Текст книги "Индульгенция 5. Без права на ненависть (СИ)"

Автор книги: Тимур Машуков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Они ринулись. Когтистые лапы, оскаленные пасти слились в один темный, стремительный комок смерти, летящий на моих друзей.

Не сегодня.

Мое гулкое рычание было тише шороха листа, но оно прорезало воздух с тем де скрежетом, как лезвие по стеклу. Я шагнул. Не сквозь толпу – сквозь пространство. Тень сгустилась, холодный ветер Пустоши дунул на секунду – и я был там. Между Танькой и Гиви. Прямо перед несущейся лавиной клыков и когтей.

Время замедлилось до ползучей капли смолы.

Я увидел, как золотые зрачки Оборотнева расширились от шока. Увидел, как инстинктивный ужас сменил злобу на мордах его стаи. Увидел, как Танька ахнула, а Гиви выдохнул: «Видар⁈»

Моя рука поднялась сама собой. Не для сложного жеста, не для заклинания. Просто ладонь вперед. Но пространство тяжко застонало, откликаясь на мой жест. Воздух вокруг моей руки сгустился, стал видимым – черно-фиолетовая, мерцающая вуаль Пустоты. Холод, исходящий от нее, был абсолютным. Он вымораживал звук, дыхание, саму мысль. Листья на ближайших кленах мгновенно покрылись инеем.

Внутри меня бушевал ураган. Темная сила рвалась наружу, требовала выпустить все. Разорвать, испепелить, обратить в ледяную пыль. Отправить в Навь всех этих шавок. Сейчас. Немедленно. Их страх был нектаром. Их гибель – справедливостью.

– Видар! Не надо! Не всех! – услышал я сдавленный крик Снежаны где-то позади. Ее голос был тонким лезвием, вонзившимся в туман ярости.

Димка и его стая замерли в прыжке, как плохо смазанные марионетки. Их рычание оборвалось. В глазах – чистейший, первобытный страх перед Неизвестным, перед этим Холодом, перед силой, которая пахла концом. Они чувствовали Навь на кончиках своих клыков.

Я стоял. Ладонь, излучающая леденящую Пустоту, была направлена в упор на вожака. Дрожь бешенства сотрясала меня изнутри. Сила пела в крови, звала к разрушению. Один жест. И их не станет.

Но в мозгу, сквозь рев Пустоши, пробивались слова Снежаны: «Главная угроза… Нейтрализовать всеми средствами…» И я видел не только ненависть перед собой. Я видел десятки глаз вокруг – Ликанских, Перевертышевых, нейтралов. Видел, как они впиваются в меня, в эту черно-фиолетовую завесу смерти у моей руки. Они запоминали. Оценивали.

Показать все? Прямо сейчас? Перед всей академией?

Клинок был обнажен. Но был ли он направлен точно? Или я готов был рубить вслепую, обрекая себя на войну со всеми?

Я сжал зубы до хруста. Холодная ярость и ледяной расчет схлестнулись в последней, мгновенной схватке где-то в глубине души. А потом меня накрыло…

Глава 20

Глава 20

В моей руке сам собой появился ледяной клинок. Полшага вперед, и рычащая псина сама насадилась на него. Фиолетово-черный сгусток невесомости, что был холоднее космоса, метнулся из ладони. Он не летел – он исчез у моей руки и появился перед грудью вожака. Часть его торса, от левого плеча до правого бедра, просто… перестала существовать. Исчезла в клубящейся мгле Нави. Остальное – ноги, голова с застывшим оскалом, кровавый фонтан из обрубка позвоночника и клубок кишок, вываливающихся из тела, как перезрелые плоды – рухнуло на промерзшую землю с глухим, влажным шлепком.

– Видар, очнись!!! – на самом краю сознания я услышал чей-то крик, но не воспринял его.

Злость и ярость полностью затопили мое сознание, вытеснив из него все человеческое – они посмели покуситься на МОЕ!!! На моих друзей. Пусть теперь молятся, чтобы смерть была милосердной к ним и забрала их сразу. Потому что я милосердным точно не буду.

– Гиви! Таня! ВНИЗ! – рев мой был нечеловеческим, вибрирующим той самой чернотой, что клокотала внутри. Рука, что секунду назад лишь угрожала Пустотой, рванулась не в жесте, а в ударе. Не заклинание. Инстинкт. Выброс.

Тишина. На миг – абсолютная, леденящая, страшнее любого крика. Даже мои друзья, шарахнувшиеся в стороны по моему воплю, замерли с открытыми ртами и глазами, полными не веры, а ужаса. Ужаса передо мной.

Потом – взрыв. Не магии. Ярости. Стаи.

Гибель вожака не сломила их – она их взбесила. Звериный вой, полный боли и безумия, разорвал тишину. Десять пар золотых глаз вспыхнули кровавым светом. Шерсть пробилась сквозь кожу, кости хрустнули, удлиняясь, морды вытягивались в звериные рыла. Превращение было мучительным, быстрым и уродливым – не гордые волки, а гиены, взбешенные потерей альфы. Они кинулись. Все сразу. Не на Таньку и Гиви. На меня. Когти, клыки, тупая сила полутонного тела – лавина плоти и ярости, сметающая все на пути.

Хорошо!

Пустошь внутри меня завыла от восторга. Не сдерживай. Не рассчитывай. Уничтожай!

Я оскалился и шагнул навстречу. В самый центр стаи. Мои движения были нечеловечески быстры, резки, предсказуемы только для Пустоты – сути моей магии, моего серого эфира, что вела меня. Да, я уже догадался откуда она –не привычные всем тьма и свет, а именно пустота – серая мгла, в которой нет ничего. Но в которой все же что-то таится – лютый голод тьмы и всепожирающая ярость света.

Первого оборотня – огромного, бурого, с пеной у пасти – моя рука встретила не кулаком, а лезвием. Тончайшая пластина искаженного пространства, что была острее любой бритвы, протянулась от кончиков пальцев. Она прошла через его шею, как горячий нож сквозь масло. Голова отлетела, глаза еще горели ненавистью. Тело рухнуло, фонтанируя кровью.

Кровь. Горячая, соленая, брызнула мне в лицо. Ее запах – медный, густой – смешался с запахом псины и леденящим дыханием Нави.

Справа – удар когтистой лапищей. Я не стал уходить от него. Пустошь сжалась вокруг меня на миг. Когти скользнули по искаженному пространству, как по броне, с противным визгом и снопом искр.

Моя левая рука вонзилась в грудь нападавшего. Не физически. Внутрь. Холод Нави пронзил его плоть, заморозил сердце, разорвал его изнутри черным инеем. Зверь захрипел, из пасти хлынула алая пена, смешанная с осколками ледяной крови.

Рев, стоны, хлюпающие звуки рвущейся плоти. Площадь перед академией превратилась в бойню. Я был вихрем смерти. Каждое мое движение – рассекало, разрывало, замораживало изнутри. Клинки пространства с легкостью отсекали конечности. Волны холода вымораживали внутренности, оставляя трупы, покрытые инеем.

Один оборотень, уже почти полностью превратившись в волка, прыгнул мне на спину – его клыки жадно впились в плечо. Боль – острая, жгучая. Пустошь ответила волной отрицания. Существо вокруг укуса просто… распалось. Растворилось в черную пыль, унесенную ветром. От огромного злобного волка осталась только голова, что бессмысленно таращила пустые глаза рядом со мной.

Я не чувствовал усталости. Только холодную ярость и бескрайнюю мощь Пустоты. Она торжествующе пела в моих жилах, требовала больше крови, больше смерти. И я давал ей это. Снова и снова.

Один. Последний. Молодой еще, шерсть пегая. Он видел, как падали его сородичи. Видел кишки на мерзлой земле, обледеневшие трупы, разорванные тела. Зверь в нем сломался. Он заскулил, поджал хвост, попятился. В его глазах был только ужас.

Пустошь внутри взревела – убей!

Я поднял руку. Фиолетово-черная сфера смерти уже клубилась на ладони.

– Видар! НЕ НАДО! ОН СДАЁТСЯ!!! – снова голос Снежаны. Резкий, отчаянный. Откуда-то слева.

Я колебался. Мгновение. Зверь скулил, прижимаясь к земле.

И тут – удар в спину. Тупая, звериная хитрость. Еще один, притворившийся мертвым среди луж крови и внутренностей, рванул ко мне, клыки – к шее.

Рефлекс. Пустошь выплеснулась. Вспышка. Ледяное сияние, черное в своей сердцевине, окутало нападавшего и… сдавшегося. На миг – две фигуры, застывшие в прыжке и страхе. Потом – тихий хруст. Они рассыпались. Как стеклянные статуи, ударившиеся о камень. Тысячи мелких, кроваво-ледяных осколков.

Тишина. Настоящая теперь. Ни рева. Ни стона. Только хлюпанье крови под ногами да прерывистое дыхание Таньки где-то позади. Я стоял посреди круга смерти. Круг из обезображенных тел, луж темной, почти черной в инее крови, разбросанных внутренностей, замерзших в причудливых фигурах. Запах – железа, экскрементов и вечного холода Нави – стоял тяжелым туманом.

Пустошь внутри успокоилась. Насытилась. Она требовала признания. Триумфа. Она была частью меня. Частью моей магии. Мы стали едины и неделимы. Как и ледяным холодом Мораны и Серым эфиром Сварога.

Я вскинул голову. К небу. К стенам академии. К бледным, искаженным ужасом и отвращением лицам в толпе. Ликанские. Перевертышевы. Просто студенты. Они смотрели на меня не как на победителя. Как на катастрофу. Как на монстра.

И я закричал. Не слово. Не клич. Вой. Долгий, пронзительный, наполненный ледяной мощью Пустоши и первобытной яростью только что законченной бойни. Он разнесся над площадью, заставляя стекла в окнах академии дребезжать, а самых слабых в толпе – падать на колени, зажимая уши. Это был крик не человека. Это был рев самой Нави, заявившей о своем пришествии в этот мир.

«АААААААРРРРРГХХХХ!!!»

Эхо покатилось по камням, затихая где-то вдали. Я стоял, грудь вздымалась, пар от дыхания клубился ледяным облаком в морозном воздухе. Кровь врагов стекала по моей одежде, замерзая узорами. Я оглядел поле боя. Моя победа. Моя месть. Моя Власть.

Тогда я почувствовал их взгляды. Не из толпы. Другие. Острее. Старше. Полные не ужаса, а холодной, смертоносной ярости. Откуда-то с верхних этажей академии. Из теней за колоннами. Я встретился взглядом с одним – желтым, как у змеи, полным немыслимой ненависти и… обещания.

Уничтожив стаю глупых щенков, я объявил войну старым матерым волкам. Матерям, отцам, наставникам клана Оборотневых. Магам, чья сила и ярость были выкованы не в академических спорах, а в настоящих боях. Их месть будет не мгновенной. Она будет коварной. Неумолимой. Смертельной.

А может, и нет – тупые псины никогда не умели думать и планировать, предпочитая лишь рвать и жрать. Их спасало только то, что они плодились быстрей, чем умирали. Так что можно с уверенностью предсказать их следующий ход и его последствия – печальные для них, поскольку полумер мы не приемлем, и выгодные для нас – оборотни были хоть и тупыми, но богатыми.

Уголок губ сам собой дернулся в подобие улыбки. Ледяной оскал. Пустошь внутри тихо заурчала, как довольный зверь.

Пусть приходят.

Я повернулся к Таньке и Гиви. Они все еще смотрели на меня, как на призрака. Или на демона. В их глазах не было благодарности. Только шок. И страх. Глубокий, первобытный страх.

– Вставайте, – мой голос звучал хрипло, но уже почти по-человечески, хотя и с ледяным дьявольским отзвуком. – Опаздываем на лекции.

Я переступил через обледеневшую кишку и пошел к воротам. Толпа передо мной расступилась мгновенно, молча, образуя широкий коридор страха. За мной, пошатываясь, шли друзья. А с высоких башен академии в мою спину давили взгляды десятков враждебных глаз, полные ненависти и клятв мщения.

Бойня закончилась. Война только началась. И теперь все – и враги, и друзья – знали правила. Мои правила.

* * *

Кабинет графа Виктора Андреевича Оборотнева напоминал логово раненого зверя. Не помпезная зала с портретами предков, а именно рабочий кабинет – тесный, со стенами, обшитыми панелями из темного дуба, насквозь пропитанный запахом дорогого табака, кожи и… чего-то дикого, звериного, что не выветривалось даже через распахнутые окна, прикрытые плотными шторами. Здесь пахло кровью, пусть и незримой. И яростью.

Он сидел за массивным столом, не граф, а вожак. Виктор Андреевич. Человеческий облик держался с трудом. Широкие плечи напряжены под дорогим камзолом, будто вот-вот порвут швы. Глаза – не привычно-холодные, а горящие желтым огнем сквозь узкую щель век. Шрам, пересекавший левую скулу (память от когтей горного тролля из Пустоши на границе с Лифляндией), от прилива крови казался свежим, багровым. В пальцах, сжимавших наполненный бокал, жалобно трещал хрусталь.

Вокруг – его род. Стая. Отец Димы, дядья, тетки, двоюродные братья и сестры, чьи дети или внуки лежали сейчас кусками мяса и льда на площади Академии. Они не рычали. Не рвали одежду. Но воздух в кабинете вибрировал от едва сдерживаемого звериного бешенства. Каждый нерв был натянут струной. Каждое дыхание – короткий, хриплый выдох хищника перед прыжком. Тишина была страшнее крика.

– Моего сына… – голос отца Дмитрия, Анатолия, был хриплым шепотом, но он резал тишину, как коготь. – … Он… Он его… Стер. В Навь. Как грязь. Без чести. Без боя!

– Не его одного! – вскрикнула женщина в углу, заламывая руки. Ее пальцы уже наполовину превратились в когти, рвущие бархат платья. – Всех! Моих близнецов… Охотников! Он их… Он их разорвал! Как тряпки!

– Раздоров… – имя Видара прозвучало из уст Виктора Андреевича, как проклятие, смешанное с ядом. Бокал в его руке наконец не выдержал давления и лопнул. Кроваво-красное вино, смешавшись с кровью и осколками хрусталя, брызнуло на дубовую столешницу. Он даже не вздрогнул. – Щенок! Мерзкий выродок! Серый… Он посмел… Посмел поднять руку на нашу кровь!

Светящиеся золотом глаза впились в каждого присутствующего. В них не было вопроса. Был приказ. Древний, как сами горы, как первобытный закон стаи. Кровь за кровь. Полная месть. Без пощады. Уничтожить не только щенка-убийцу. Весь его род. Стереть с лица земли. Выжечь корни.

– Война, – прорычал Виктор Андреевич. Слово упало, как камень в бездонный колодец тишины, и породило волну.

– Война! – эхом пронеслось по кабинету.

– Разорвать их!!!

– Выгрызть сердце старому Раздорову!..

– Их дом… их земли… пусть зарастут чертополохом, выросшим из пепла!

Споры? Были. Недолгие, всего минут десять. Осторожные голоса – очень немногие – пытались вставить слово о силе Раздоровых, о их союзниках, о том, что Империя может не одобрить… Их заглушили яростным рыком. Остатки разума были сожраны горем и ненавистью. Оборотневы не были изощренными политиками. Они были стаей, которая потеряла детенышей.

– Отправляйте, – приказал Виктор Андреевич своему юристу, дрожащему человеку в очках, прижавшемуся к стене. – Официальный запрос в Имперскую Канцелярию. О признании состояния войны между Домом Оборотневых и Домом Раздоровых. Основание… – он оскалился, обнажив уже не совсем человеческие клыки. – … Убийство наследников и членов рода подлым колдовством. Требуем права Кровной Мести по Старому Кодексу.

Юрист закивал, засуетился, его пальцы запорхали по виртуальной клавиатуре. Атмосфера накалялась. Казалось, вот-вот рухнет человеческий облик, и кабинет заполнится взбешенными волкодавами.

Запрос ушел по быстрому магическому каналу – светящаяся печать Оборотневых вспыхнула и исчезла в воздухе.

Ожидание ответа длилось мучительно долго. Минут тридцать. Виктор Андреевич нетерпеливо метался по кабинету, как тигр в клетке, каждый его шаг заставлял дребезжать хрусталь в витринах.

И вот – ответ.

Серебристый свет вспыхнул над столом, материализовав долгожданный свиток с Имперской Печатью – двуглавым орлом, сжимающим меч и молнии. Виктор Андреевич сорвал печать, развернул пергамент. Его глаза пробежали по лаконичным строкам.

Желтый огонь в его глазах вспыхнул ярче. Уголки губ поднялись в зверином, лишенном всякой радости оскале.

– Одобрили, – прошипел он. Тяжелое, горячее дыхание вырвалось из его груди. – Состояние войны признано. Право Кровной Мести подтверждено. По всем правилам.

В кабинете взорвалось рычание торжества и ненависти. Оно не нуждалось в словах.

Виктор Андреевич схватил магический коммуникатор – тяжелый, из черного камня, в виде волчьей головы. Он набрал номер. Знакомый. Очень знакомый.

Трубку подняли почти мгновенно.

– Григорий Васильевич, – голос Виктора был низким, насыщенным дикой ненавистью, каждое слово – как удар когтями по металлу. – Поздравляю. Твое отродье только что подписало смертный приговор всему твоему жалкому роду.

Пауза. В эфире слышалось лишь ровное, чуть насмешливое дыхание с той стороны.

– Мы только что получили санкцию Империи, – продолжал Оборотнев, не сдерживая рычания. – Война. Официальная. Кровная. До последнего Раздорова. До последнего камня в фундаменте вашей вонючей усадьбы! Мы сотрем вас! Я…

Голос с той стороны перебил его. Спокойный. Ледяной. Насмешливый до мозга костей. Голос Григория Васильевича Раздорова.

– Головка от буя. Успокойся, Витенька, – прозвучало в коммуникаторе, и желтые глаза графа Оборотнева сузились до щелочек от бешенства. – А то твоя собачья морда вот-вот лопнет от напряжения. Дыши глубже. Полезно. Особенно перед… концом.

– ТВОЙ ВЫРОДОК УБИЛ НАШИХ ДЕТЕЙ! – взревел Виктор Андреевич, человеческий облик поплыл, по лицу пошла рябь, показалась шерсть.

– Знаю, знаю, – раздалось в ответ, и в голосе Григория Васильевича явственно слышалось… веселье. – Видарушка написал. Детально. Очень… живописно. Горжусь парнем. Настоящий Раздоров. Чистокровный. Приголубил бешеных собак, но малость перестарался. Впрочем, так и надо. Стая напала на одного – и сдохла. Какой позор!!! Измельчал род Оборотневых, совсем измельчал.

– ТЫ… ТЫ СМЕЕШЬСЯ⁈ – рык оборотня потряс стены кабинета.

– Ну не плакать же мне? Конечно смеюсь, Витенька, – подтвердил Григорий Васильевич. – Над твоей жалкой стаей, которую мой щенок разобрал на запчасти. Над твоей истерикой. И особенно смешно будет… – голос внезапно стал холодным, как бездна Нави, – … когда твою седую, вонючую шкуру Видар приколотит к воротам твоего же поместья. В качестве трофея. Доброй ночи, «граф». Спокойной она не будет.

Щелчок. Связь прервалась.

Виктор Андреевич Оборотнев замер. Коммуникатор в его руке треснул, затем рассыпался в мелкую черную пыль. По кабинету прокатился волной низкий, нечеловеческий вой – вой вожака, потерявшего все и клянущегося реками крови.

Война была объявлена. И старые волки Оборотневы впервые услышали в ответ не страх, а ледяную насмешку. Что делало их ярость еще более слепой, еще более смертоносной.

И где-то в своем кабинете, Григорий Васильевич Раздоров, убирая коммуникатор, усмехнулся. Война? Отличная новость. Его Видар опять принес роду прибыль, пусть еще и не знает об этом. А пока надо Никифора позвать – все-таки им войну объявили. И, наверное, сосредоточиться, но никак не получалось. Потому что хотелось смеяться….

Глава 21

Глава 21

Часом ранее

Пока мы шли, я отправил отцу сообщение о конфликте. К нам уже неслась охрана академии и несколько преподавателей. Впрочем, предъявить мне они ничего не могли – драка произошла за ее пределами, и их никак не касалась. Они, кстати, поэтому раньше и не вмешивались: все, что случается снаружи – это дела родов, а не студентов и их наставников.

– Я тебя боюсь…

Танька шла рядом и с тревогой смотрела на меня.

– Сбежал, потом пропал черт знает на сколько… И тут внезапно появляешься и за минуту разбираешь на части всю стаю, в которой самый слабый был воином, а Димка так вообще темником!

– Верно. Слабаком он был. Вот если бы среди них боярин оказался или воевода, пришлось бы напрячься. Но не сильно, – кивнул я.

– Ты это сейчас так пошутил же? Да? Воевода? Ты хоть представляешь его силы⁈ Да он тебя за миг…

– Ничего он мне не сделает, – зевнул я.

Холод Нави, что окутывал мое тело, точно ледяной панцирь, рассыпался на мелкие осколки, и я опять стал прежним – веселым и похотливым самцом. Есть время отрывать головы, а есть – задирать юбки.

– Серьезно⁈

Танька аж остановилась, но я подхватил ее под руку и потащил дальше.

Гиви шагал рядом, внимательно слушал, но не вмешивался в наш разговор. Кажется, он еще был в шоке и поэтому туго соображал.

Снежана тоже не произносила ни слова. Шла с отстраненным видом, и было непонятно, то ли она мысленно уже примеривала на палец обручальное колечко, радуясь, что ее избранник – самый сильный, то ли прочитывала возможные последствия устроенной мной резни.

– Отец сказал, что у меня теперь ранг воевода, – равнодушно пожал я плечами. – Но надо проверить, чтобы знать уж наверняка.

– Воевод в восемнадцать лет не бывает, – кажется, Таньку отпустило, и она стала опять привычной язвительной красоткой. – Нет, так-то ты, конечно, у нас очень особенный и одаренный, но все же не до такой степени!..

– А что, если это всё-таки так?

– Ну, тогда мне точно хана – заставят выйти за тебя замуж. Тут без вариантов. Впрочем, их и без этого очень мало было, а если подтвердится…

– А ты?

– А я выйду. Все равно или тебя, или Трупика как потенциальных мужей рассматривала. Ну, и по правде говоря, дурой буду, если такое упущу.

– Брат, – теперь, похоже, и Гиви пришел в себя. – Не хочу спрашивать тебя, через что ты прошел, чтобы стать таким сильным, но ответь мне на один вопрос… Только на один. Ты все еще наш Видар? Тот, кого я люблю и которому без сомнений доверю спину в бою?

– Гиви, даже не сомневайся. Веришь – нет, но вы оба были моим якорем, когда я уже совсем срывался. Особенно ты, Тань. Я за вас всю Навь на уши поставлю и Ирий разнесу. Я там был, и поверьте, смогу это сделать.

– Рад это слышать, – с чувством крепко пожал он мне руку.

– Эх, Танька, так я тебя и не трахнул, -посмотрев на нее, горестно опустил он голову. – Но рад за вас. Кстати, а ты возьмешь ее замуж?

– Возьму, если даст клятву верности. Чтоб больше никаких членов, кроме моего, она даже не представляла. Прощу измену роду, но не прощу измены себе.

– Я подумаю, – стрельнула она глазами.

– Думай. Время-то есть. Мне сначала надо с Кристиной и Светой разобраться. Все остальные дамы потом. И кстати, вы же будете на Осеннем бале Императора? Ждет вас там большой сюрприз. Впрочем, если будете держать язык за зубами, то и раньше.

– Ты о чем?

– Я был в Пустоши, – шепнул я ей на ухо, но так, чтобы Гиви тоже услышал. – Прошел ее полностью и вернулся оттуда… не один.

– Что⁈ – Танька аж остановилась, отчего идущие следом студенты из Мранных в нее едва не врезались.

Снежана, махнув нам рукой, с явной неохотой свернула в другую сторону. Она ж на втором курсе, так что дальше нам было не по пути.

– Ага. А теперь повтори свои сомнения про мою крутость.

– После занятий мы соберемся у тебя, и ты нам все, вот прямо все-все расскажешь! И я с места не сдвинусь, пока не получу ответы. Иначе лопну от возмущения.

– Забились. А теперь извините, меня к себе Упырева вызывает, – показал я им сообщение от ректора.

Мило всем улыбнувшись, отчего некоторые даже вздрогнули, я направился в главный корпус академии, тогда как они пошли в корпус техномагии.

Коридоры Нейтральной Академии Магии имени Создателя казались мне сегодня особенно мрачными. Камни стен впитали не только столетия заклинаний, но и отголоски утренней бойни. Запах крови и Пустоты еще висел на моей одежде, въевшись в кожу, как клеймо. Каждый встречный студент шарахался в сторону, прижимаясь к стенам, в каждом взгляде – смесь ужаса, любопытства и откровенной ненависти. Весть разнеслась мгновенно. Раздоров здесь. Убийца. Сильный маг. Темный мясник.

Дверь в ректорат была массивной, из черного дуба, инкрустированного серебряными рунами сдерживания. Я толкнул ее без стука.

Тишина внутри была гулкой, тяжелой, как перед грозой.

Кабинет ректора Фриды Иннокентьевны Упыревой напоминал не столько рабочее место, сколько зал суда инквизиции. Огромное помещение с высокими витражными окнами, отбрасывающими на паркет разноцветные, но почему-то мрачные блики. За массивным ониксовым столом восседала сама Упырева. Ее лицо, всегда бледное, с острыми скулами и темными, слишком глубокими глазами, было непроницаемой маской. Она не выглядела ни злой, ни возмущенной. Скорее… наблюдающей. Как ученый за редким, опасным экземпляром.

А вокруг – они. Преподаватели. Цвет академической магии Москвы. Лица, которые я видел в сети, когда смотрел, кто там нам будет вбивать науку в академии.

Декан Ликанский, его волчьи желтые глаза полны холодной ненависти. Магистр Перевертышева, ее теневая аура колыхалась, как зловещий плащ. Мастер боевых чар, светлый Громов, сжимавший кулаки так, что даже костяшки побелели. И другие. Десяток пар глаз, впившихся в меня, как кинжалы. Возмущение висело в воздухе плотным, удушающим туманом.

– Раздоров, – голос Громова прозвучал как удар молота по наковальне. Он шагнул вперед, его массивная фигура заслонила часть окна. – Вы понимаете, что вы натворили? Вы осознаете масштаб⁈

– Я защищал своих, – мой голос прозвучал ровно, спокойно, контрастируя с его гневом. Пустошь внутри дремала, но была настороже. – Они напали первыми. Десять на двоих. Без предупреждения. Без чести.

– Защищал⁈ – взвизгнула Гамаюновна. Ее светлая аура засияла так ярко, что стало больно глазам. – Вы устроили кровавую бойню! Вызвали войну между родами прямо у наших ворот! Вы… вы монстр!

– Их дети лежат кусками на площади! – прогремел старший Ликанский. – Их кровь вопиет о мести! Вы подписали смертный приговор не только себе, но и своему роду! Город станет полем боя!

– Исключение! – выкрикнул кто-то сбоку. – Немедленное и позорное! Пусть его судит Императорский Совет Благородных!

– Исключение? – усмехнулся я. Холодная ярость начала шевелиться где-то глубоко. – За то, что не дал растерзать своих друзей? За то, что ответил на силу силой? По-вашему, я должен был стоять и смотреть? Или вежливо попросить их перестать?

– Вы должны были применить адекватную силу! – рявкнул Громов. – Обезвредить! Остановить! А не… не стирать их с лица земли! Ваши методы – это методы мясника! Твари из Пустоши!

Слова били, как плети. «Монстр». «Мясник». «Тварь». Они не ранили. Они лишь раздражали. Разжигали тот холодный огонь внутри. Я видел их страх. Их беспомощную ярость перед тем, что я принес из Того Места. Они не понимали. Они боялись понять.

– Адекватная сила? – повторил я, и в голосе впервые прозвучал металлический отзвук Пустоты. – Против десятка берсерков-оборотней в ярости? Вы, уважаемые светила, хоть раз сами дрались не на учебных ристалищах? Или только теории раздаете? И вообще, вас это не касается. То, что происходит за воротами академии, к ней не имеет никакого отношения. Не вам меня осуждать или судить.

Это было слишком. Особенно для него.

Профессор Игнатий Мозгоправский. Преподаватель Защиты от Ментальных Техник. Светлый маг, прихвостень Гамаюновой. Человек с лицом вечного недовольства и манерами надменного индюка. Он не был физически силен. Его оружие – разум, воля, тонкое плетение ментальных нитей. И, видимо, непоколебимая уверенность в своей неприкосновенности.

– Молчи, выродок! – зашипел он, выходя из-за стола. Его тщедушная фигура в безупречном сюртуке казалась комичной рядом с Громовым, но в маленьких глазках горела праведная злоба. – Ты осквернил священные стены Академии! Твоя грязная сила…

Он подошел слишком близко. Его палец, длинный и костлявый, ткнул мне в грудь. Больно.

– … это болезнь! Позор! И ты смеешь тут…

Толчок был резким, оскорбительным. Не словесным. Физическим. Он толкнул меня. Силой слабого по сравнению со мной теперешним мага, но с полной уверенностью в безнаказанности.

Воздух в кабинете замер. Даже Громов на мгновение онемел. Упырева чуть приподняла бровь.

Внутри меня что-то щелкнуло.

Терпение. Выдержка. Попытки объяснить. Вся эта игра в цивилизованность. Все испарилось. Было сожжено ледяным пламенем Пустоты. Осталась только первобытная, неоспоримая истина: поднявший на меня руку – умрет.

Мозгоправский не успел отдернуть палец. Не успел даже понять, что его самоуверенность была смертельной ошибкой.

Моя рука метнулась не для удара. Ладонь раскрылась перед его лицом. Не касаясь.

– Заткнись.

Мое тихое рычание было последним, что услышало его сознание. Потом его накрыла Тишина. Абсолютная. Физическая. Тишина Пустоты, выжженной Навью.

Профессор Мозгоправский замер. Его глаза, полные мгновение назад праведного гнева, вдруг расширились до невозможного. В них не было страха. Был крах. Полный, вселенский, непостижимый ужас перед Ничем. Я не тронул его тело. Я коснулся его разума. Того самого инструмента, которым он так гордился.

Черные, как сама Пустошь, трещины – не на коже, а на самом воздухе вокруг его головы – расщепили реальность. Они тянулись к его вискам, ко лбу, к глазам.

Он не закричал. Он даже не дернулся. Его рот просто беззвучно открылся в немой гримасе агонии. Из глаз, ушей, носа хлынули густые, черные, как жидкий обсидиан, струйки. Это был не физический субстрат. Это была суть его разума, его сознания, его «светлой» магии – вытянутая, вымороженная и обращенная в ничто леденящим вакуумом Нави.

Тело профессора Мозгоправского осталось стоять. Неподвижное. Пустое. Глаза – два черных, бездонных колодца, из которых все еще сочилась та же чернота. Оно не упало. Оно просто… остановилось. Как сломанная кукла. Исчезновение сознания было настолько полным, что даже вегетативные функции оборвались в одно мгновение.

Тишина в кабинете стала абсолютной. Даже дыхание замерло. Воздух звенел от немыслимого напряжения и ужаса. Запахло озоном и… пустотой. Холодной, безжизненной.

Я медленно опустил руку. Черные трещины в реальности исчезли, как будто их и не было. Пустошь внутри успокоилась, насытившись актом абсолютного отрицания. Я посмотрел на застывшие в ужасе лица преподавателей. На бледное, но все так же непроницаемое лицо Упыревой. На черные струйки, стекающие по лицу пустой оболочки, что еще секунду назад было профессором Мозгоправским.

– Адекватная сила, профессор Громов? – спросил я тихо, но мой голос, казалось, разбивал хрупкое стекло тишины. – Он поднял на меня руку. Он оскорбил мою силу. Он нарушил мой закон. Закон Сильного. Ответ был… равноценен поступку.

Я повернулся к выходу. Никто не двинулся с места. Никто не произнес ни слова. Даже старший Ликанский отступил на шаг, его волчья ярость сменилась первобытным страхом перед тем, что только что произошло.

– Ректор, – кивнул я в сторону Упыревой. – Если у вас больше нет дельных вопросов… я пойду. У меня еще лекция по техномагии.

Я вышел. Дверь за моей спиной закрылась с тихим щелчком. Никто не пытался меня остановить. Никто не выкрикнул угроз.

Позади осталась не просто смерть профессора. Остался урок. Жестокий. Кровавый. Окончательный.

Видар Раздоров не подчиняется академическим правилам. Его закон – закон Пустоши. И цена его нарушения – не исключение, не выговор, не дуэль.

Цена – ничто. Полное и безвозвратное.

И теперь они это знали. Все.

Тень от высоких витражей ректорского кабинета еще лежала на мне, как саван, когда я шагнул в прохладный полумрак коридора. Запах оникса, старых книг и… черной пустоты, что все еще висела вокруг моих пальцев, будто невидимые перчатки. Мозгоправский. Пустая оболочка в дорогом сюртуке. Его «свет» погас так быстро, что даже искры не осталось. Нормально выступил. Правда, зрители попались тухлые – я аплодисментов так и не дождался.

Шаги мои по каменным плитам были мерными, эхо – единственным звуком. Толпа студентов расступалась, как море перед ледоколом, шепот страха плыл за мной волной. Я уже видел мысленным взором ближайшую аудиторию техномагии, холодные стеллажи с реагентами, знакомые руны на полу, детали от магических конструктов…