Текст книги "Языковые аномалии в художественном тексте: Андрей Платонов и другие"
Автор книги: Тимур Радбиль
Жанр:
Языкознание
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Сфера прагматики понимается здесь в широком смысле, включая в себя весь обширный спектр явлений, связанный с планом речевой актуализации сферы человеческой деятельности. С этой точки зрения мы позволяем себе объединять такие разноплановые явления, как модели речевого поведения, специфика коммуникативных актов, коммуникативных потребностей и установок, мотивация и целенаправленность речевой деятельности, психология речевых поступков, речевые стратегии и пр.
Мировая и отечественная литература выработала целое направление, в котором художественно осваиваются разные виды и формы аномального речевого поведения и аномальной коммуникации, – это литература абсурда. «Прототипическими образцами» подобных аномалий являются сказки про Алису Л. Кэрролла, исследованные с этой точки зрения в работе Е.В. Падучевой [Падучева 1982], «драма абсурда» С. Беккета и Э. Ионеско [Ревзина, Ревзин 1971], английская «классическая литература абсурда» [Клюев 2000], поэзия, проза и драматургия обериутов [Мейлах 1993; Жаккар 1995].
Также активность отклонений этого типа можно отметить и для художественной речи А. Платонова. Именно нарушения подобного рода М. Шимонюк включает в «третий тип девиантности» индивидуального стиля А. Платонова: «Это нарушение коммуникативных требований прагматики, выполнение которых необходимо для создания благоприятных условий общения между коммуникантами, для так называемой успешности речевых актов» [Шимонюк 1997: 37].
К указанной разновидности аномалий мы относим разнообразные нарушения и девиации, которые можно условно разделить на две группы.
(1) Аномалии речевого поведения в целом – как отражение девиаций в сфере мотивационно-прагматических установок личности («жизненных установок», по А.Д. Шмелеву), коммуникативных потребностей и «иллокутивных сил», в сфере актуализации типовых моделей речевых стратегий и т. д.
Так, например, в художественной речи А. Введенского представлена целая «программа» по превращению словесного акта в реальный предмет или реальное действие, что с точки зрения интенциональности в прагматике может расцениваться как установка на «магию слова»:… слово племя тяжелеет / и превращается в предмет («Две птички, горе, ночь и лев»), Я.С. Друскин называл такую речевую стратегию «единосущной, то есть тождественной действительности» [Друскин 1998: 622–625].
(2) Аномальная актуализация коммуникативного акта – как отражение отклонений в сфере «нормальной» коммуникации. Деформация прагматики речевого общения проявляется прежде всего в аномальном диалоге. Имеется в виду коммуникация, нарушающая принцип Кооперации, «постулаты общения» Грайса, условия успешности речевого акта Серля и т. п.
Подобные случаи описаны в работе Е.В. Падучевой, посвященной языку сказок Л. Кэрролла. Например, спор Короля и Палача, можно ли отрубить голову Чеширскому Коту: Палач: Нельзя отрубить голову, если кроме головы у него ничего нет. / Король: Есть голова, значит, ее можно отрубить – Нарушен постулат истинности Г.П. Грайса.
В примере: – Выпей еще чаю, – сказал Мартовский Заяц, наклонясь к Алисе. /– Еще? – переспросила Алиса с обидой. – Я пока ничего не пила. – Нарушено предварительное условие Дж. Р. Серля – ‘Алиса уже пила чай’ [Падучева 1982].
(1) Аномалии речевого поведения связаны прежде всего с интенциональной сферой говорящего. Речь идет о том, что мотивы, по которым, например, герои А. Платонова «включают» свою речевую активность, не имеют ничего общего с «прототипическими» мотивациями речевого поведения в обыденной коммуникации.
Общей тенденцией в «аномализации» речевого поведения в произведениях А. Платонова является преобладание слова, словесного акта, акта называния, в которых усматривается магическое значение, над реальным объектом или реальным действием. Это, безусловно, связано с мифологизованным типом речевого поведения, или «мифологизацией мотивационно-прагматической сферы» [Радбиль 1998: 59–67].
Слово в мифологическом сознании обладает таинственной властью над миром вещей, а имя вещи – есть не просто знак вещи, но ее сущность [см. Лосев 1982;, Маковский 1995 и др.]. Отсюда вытекает, например, такая специфическая речевая стратегия в мире героев А. Платонова, как ритуализация речевого поведения.
При ритуализации речевого поведения произнесение какой-либо фразы рассматривается как самодостаточный акт, не требующий соответствия реальному положению дел, реальному, несловесному действию. Слово при этом теряет свою коммуникативную направленность и информативность, превращаясь в некую магическую формулу.
Ритуализация может выражаться в диктате слова, когда под формулировку подгоняется любое (соответствующее или несоответствующее) содержание реальности или поведения. Например, в «Чевенгуре» в повестку дня одного собрания вносятся два бессмысленных, с точки зрения объективного содержания, пункта – текущий момент и текущие дела. Причем указанная бессмысленность утверждается в качестве нормы: – А потому… я предлагаю созывать общие собрания коммуны не через день, а каждодневно и даже дважды в сутки: во-первых, для усложнения общей жизни, а во-вторых, чтобы текущие события не утекли напрасно куда-нибудь… («Чевенгур»),
Результатом ритуализованного речевого поведения является неадекватное поведение уже не речевое, но реальное, – то есть деятельность в мире. Чевенгурцы живут, ничего не делая. «Делать ничего нельзя – ибо производство, по мысли чевенгурцев, приводит к продукту, а продукт – к эксплуатации… Чевенгурцы всю неделю «отдыхают», то есть мучаются от принципиального безделья…» [Иванова 1988: 556].
С ритуализацией речевого поведения связаны «субботники» чевенгурцев, при которых они переносят выкопанные сады и дома с одного места на другое. Словесная формула навязывает и оправдывает эту бессмысленную, с реальной точки зрения, работу: разрешен и одобряется только бессмысленный, причем намеренно бессмысленный труд, поскольку лишь в таком труде содержится «в чистом виде» коммунизм.
В нашей книге «Мифология языка Андрея Платонова» [Радбиль 1998] все разнообразные случаи подобного рода обобщаются формулировкой «онтологизация речевого акта» – как неразграничение словесной формулы и реального процесса, свойства мира, как неразграничение словесной формулы и действия субъекта (слово = вещь, слово = дело).
Мифологическому типу сознания присуще неразграничение речевого акта и реального, конкретного (внесловесного) действия. В мифе ‘произнести, назвать словом’ и означает ‘сотворить, сделать’. «Название есть творение – в высшей степени обычная мифологема у всех народов» [Дьяконов 1990: 32]. Этот древний мифологический принцип проявляется и в функционировании «новой» «идеологической» лексики в мире героев платоновской прозы.
Например, в «Чевенгуре» акт мифологического наименования меняет свойства самого объекта, – по сути, превращает его в другой объект (придает ему новый онтологический статус): —… раз сказано, земля – социализм, то пускай то и будет.
Солнце работает за чевенгурцев лишь по причине одного магического наименования его «всемирным пролетарием»:… в Чевенгуре за всех и каждого работало единственное солнце, объявленное в Чевенгуре всемирным пролетарием. Ср. далее: – Кто ж у тебя рабочий класс? – спросил Гопнер. / – Над нами солнце горит, товарищ Гопнер, – тихим голосом сообщил Чепурный. – Раньше эксплуатация своей тенью его загораживала, а у нас нет, и солнце трудится.
Акт переименования вмешивается и в объективный ход вещей, в причинно-следственный детерминизм мира. Чевенгурец Кирей на посту хочет съесть курицу, но не может отлучиться: Хотя у нас сейчас коммунизм: курица сама должна прийти… («Чевенгур»),
«Онтологизация речевого акта» в мире природы переходит в своего рода «магию слова» в «мире человеческом». «Магия слова» также является одним из самых древних мифологических представлений о соотношении слова и реальности, в котором словесной формуле приписаны сверхъестественные способности – влиять на судьбу человека, определять сроки жизни и смерти, излечивать от болезней и избавлять от страданий и т. п. На «магии слова» основаны разного рода заговоры, заклинания и прочие магические виды употребления языка.
В речи героев А. Платонова употребление «идеологических словесных формул эпохи» обладает всеми указанными свойствами словесной магии. Например, в словах Копенкина реализовано представление об идее коммунизма как о силе, при которой не должны умирать люди: – Стало быть, ребенок от твоего коммунизма помер, – Какой же это коммунизм? – окончательно усомнился Копенкин… – От него ребенок ни разу не мог вздохнуть, при нем человек родился и умер. Тут зараза, а не коммунизм («Чевенгур»),
В словах другого героя, Чепурного, поддерживается аналогичное представление о коммунизме: Чепурный… мучился совестью, что от коммунизма умер самый маленький ребенок в Чевенгуре, и не мог себе сформулировать оправдания («Чевенгур»),
И напротив – принадлежность к классу «врагов» («чужих») может осмысляться как причина смерти; отражение подобного «магического» переосмысления свойств общественно-политической лексики доводится до абсурда в речи ребенка Насти в «Котловане»: – Мама, а отчего ты умираешь – оттого что буржуйка или от смерти?
Коммунизм может восполнить «недоданное природой», добавить недостающего вещества существования в тело и душу человека: – Какие ж это, Прош, жены? – спрашивал и сомневался Чепурный. – Это восьмимесячные ублюдки, в них вещества не хватает. / – А тебе-то что? – возразил Прокофий. – Пускай им девятым месяцем служит коммунизм («Чевенгур»),
В «Котловане» разворачивается ценностное, «классовое» представление о социализме, который в свой рай пускает только «своих»; само наличие в человеке свойства социализма обеспечивает бессмертие, определяет порядок смертей и рождений: —… Умирать должны одни буржуи, а бедные нет!; – А я сама не хотела рожаться, я боялась – мать буржуйкой будет. <…>… А как стал Ленин, так и я стала!
Справедливости ради, надо отметить, что это – фрагмент речи ребенка (девочки Насти), чья «картина мира» мифологична по природе. Но в речи ребенка лишь доводятся до предела тенденции, существующие в мифологических представлениях взрослых героев А. Платонова. Вот герой «Чевенгура», предгорисполкома Шумилин, всерьез обеспокоен: – Надо… поскорее начинать социализм, а то она [жена – Т.Р.] умрет.
В рамках «магии слова» в мифологизованном речевом поведении находится и излюбленная платоновская идея «телесного» воскрешения мертвых, восходящая к философии Н. Федорова. В «Чевенгуре» всесилием в этой области обладает социализм: [Копенкин ехал]… с ровной верой в летнюю страну социализма, где от дружеских сил человечества оживет и станет живою гражданкой Роза Люксембург. Ср. – в «Котловане» аналогичной сверхъестественной силой обладает марксизм: – Марксизм все сумеет Отчего ж тогда Ленин в Москве целым лежит? Он науку ждет – воскреснуть хочет…
Другой стороной «магии слова» является в мире А. Платонова сакральный акт переименования, при котором личность, вместе с новым именем, получает новые качества, новую сущность. Активизация модели сакрального переименования вообще присуща революционным эпохам. Вспомним, например, переименование названий месяцев в эпоху Великой Французской революции или кампанию по массовому переименованию городов в советскую эпоху. Также можно вспомнить создание специфического советского именослова: Октябрина, Сталина…
Так, в «Ювенильном море» революционная старушка носит имя Федератовна, которое едва ли получила при крещении. Также можно привести в качестве примера задуманную героем «Чевенгура» Мошонковым кампанию по переименованию жителей в целях самосовершенствования граждан:… кто прозовется Либкнехтом, тот пусть и живет подобно ему, иначе славное имя следует изъять обратно. Вспомним, что сам себя герой почему-то переименовывает в Достоевского.
Сам акт переименования, торжественно зафиксированный на официальной бумаге, означает «новое рождение». Так, Достоевский вписывает в список крестьянина по прозвищу Недоделанный: Достоевский чернилами вписал его в гражданский список под названием «уклоняющегося середняка без лично присвоенной фамилии» и тем самым прочно закрепил его существование: как бы родил Недоделанного для советской пользы
При этом Достоевский не присвоил ему никакого имени, потому что тот, видимо, недостоин носить революционно значимую фамилию, а обычные фамилии за фамилии и не считаются. Жить по старым именам в мифологизованной мотивации значит жить почти безымянным. Поэтому имена, не имеющие свойства нести революционную символику, не считаются именами, им даже отказано в знаковости:… или Колумб и Меринг безмолвны (!) для революции… («Чевенгур»),
Очевидно, и в моделях реального речевого поведения той эпохи в употреблении «волшебных слов» типа коммунизм, социализм, революция заложена возможность возникновения в прагматике семантики ‘благо человечества / человека’. Эта возможность реализуется в газетно-публицистической сфере, в культовых художественных произведениях эпохи [Купина 1995].
Но у А. Платонова такое, абстрактное по сути, содержание преобразуется: от социального блага, понимаемого отвлеченно, до буквального, вещественного блага – своего рода эликсира жизни, жизненной силы. Видимо, это проявление на уровне прагматики уже рассмотренной выше более общей тенденции «художественного мира» мифологизованного типа к овеществленному и одушевленному представлению любой абстракции.
(2) Еще одной особенностью мифологизованного речевого поведения является аномальный коммуникативный акт, при котором его участники ставят своей целью не сообщение или воздействие на адресата, но объяснение содержания мира для самого себя. М. Шимонюк, говоря о неправдоподобности диалогов у А. Платонова, называет эту черту «немиметичностью диалогов романа» [Шимонюк 1997: 69], т. е. несоответствие их разнообразным моделям речевого поведения при обыденной коммуникации – «житейски слабо мотивированный диалог» [Шимонюк 1997: 70].
В «Чевенгуре», например, постоянно разворачиваются вовне факты внутренней жизни, размышлений, чаяний и надежд героев – «мысли вслух». Собеседник в таком коммуникативном акте является лишь стимулом для «включения» познавательной словесной активности героя, направленной внутрь. Отсюда – обилие дефиниций слов, не вызванных необходимостью, непосредственной целью коммуникативного акта.
Прежде всего это связано с аномальной интенциональностью / мотивацией коммуникативного акта:… Копенкин… подумал: «Какое хорошее и неясное слово: усложнение, как – текущий момент. Момент, а течет: представить нельзя» / – Как такие слова называются, которые непонятны? – скромно спросил Копенкин – Тернии иль нет? / – Термины, – кратко ответил Дванов. Он в душе любил неведение больше культуры… («Чевенгур»), – Очевидно, что в качестве нормы коммуникации здесь рассматривается именно намеренный алогизм, неинформативность, трудность апперцепции.
Вот пример аномальной мотивации, когда интенция говорящего внутренне противоречива: Из хат повыскакивали безумные бабы, давно приготовившиеся преставиться смерти. / – Чего тебе, родимый: у нас белые ушли, а красные не таятся. /– Выходи на улицу всем семейством – и сейчас же! – густо скомандовал Копенкин. <… > Копенкин осмотрел народ и приказал: / – Разойдись по домам, займись мирным трудом («Чевенгур»), – Неясно, чего хочет добиться своим речевым актом Копенкин: если выходи на улицу, то зачем тогда разойдись по домам?
В следующем диалоге отметим аномальную мотивацию героя «Чевенгура» Сербинова (сказал, чтобы поскорее перестать улыбаться) и ответную реакцию Чепурного, содержащую внутренне противоречивый тезис (…работаем не для пользы, а друг для друга), чей алогизм еще более развивается в последующей реплике: – Вы трудно работаете, – сказал Сербинов, чтобы поскорее перестать улыбаться, – а я видел ваши труды, и они бесполезны. / Чепурный бдительно и серьезно осмотрел Сербинова, он увидел в нем отставшего от масс человека. / – Так мы ж работаем не для пользы, а друг для друга. / Сербинов теперь уже не смеялся – он не понимал. / – Как? – спросил он. / – А именно так, – подтвердил Чепурный. – А иначе как же, скажи пожалуйста? Ты, должно, беспартийный – это буржуазия хотела пользы труда, но не вышло: мучиться телом ради предмета терпенья нет.
Героев «Чевенгура» не заботит, что они задают вопросы об одном, а получают ответы о другом: такое речевое поведение осознается ими как нормативное: Уполномоченный ничего не испугался: – У нас ума много, а хлеба нету. /Дванов изловил его: – Зато самогон стелется над отнятой у помещиков землей. / Уполномоченный серьезно обиделся. /– Ты, товарищ, зря не говори! Я официальный приказ подписал вчерашний день: сегодня у нас сельский молебен в честь избавления от царизма [пример М. Шимонюк].
К случаям аномальной интенциональности / мотивации примыкают и случаи аномальной аргументации, связанной с тем, что «чужой» не способен воспринять логику мифа, с тем, что мифологическое знание о мире вообще не добывается и не проверяется рациональной аргументацией: – У вас революция или что? – спросил Сербинов у Дванова./ – У нас коммунизм. ← [так как у нас находится человек] Вы слышите – там кашляет товарищ Копенкин, ← [который является коммунистом] он коммунист («Чевенгур»),
С точки зрения логики, здесь: а) определение X через У, который сам нуждается в определении; б) подмена отношений включения отношениями причинно-следственными. Однако для мифологизованного типа сознания здесь «все нормально»: сам факт пространственной локализации двух фактов в одной точке есть доказательство их взаимообусловленности.
Аналогично – в примере: Вечером Копенкин нашел Дванова, он давно хотел его спросить, что в Чевенгуре – коммунизм или обратно, оставаться ему здесь или можно отбыть, – и теперь спросил. / – Коммунизм, – ответил Дванов. / – Что ж я его никак не вижу? Иль он не разрастается? […] / ← [так как ты сам являешься коммунистом] – Ты же сам коммунист, – сказал Дванов. – После буржуазии коммунизм происходит из коммунистов и бывает между ними, [так как после буржуазии всегда наступает коммунизм] —» Где же ты ищешь его, товарищ Копенкин, когда в себе бережешь? [значит, ты коммунист] —» В Чевенгуре коммунизму ничто не мешает, поэтому он сам рожается [значит, и в Чевенгуре коммунизм] («Чевенгур»), – Ложная цепочка умозаключений незаметно для героя выстраивается с нарушениями всех законов логики рассуждения: по сути, он «стихийный софист», но для его типа речевого поведения эта «логика» вполне нормальна.
В следующем диалоге из «Чевенгура» аномально аргументируется факт непонимания Чепурным «точной правды»: Возвратился [после купания – Т.Р.] Чепурный совсем веселым и счастливым. /– Знаешь, Копенкин, когда я в воде – мне кажется, что я до точности правду знаю… А как заберусь в ревком, все мне чего-то чудится да представляется… / – А ты занимайся на берегу. /– Тогда губернские тезисы дождь намочит, дурной ты человек!
Не менее алогичен и ответный аргумент Копенкина: Копенкин не знал, что такое тезис, – помнил откуда-то это слово, но вполне бесчувственно. /– Раз дождь идет, а потом солнце светит, то тезисы ты не жалей, – успокоительно сказал Копенкин. – Все равно ведь хлеб вырастет.
В реплике героя «Чевенгура» слесаря Гопнера с нарушением логических законов (аномальные посылки) устанавливается ложное умозаключение, что ‘в Чевенгуре образовался коммунизм’: – Слыхали? – сказал им Гопнер, давая понять, что он не зря явился. – В Чевенгуре организовался полный коммунизм! / Захар Павлович перестал равномерно сопеть носом: он замедлил свой сон и прислушался. Александр молчал и смотрел на Гопнера с доверчивым волнением. / – Чего глядишь? – сказал Гопнер. – Летают же кое-как аэропланы, а они, проклятые, тяжелее воздуха! [(1) аэропланы летают; (2) они тяжелее воздуха] —» Почему ж не сорганизоваться коммунизму? [в Чевенгуре может быть построен коммунизм].
Обратной стороной аномальной мотивации коммуникативного акта является аномальная импликация – выводное знание, обусловленное общими принципами и постулатами общения [Падучева 1996]. Так, в диалогах чевенгурцев устанавливается ложная импликация в умозаключении: – Ты Пашинцев или нет? – спросил Копенкин. / – Да, а то кто же! – сразу ответил тот. / – Но тогда зачем ты оставил пост в ревзаповеднике? [т. е. *если ты Пашинцев —>ты не должен оставлять пост].
Аналогично – в примере: – Откуда ты такой явился? – спросил Гопнер. /– Из коммунизма. Слыхал такой пункт? – ответил прибывший человек. / – Деревня, что ль, такая в память будущего есть? / Человек обрадовался, что ему есть что рассказать. /– Какая тебе деревня – беспартийный ты, что ль? Пункт есть такой – целый уездный центр [т. е. если ты партийный, ты не можешь называть «столицу» коммунизма деревней] («Чевенгур»), – Попутно наводится еще одна ложная импликатура дискурса – ‘деревня не является (населенным) пунктом’.
Возможны и другие типы нарушений принципов «нормальной» коммуникации, например, нарушение «постулатов общения» Г.П. Грайса. Так, «нормальная» коммуникация невозможна, когда ее участники употребляют одни и те же слова в разных значениях, и получается, что один имеет в виду одно, а другой – другое.
Вот в «Чевенгуре» Чепурный и Прокофий обсуждают, так сказать, «социальный статус» приведенных Прокофием «прочих»: —Кого ты нам привел? – спросил Чепурный у Прокофия. – Раз на том кургане пролетариат, то почему он не занимает своего города, скажи пожалуйста? / – Там пролетариат и прочие, – сказал Прокофий. / Чепурный озаботился. /—Какие прочие? Опять слой остаточной сволочи?/– Что я – гад или член? – уже обиделся тут Прокофий. – Прочие и есть прочие – никто. Это еще хуже пролетариата. / – Кто ж они? Был же у них классовый отец, скажи пожалуйста! Не в бурьяне же ты их собрал, а в социальном месте. / – Они – безотцовщина, – объяснил Прокофий. – Они нигде не жили, они бредут. / – Куда бредут? – с уважением спросил Чепурный: ко всему неизвестному и опасному он питал достойное чувство. – Куда бредут? Может, их окоротить надо? /Прокофий удивился такому бессознательному вопросу: – Как куда бредут? Ясно – в коммунизм, у нас им полный окорот.
Во-первых, заметим, что у Чепурного – пролетариат есть высшая ценность, а у Прокофия (эти еще хуже пролетариата) в пресуппозитивном компоненте семантики наводится негативная коннотация. Во-вторых, под классовым отцом Чепурный разумеет их социальное происхождение, а Прокофий переводит его семантику в буквальный план {безотцовщина). И в-третьих, под словом окоротить Чепурный имеет в виду ‘остановить бесцельное блуждание’, а Прокофий вкладывает в значение этого слова его прямое значение в просторечии {у нас им полный окорот = ‘конец’), причем приписывает этот печальный исход «чевенгурскому коммунизму». Тем самым реплики Прокофия снижают «высокий слог» Чепурного, как бы выворачивая его наизнанку.
То же в следующем диалоге из «Чевенгура»: – Правда, что у вас сократилась посевная площадь? – захотел узнать Сербинов для удовольствия секретаря, мало интересуясь посевом. / – Нет, – объяснил Дванов, – она выросла, даже город зарос травой / – Это хорошо, – сказал Сербинов и почел командировку исполненной, в рапорте он потом напишет, что площадь даже приросла на один процент, но нисколько не уменьшилась; он нигде не видел голой почвы – растениям даже тесно на ней.
Сербинов использует словосочетание посевная площадь в его терминологическом значении ‘полезная площадь, пригодная для посева сельскохозяйственных культур’. Дванов же в ответной реплике имеет в виду просто всю площадь, заросшую травой, причем глагол расти употреблен не в книжном значении ‘увеличилась’, а в прямом (выросла трава). Любопытно, что в отчете бюрократ Сербинов принимает точку зрения Дванова.
Мифологизованное сознание вообще имеет тенденцию к своего рода «семантизации мира», его восприятию как слова. На уровне коммуникации это находит свое выражение в семиотизации коммуникативного акта.
Под семиотизированной коммуникацией, в отличие от «нормальной», прагматически мотивированной, мы понимаем разного рода случаи, когда коммуникация не мотивирована реальными потребностями и не имеет реальных коммуникативных целей, которые в норме лежат за пределами речевого акта – в мире человеческого поведения, человеческой психологии и пр. Семиотизированный коммуникативный акт как бы замкнут на самого себя, является самоцелью.
Это, например, находит свое выражение в таком явлении, как своеобразная ритуализация коммуникативного акта, которая выступает как отражение речевого поведения сакрализованного типа – «магии слова». При ритуализации коммуникативного акта самому факту произнесения определенных речевых формул в определенном порядке приписывается самодостаточное значение. В реальной жизни эпохи этой модели соответствовали многочисленные партийные съезды и собрания.
При этом в коммуникативном акте вырождается иллокутивная сила высказывания в сфере говорящего и перлокутивность высказывания в сфере адресата. Например, словесные формулы» общественно-политической лексики в коммуникативной ситуации диалога маркируют вполне конкретный вопрос о членстве в партии, как бы «размывая» его конкретность:
– Тогда почему ж ты не в авангарде революции? – совестил его Шариков. – Почему ж ты ворчун и беспартиец, а не герой эпохи?
Трудно понять – о чем все-таки вопрос? При этом трудно и добиться адекватной коммуникативной реакции в плане ответа – см. продолжение цитаты: – Да не верилось как-то, товарищ Шариков… да и партком у нас в дореволюционном доме губернатора помещался! («Сокровенный человек»).
Аналогично в ответ на конкретно поставленный вопрос: – А что такое коммунизм, товарищ Чепурный? – Чепурный разражается путаной речью «за коммунизм» и, пытаясь найти «верную формулировку», лишь имитирует ответ: Чепурный хотел подумать про коммунизм, но не стал, чтобы дождаться Прокофия и самому у него спросить. Но вдруг он вспомнил, что в Чевенгуре уже находится коммунизм, и сказал: / – Когда пролетариат живет себе один, то коммунизм у него сам выходит Чего ж тебе знать, скажи пожалуйста, – когда надо чувствовать и обнаруживать на месте! Коммунизм же обоюдное чувство масс; вот Прокофий приведет бедных– и коммунизм у нас усилится, – тогда его сразу заметишь…
На повторный вопрос следует опять коммуникативно неадекватная реплика: —А определенно неизвестно? – допытывался своего Жеев. / – Что я тебе, масса, что ли? – обиделся Чепурный. – Ленин и то знать про коммунизм не должен, потому что это дело сразу всего пролетариата, а не в одиночку («Чевенгур»).
Аномальность подобных коммуникативных актов в том, что определенный набор фраз произносится прагматически немотивированно, просто потому что они должны быть произнесены. По сути, мы опять имеем дело с «тавтологической избыточностью», только не на уровне собственно языковом, а на уровне речевого поведения в целом.
С тенденцией героев А. Платонова к месту и не к месту произносить нужные «высокие слова» связаны и случаи, когда вместо конкретной номинативной единицы мы встречаем ее смутный перифраз: – А ты тоже рабочее тело на пустяк пищи менял? [т. е. ты тоже пролетарий?] – спросил Чепурный. / – Нет, – сказал Алексей Алексеевич, – я человек служащий, мое дело – мысль на бумаге [т. е. нет, я интеллигент] («Чевенгур»).
Разновидностью ритуализации коммуникативного акта является его аномальная идеологизация, при которой, например, идеологической маркировке подвергается обыкновенная коммуникативная ситуация встречи, приветствия: – Здравствуй, товарищ актив! – сказали они все сразу. / – Привет кадру! («Котлован»).
В следующем примере одобряется заведомо абсурдная ситуация, если она соответствует словесной «идеологии коммунизма»: Копенкин долго читал бумагу, что-то соображал, а потом спросил председателя, подписывавшего ордера на ужин: / – Ну, а как же вы пашете-то?… – В этом году не пахали. / – Почему так? / – Нельзя было внутреннего порядка нарушать: пришлось бы всех от должностей отнять <… > – в имении хлеб еще был… /– Ну тогда так, раз хлеб был, – оставил сомнения Копенкин. / – Был, был, – сказал председатель, – мы его на учет сразу и взяли – для общественной сытости. /– Это, товарищ, правильно [пример М. Шимонюк] («Чевенгур»), Ср. также эпизод встречи чевенгурцами «прочих», которых привел в чевенгур «для счастья» Прокофий: – Тогда иди и кличь их скорее сюда!
Город, мол, ваш и прибран по-хозяйски, а у плетня стоит авангард и желает пролетариату счастья и – этого… скажи: всего мира, все равно он ихний. / – А если они от мира откажутся? – заранее спросил Прокофий. – Может, им одного Чевенгура пока вполне достаточно… /—А мир тогда кому? – запутался в теории Чепурный. /– А мир нам, как базу. /– Сволочь ты: так мы же авангард – мы ихние, а они – не наши… Авангард ведь не человек, он мертвая защита на живом теле: пролетариат – вот кто тебе человек! Иди скорее, полугад!(«Чевенгур»), – «Громкие» идеологемы эпохи здесь выполняют несвойственную им функцию номинации конкретной общности людей – жителей Чевенгура и его гостей.
Все указанные выше случаи закономерно приводят к формализации коммуникативного акта как апологии «фатической функции языка» [Якобсон 1985], когда фатическая функция становится самодовлеющей и вытесняет коммуникативную и когнитивную.
В этом случае коммуникация только имитируется на внешнем уровне участниками диалога. Так, в пьесах С. Беккета «Стулья» персонажи поочередно называют друг другу… буквы алфавита.
К явлениям формализации коммуникативного акта примыкают случаи, когда диалог состоит из реакций коммуникантов не на иллокутивную силу высказывания, а на его словесное наполнение – своего рода «игра словами». В примере из «Елизаветы Бам» Д. Хармса мы видим, как ответная реакция собеседника на реплику состоит в том, что он произвольно меняет набор слов, предложенный говорящим: ЕЛИЗАВЕТА БАМ: Иван Иванович, сходите в полпивную и принесите нам бутылку пива и горох. / ИВАН ИВАНОВИЧ: Ага, горох и полбутылки пива, сходить в пивную, а оттудова сюда. / ЕЛИЗАВЕТА БАМ: Не полбутылки, а бутылку пива, и не в пивную, а в горох идти! / ИВАН ИВАНОВИЧ: Сейчас, я шубу в полпивную спрячу, а сам на голову одену полгорох. / ЕЛИЗАВЕТА БАМ: Ах, нет, не надо, торопитесь только, а мой папочка устал колоть дрова.
Что-то похожее мы наблюдаем и в диалогах у А. Платонова, причем формализуются не только вербальное наполнение реплик, но даже и роли коммуникантов: – Пишут всегда для страха и угнетения масс, – не разбираясь сказал Копенкин. – Письменные знаки тоже выдуманы для усложнения жизни. Грамотный умом колдует, а неграмотный на него рукой работает. /… – Чушь, товарищ Копенкин. Революция – это букварь для народа. /– Не заблуждай меня, товарищ Дванов. У нас же все решается по большинству, а почти все неграмотные, и выйдет когда-нибудь, что неграмотные постановят отучить грамотных от букв для всеобщего равенства [Пример М. Шимонюк] («Чевенгур»),
