенсивной терапии. Вчера вечером обратился в клинику по поводу перелома запястья. Все ясно? Вчера, когда он здесь был, так, во всяком случае, тут записано, о том, что его сбила машина, разговору не было. Значится просто – упал. Пока все ясно? Ему наложили гипс в отделении неотложной помощи и отпустили домой. А утром мать привозит его снова, и у него оказывается сотрясение мозга, он впадает в кому, и врачи считают, что вряд ли выживет. Ясно?

– Да.

– Когда нас вызвали, он уже был в коме, но тут одна медсестра говорит, он сказал матери, что его сбила машина, «мерседес», и не остановилась, и он запомнил часть номера.

– Свидетели?

– Свидетелей нет. Сведения получены от этой медсестры. Даже мамашу неизвестно, где искать.

– Так что там было, два происшествия или одно? Вы сказали, перелом запястья и сотрясение мозга?

– Одно происшествие, по словам медсестры. Она подняла шухер, что, мол, был наезд и виновник скрылся с места, голову мне проела. Все бред, но я решил поставить Берни в известность, может, он захочет предпринять шаги какие-нибудь.

– Хорошо, я передам, но, по-моему, к нам это не относится. Никто не видел, водитель скрылся, пострадавший в коме – но я все передам.

– Да, ладно. Скажите Берни, если мы отыщем мать и узнаем от нее еще что-нибудь, я позвоню.

– Ладно.

Крамер повесил трубку и написал записку Берни Фицгиббону. Пострадавший умолчал о том, что его сбила машина. Характерный для Бронкса случай. Опять типичная бодяга.

6
Вождь народа

На следующее утро с Шерманом Мак-Коем случилось то, чего за восемь лет работы в «Пирс-и-Пирсе» не было до сих пор ни разу: он не смог сосредоточиться. Обычно, как только он входил в зал ценных бумаг и в глаза ему ударял свет из окна во всю стену, а в уши обрушивался рев легиона молодых мужчин, воспламененных алчностью и жаждой успеха, – тотчас вся остальная его жизнь отодвигалась на задний план и мир сжимался до зеленых светящихся символов, бегущих по темным экранам компьютеров. Даже после того глупейшего телефонного звонка, когда утром он проснулся с мыслью, что жена теперь еще, пожалуй, оставит его и заберет с собой главное сокровище его жизни, дочурку Кэмпбелл, даже тогда он едва переступил порог зала операций с ценными бумагами, как словно по волшебству – рраз! и все существование свелось к французскому золотому займу и двадцатилетним облигациям федерального правительства. А сегодня у него в мозгу будто крутилась магнитофонная лента с двумя дорожками и механизм без конца перескакивал с одной на другую, а он ничего не мог с этим поделать.

«Ю. Фрэг. 10'1 96 102» Упали на целый пункт! Вчера тринадцатилетние облигации компании "Юнайтед Фрэгранососрокомв 1996 году упали со 103 до 102,5. А теперь до 102, и это дает 9,75% – а Шерман думает вот о чем.

Разве так уж несомненно, что «мерседес», когда она подала назад, задел человека? Ведь это могла быть та старая покрышка, или один из мусорных баков, или вообще что-нибудь еще. Он постарался припомнить, что он тогда ощутил. Чпок… Слабенький такой толчок. Тряхнуло совсем чуть-чуть. Могло быть что угодно. Но тут же он снова пал духом. Чему же еще быть, как не тому долговязому, щуплому юнцу? Шерман ясно представил себе молодое темнокожее лицо, приоткрытый в страхе рот… Еще не поздно заявить в полицию! Через тридцать шесть часов – сейчас уже все сорок… А что он им скажет? Мне кажется, что мы – то есть моя знакомая миссис Раскин и я – возможно… Возьми себя в руки, приятель, слышишь? Через сорок часов это уже будет не заявление о происшествии, а явка с повинной! Ты же Властитель Вселенной. И на пятидесятый этаж «Пирс-и-Пирса» попал не потому, что слаб в коленках. Эта счастливая мысль укрепила его дух, и он смог сконцентрировать внимание на экране.

По экрану бегут строчки цифр, словно выписываемые ядовито-зеленой кисточкой, бегут уже давно и преображаются на бегу прямо у него перед глазами, не доходя до сознания. Теперь он встрепенулся. "Юнайтед Фрэграно упали до 101 7/8, что означало прибыль почти в 10%.

Что-то не так? Но он только вчера проверял в Аналитическом отделе, «Юнайтед Фрэгранс» были в полном порядке, твердо шли по первому разряду. Сейчас ему надо узнать только одно: нет ли сообщения в «Сити лайт»?

Газета лежит и тлеет у его ног. В утренних – ни в «Таймс», ни в «Пост», ни в «Дейли ньюс» – ничего не было, он их просмотрел в такси по дороге. Но первый выпуск «Сити лайт» появляется после 10 часов, эта газета дневная. Поэтому двадцать минут назад он дал чистильщику сапог Феликсу пять долларов, чтобы он спустился и принес ему номер «Сити лайт». А прочитать все равно нельзя. Нельзя даже, чтобы кто-нибудь увидел газету, пусть и сложенную, у него на столе. У кого-нибудь, но только не у него. Тем более после того как он отчитал молодого сеньора Аргуэльо. Вот почему газета лежит под столом, на полу, и тлеет у его ног. Она тлеет, а он полыхает. Сгорает от желания развернуть и удостовериться… прямо сейчас… и наплевать, пусть видят… Но это, конечно, бессмыслица. И вообще, какая разница, прочтет ли он ее сейчас или шестью часами позже? Что изменится? Почти ничего, можно сказать. Почти ничего. Но он все сгорал и сгорал, покуда это не стало уже совершенно невыносимо.

Дьявол! Все-таки что происходит с тринадцатилетними облигациями «Юнайтед Фрэгранс»? Опять поднялись до 102! Другие покупщики углядели открывающиеся возможности. Действовать немедленно! Он набрал номер Оскара Сьюдера в Кливленде, ответил его правая рука Фрэнк… Фрэнк.. Как его фамилия?.. Фрэнк-бублик…

– Фрэнк? Шерман Мак-Кой из «Пирс-и-Пирса». Передайте Оскару, что я могу предложить, если его интересует, десятипроцентные «Юнайтед Фрэгранс» до девяносто шестого с прибылью в 9,75. Но они идут вверх.

– Минутку.

Очень скоро электронный бублик снова ожил:

– Оскар возьмет три.

– О'кей. Заметано. Три миллиона десятипроцентных «Юнайтед Фрэгранс» до девяносто шестого.

– Точно так.

– Спасибо, Фрэнк, и мои наилучшие Оскару. Да, и скажите ему, я скоро с ним снова свяжусь насчет «жискара». Франк низковато стоит, но это несложно хеджировать. Словом, я с ним поговорю.

– Передам, – отвечает электронный бублик в Кливленде.

Но еще до того как Шерман кончил выписывать заявку на ордер и отнес своей помощнице Мюриел для оформления, он уже думал: может, посоветоваться с адвокатом? Позвонить Фредди Баттону? Но Фредди слишком близкий знакомый, он ведь работает в «Данинг-Спонджете». Когда-то Шермана свел с Фредди Баттоном отец – что если он проболтается Льву? Ну уж нет. А вдруг? Фредди считает себя другом семьи. Знаком с Джуди, всегда справляется про Кэмпбелл, когда случается болтать с Шерманом, хотя он, по-видимому, гомосексуал. Ну и что? Гомосексуалисты вполне могут любить детей. У него и свои дети есть. Хотя, конечно, это еще ничего не доказывает… Господи! Ну какая разница? При чем тут Фредди Баттон и его сексуальные наклонности? Нашел о чем думать. Фредди Баттон. Хорош он будет, если выложит все Фредди и окажется, что это ложная тревога… А так оно, по всей вероятности, и есть. Два молодчика попытались ограбить его и Марию и получили по заслугам. Схватка в джунглях по законам джунглей – вот и все, что там произошло. На короткое время он снова ощутил прилив самоуважения: закон джунглей! Властитель Вселенной!

И тут же от его самодовольства отвалилось дно. Они же ничем ему прямо не угрожали. «Йо! Помощь не нужна?» А Мария сбила его автомобилем. Да, конечно, это сделала Мария. Не я сидел за рулем. Машину вела она. Но снимает ли это с него ответственность в глазах закона? И потом…

Это еще что? На экране десятипроцентные облигации «Юнайтед Фрэгранс» сроком до 96-го года сделали подскок до 102 1/8. Ага, это значит, что благодаря немедленным действиям он выгадал четверть процента на трех миллионах, купленных для Оскара Сьюдера. Сообщить ему это завтра утром, чтобы подсахарить дело с «Жискаром»… Но если что-нибудь случится с этим… чпок!.. долговязым, хилым подростком…

Зеленые символы радиоактивно светились на экране. Уже целую минуту никаких изменений. Он больше не в состоянии ждать. Можно пойти в уборную. Законами не возбраняется. Шерман взял со стола коричневый конверт большого формата с веревочной петелькой на клапане, которая застегивается под бумажным кружком. В таких конвертах доставляются документы из одного отдела в другой. Шерман обвел взглядом зал ценных бумаг, никто не смотрит. Он наклонился под стол, затолкал «Сити лайт» в конверт и пошел в уборную.

Там были четыре кабинки, два писсуара и большая раковина. В кабинке он вытащил из конверта газету, безумно боясь бумажного шелеста. Как переворачивать страницы? Шелест, шорох, хруст будут громче грома выдавать присутствие нерадивого читалыцика газет. Он подтянул ноги к самому основанию унитаза. Так, по крайней мере, никто не увидит в просвете под дверью его дорогие туфли «Нью и Лингвуд» и не поймет, что там находится Шерман Мак-Кой.

Укрывшись за дверью туалета, Властитель Вселенной стал лихорадочно, страницу за грязной страницей просматривать газету.

Ничего. Никаких упоминаний о подростке, сбитом машиной в Бронксе на подъеме к шоссе. Какое облегчение! Прошло уже почти двое суток – и ничего. Черт, ну и жарища же тут. Он вдруг страшно вспотел. Разве можно так распускаться? Мария совершенно права. Негодяи на них напали, но он от них отбился, и они с Марией спаслись, только и всего. Он один победил их двоих голыми руками!

А что, если все-таки парнишку они сбили и полиция разыскивает машину, но газетчики считают, что это случай заурядный и нечего о нем писать?

Снова стало жарко. Ну а если что-то все же просочится в газеты… даже малейший намек… Как же он осуществит задуманную операцию с «Жискаром», когда на него упадет тень? Нет, тогда конец!.. Тогда он пропал… Но даже обмирая при мысли о подобном бедствии, он одновременно отдает себе отчет, что предается дурным предчувствиям отчасти из суеверия. Если нарочно вообразить себе какой-то особенно неприятный оборот будущих событий, то как раз этого и не произойдет… Не допустит же Господь Бог – или фатум, – чтобы простой смертный предугадал Его решение… Ему непременно нужно, чтобы удары, которые Он обрушивает, сохраняли всю чистоту неожиданности. Хотя… хотя есть такие беды, как бы сказать – очевидные, от которых этим способом не уклониться, это факт. Малейший намек на скандал.

Он совсем упал духом. Малейший намек на скандал – и не только операция с «Жискаром» провалится, но и вся его карьера рухнет. И что тогда? Я и так, имея миллион в год доходу, можно сказать – несостоятельный должник! В голову так и лезли устрашающие цифры. За прошлый год его доход составил 980000 долларов. Но надо было выплачивать 21000 в месяц в счет процентов по ссуде в 1,8 миллиона, которая была им взята на покупку квартиры. Казалось бы, что такое 21000 в месяц для того, кто получает в год миллион? Вот и он так думал, когда брал ссуду. А оказалось, что это тяжелейшее, сокрушительное бремя, ни больше ни меньше! В год это составляет 252000, и ничего не вычитается из налогов, потому что взято не под залог, а в качестве личной ссуды. (Правления жилищных кооперативов на Парк авеню не разрешали своим членам оформлять закладные на квартиры.) Так что вместе с налогами выходило на практике, что отдаешь 420000, чтобы выплатить 252000. Из оставшихся 560000 дохода за прошлый год 44400 ежемесячно требовало содержание квартиры; 116000 уходило на виллу в Саутгемптоне (84000 – плата по закладной и проценты, 18000 – отопление, коммунальные услуги, страховка и ремонт, 6000 – за стрижку газона и живой изгороди, 8000 – налоги). Приемы гостей дома и в ресторанах обошлись в 37000. И это еще очень скромная цифра в сравнении с тем, что тратят некоторые другие, например при праздновании дня рождения Кэмпбелл в Саутгемптоне дело ограничилось только одним карнавальным поездом (плюс, конечно, обязательные пони и фокусник), и стоило это меньше 4000. За школу «Талъяферро», включая автобус, он платит в год 9400. На одежду и мебель ушло около 65000, и что эта статья расходов в будущем сократится, надеяться не приходится. Ведь Джуди все-таки дизайнер, должна держать марку высоко. Слуги (Бонита, мисс Лайонс, уборщица Люсиль и Хоби, смотритель дома в Саутгемптоне) обходятся в 62000 в год. И остается всего 226200, или 18850 в месяц, на дополнительные налоги, на то да се, включая страховые взносы (набегает около тысячи в месяц, если брать в среднем), оплату гаража на две машины (840 в месяц), домашнюю еду (1500 в месяц), взносы в клуб (около 250 в месяц) – убийственная правда состоит в том, что в минувшем году он потратил больше, чем 980000. Да, конечно, кое-какие траты можно слегка подсократить – но этого вовсе не достаточно, если дойдет до худшего! От долга в 1,8 миллиона долларов, оборачивающегося 21000 непосильных ежемесячных процентов, не избавиться иначе, как вернув всю сумму, или же можно продать квартиру и переехать в другую, поменьше и поскромнее, – но об этом и помыслить невозможно! Обратно ходу нет. Тот, кто жил на Парк авеню в квартире ценой в 2 миллиона 600 тысяч, не может переселиться в квартиру, которая стоит 1 миллион! И никому этого не объяснишь. Даже и выговорить и то не рискнешь, если, понятно, ты не полный кретин. Тем не менее – факт. Такая вещь совершенно невозможна.

Кооперативный дом, в котором они живут, был одним из первых построен еще до первой мировой войны. Тогда не совсем принято было приличным семьям селиться в многоквартирном доме (а не в особняке), и поэтому квартиры строились наподобие особняков – с высокими, в одиннадцать, двенадцать, тринадцать футов, потолками, просторными холлами, лестницами, помещениями для слуг, с паркетными полами в елочку, с внутренними перегородками в фут толщиной, а наружными стенами потолще крепостных, и повсюду – камины, камины, камины, хотя здания возводились с центральным отоплением. Особняк, да и только. Правда, в парадную дверь попадают не с улицы, а из лифта, который открывается в ваш личный отдельный вестибюль. Вот что ты имеешь за свои 2600000, и всякий, кто переступает порог двухэтажной квартиры Мак-Коев на десятом этаже, сразу чувствует, что попал в сказочные чертоги, по которым обмирает весь мир, tout le mond! А за миллион что можно сегодня иметь? Самое большее, самое лучшее – квартирку на три спальни в башне из белого кирпича, которые возводили в 60-е годы к востоку от Парк авеню: ни помещения для прислуги, ни запасных спален для гостей, не говоря о солярии и гардеробной, потолки не выше восьми с половиной футов, столовая есть, а библиотеки нет, холл размерами с чулан, ни одного камина, лепнина грубая, топорная, а то и вовсе никакой, перегородки из сухой штукатурки, пропускают любой шепот, и лифт прямо в квартире не останавливается – вместо этого жалкая площадка без окон, на которую выходит по меньшей мере пять ядовито-бежевых, голых, унылых дверей, обитых железом и украшенных двумя или более замками каждая, одна из которых – твоя.

Так что совершенно очевидно: это невозможно.

Он сидел, поджав свои ботинки «Нью и Лингвуд» за 650 долларов к холодному белому основанию унитаза, шурша зажатой в дрожащих руках газетой и воображая, как его Кэмпбелл, с глазами, полными слез, в последний раз выходит из мраморного холла их квартиры на десятом этаже… чтобы начать спуск вниз.

Раз я эту беду предугадал, о Господи, Ты ее не допустишь, ведь правда же?

«Жискар»!.. Надо действовать немедленно. Только бы уж получить отпечатанный текст… Когда совершается крупная сделка вроде той, что задумана с «Жискаром», заключается окончательно и бесповоротно, тогда составляют контракт и отпечатывают типографским способом. Хоть бы уже получить отпечатанный текст!

Шерман сидит верхом на белом фарфоровом унитазе и молит Господа о контракте.

* * *

А в Гарлеме в шикарном особняке сидели два белых молодых человека лицом к лицу с пожилым негром. Младший из двух, тот, что вел разговор, был потрясен тем, что ему открылось. Он словно вынесся из собственного тела в поднебесье и оттуда как посторонний слушал собственную речь.

– Одним словом, как бы это выразиться, Преподобный Бэкон, я уж и не знаю, дело в том, что мы, то есть епархия… англиканская церковь… мы вам выделили триста пятьдесят тысяч долларов… в качестве затравки для создания фонда детского центра «Маленький пастырь», а вчера нам позвонил один репортер и сообщил, что ваша заявка на организацию такого центра отклонена Ассоциацией Взаимопомощи еще два месяца назад, даже с гаком, и мы, ну, то есть, понимаете, мы не могли поверить, и поэтому…

Слова продолжают вылетать у него изо рта, но сам молодой посетитель, который, кстати, носит имя Эднард Фиск III, уже мысленно от них отвлекся. Речь его идет в автоматическом режиме, а ум старается осознать, что, собственно, здесь происходит. Помещение, в котором они находятся, представляет собой просторный зал в стиле модерн: непременные темные балки и карнизы из мореного дуба, вызолоченные гипсовые розетки, и гирлянды, и лепные бордюры по верху стен, и фигурные плинтусы по низу. Все тщательно отреставрировано, всему возвращен исходный вид начала века. Такие замки возводили себе текстильные бароны в Нью-Йорке перед первой мировой войной. Но теперешний барон этого замка, сидящий за массивным столом красного дерева, – негр.

Он сидит во вращающемся кресле с высокой спинкой, обитом кожей цвета бычьей крови. Лицо его совершенно невозмутимо. Это крупный, крепкий мужчина, из таких, которые производят впечатление мускульной силы, даже не обладая особой мускулатурой. У него лысый до самого темени лоб, а дальше идут гладко зачесанные волосы и только за ушами взрываются мелким завитком. На нем черный двубортный пиджак с острыми лацканами, белая рубашка с высоким, туго накрахмаленным воротничком и черный галстук в косую белую полоску. На левом запястье – часы, такие массивные, ослепительно золотые, что светят, как электрический фонарик.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю