Текст книги "Языковые аномалии в художественном тексте: Андрей Платонов и другие"

Автор книги: Тимур Радбиль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

3.3.2. Аномалии системы ценностей в «языке ценностей»

Аномалии в сфере «языка ценностей», на наш взгляд, могут заключаться в том, что слова с нейтральной оценочностью в общеязыковой системе приобретают оценочное номинативное значение или оценочную коннотацию в контексте. Вообще говоря, для художественной речи это представляется самой обычной, так сказать, «типовой» моделью речевой реализации контекстуальной оценочности.

Так, например, оценочную коннотацию в художественной речи произведения получают самые обычные нейтральные слова со значением конкретных предметов, если они начинают обозначать важные для личности духовные смыслы, например, слово парус в стихотворении М.Ю. Лермонтова, словосочетание вишневый сад в пьесе А.П. Чехова и т. п. Это, естественно, не будет аксиологической аномалией.

Аномалиями будут такие случаи, когда наведенная в контексте оценочная семантика либо вступает в конфликт с общеязыковым лексическим значением слова, либо вытесняет общеязыковое номинативное значение.

Так, в «языке ценностей» А. Платонова слова общественно-политической лексики включаются в синонимический ряд ценностных характеризующих предикатов или атрибутов типа хороший, красивый, полезный и прочие. Вот характерный пример полного вытеснения семантики отношения к предмету семантикой качества, ценности в «Сокровенном человеке»: – Хорошее утро! – сказал он машинисту. / Тот потянулся, вышел наружу и равнодушно освидетельствовал:/—Революционное вполне.

Отметим, что в сравнении со случаями типа небеса до революции были не такими милыми (которые описаны в предыдущем параграфе 3.3.1.) ценностный компонент из прагматики, из уровня употребления, перемещается непосредственно в признаковую семантику слова (небеса все-таки милые, что вполне соответствует нормативному употреблению – а не революционные в значении ‘милые’).

В «Чевенгуре» словоупотребление революционный может маркировать принадлежность явления природы к кругу «наших» ценностей: Глубокая революционная ночь лежала над обреченным лесом. – И, напротив, антиценность («чужое») также маркируется словом общественно-политической лексики с чисто оценочным значением: После двух суток… созерцания контрреволюционной благости природы, Чепурный грустно затосковал… («Чевенгур»), – Здесь контрреволюционный означает ‘негативный, неприемлемый, чуждый’ – и никакого отношения к общеязыковому денотату (обозначение ‘принадлежности к определенному социально-политическому лагерю’) не имеет.

Также слова «идеологической» и канцелярско-деловой лексики приобретают непредметный, собственно оценочный компонент значения вместо номинативного не только в роли признака предмета, но и при характеризации состояния природы или человека: —… Как вы поживаете?/ – Регулярно, – ответил Гопнер («Чевенгур»), Аналогично – о «красотах природы»: Пухов удовлетворился своим созерцанием и крепко выразился обо всем: /—Гуманно! («Сокровенный человек»).

Слова общественно-политической лексики могут приобретать ценностную семантику, характеризуя не только отдельно взятый предмет или процесс, но и целую ситуацию, событие, факт, то есть давать обобщенную оценку – так, в «Котловане» мальчик говорит о не понравившейся ему конфете: – Сам доедай, у ней в середке вареньев нету: это сплошная коллективизация, нам радости мало

Ср. – ценностную реакцию в речи Шарикова из «Собачьего сердца» М.А. Булгакова на театр – чуждое, непонятное явление оценивается как отрицательное посредством маркировки словом контрреволюция. – Почему собственно, вам не нравится театр? <… > / —Да дуракаваляние… Разговаривают, разговаривают… Контрреолюция одна[10]10
  3десь и далее текст повести М.А. Булгакова цитируется по изданию: Булгаков, М.А. Собачье сердце. Ханский огонь: Повесть, рассказ / М.А. Булгаков. – М.: Современник, 1988. – 112 с.


[Закрыть].

Слова общественно-политической лексики могут быть использованы в синтаксически обусловленной позиции общей негативной оценки лица (обращение) – в пейоративном употреблении, при котором исходная номинативная семантика полностью вытеснена оценочной. В «Котловане» эти слова использованы в качестве ругательства: – Являйся нынче на плот, капитализм, сволочь! – Врешь ты, классовый излишек…

В синтаксисе «языка ценностей» текста слова общественно-политической лексики могут приобретать нерасчлененное, экспрессивно-эмоциональное и оценочное, значение междометийного характера, при котором снимается синтаксическая членимость, коммуникативная направленность и предикативность целого предложения (а из синтаксической семантики исключается пропозиция): – Эх! – жалобно произнес кузнец. – Гляжу на детей, а самому так и хочется крикнуть: «Да здравствует Первое мая!» («Котлован»),

Понятно, что лозунг сохраняет лишь внешнее подобие нормального предложения-высказывания. Реально он представляет собой нечленимое фразеологизованное единство с неконкретизируемой эмоциональной семантикой. Подобно нечленимым словам-предложениям типа Прекрасно! такое предложение не описывает ситуацию, а лишь выражает общее положительное отношение к ситуации, общую позитивную оценку. При этом оно приобретает идиоматичность и воспроизводимость (в сравнении с обычным нормативным высказыванием, которое не воспроизводится, а строится в речи).

Но аномальность нам видится не в самом использовании идеологического лозунга (поскольку это отображает реальную языковую ситуацию эпохи), а в его применении к описанию ситуации общечеловеческой значимости, а именно – к веселящимся детям, которые к празднику Первомая никакого отношения не имеют.

Отмеченные явления в области мифологизации системы ценностей в картине мира приводят и к языковым изменениям. Так, слова общественно-политической лексики утрачивают свое референтное употребление, поскольку не употребляются в общеязыковом значении {пролетарий – ‘лицо, принадлежащее определенному социальному классу’).

Они становятся выразителями социально-групповой ценности, знаком принадлежности к «своим», к «нашим» и приобретают ярко выраженную оценочную коннотацию: пролетарий – это ‘наш’ (при этом им может быть любой человек – по профессии, социальному уровню, человеческим качествам).

Более того – любое негативное или позитивное (в зависимости от принадлежности говорящего к определенному лагерю) явление может быть обозначено словом общественно-политической лексики в нереферентном употреблении. Такое слово уже не имеет номинативного значения, становится семантически «пустым».

Ср., например, как в повести «Собачье сердце» М.А. Булгакова – в речи Шарика слово пролетарии последовательно использовано по отношению к повару (Какая гадина, а еще пролетарий/), дворнику (Дворники из всех пролетариев – самая гнусная мразь!), швейцару (Вот бы тяпнуть за пролетарскую мозолистую ногу!), ни один из которых, строго говоря,

– не пролетарий. Но подобное словоупотребление оправдано контекстом, который реализует в контексте чисто оценочное, эмоционально-экспрессивное значение слова и исключает общеязыковое номинативное значение.

Надо отметить, что аномальная актуализация «языка ценностей» не обязательно связана именно с вербализацией «идеологической» лексики в роли оценочных предикатов или атрибутов. В принципе слово любой сферы может приобретать в художественной речи того или иного автора неадекватную «прототипическим ценностям» оценочность.

Характерным примером является художественная речь романа М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита», где антонимически противопоставляются слова, которые по их общеязыковым семантическим потенциям, скорее, можно было бы ожидать в роли контекстуальных синонимов – писатель и мастер. Так, герой гордо заявляет: – Я не писатель, я Мастер/, —в то время как о писателях пренебрежительно сказано, что их выращивают, как ананасы в оранжереях.

Причем для слова писатель ожидаемой, «стереотипной» контекстуальной оценочностью является оценочность положительная, в силу общественно признанного статуса писательской профессии в России. Однако у М. Булгакова, напротив, в этом слове проявляется негативная оценочная коннотация, за счет актуализации потенциальной семы ‘ремесленничества’, в противовес семе ‘творчества’, актуализованной в данной оппозиции в слове Мастер.

Аналогично в художественной речи А. Платонова, за счет актуализации потенциальной семы ‘неквалифицированность крестьянского труда’ слово хлебопашцы приобретает контекстную отрицательную оценочность, в противовес его «стереотипной» позитивной ценностной коннотированности в народной культуре: Что же до расточки цилиндров, то трудовые армии точить ничего не могут, потому что они скрытые хлебопашцы («Сокровенный человек»).

Любопытно, что даже слова с конкретной предметной семантикой могут утрачивать свою номинативность, попадая в поле индивидуальной оценочности: Неохота мне, товарищ комиссар, в геройском походе с таким дерьмом возиться! Это примус, а не машина, – сами видите («Сокровенный человек'») – Слово примус здесь – лишь обобщенно-символический маркер любого механизма с негативной оценочностью.

Более сложным случаем является употребление слова с предметной семантикой как символически-обобщенного знака оценки не предмета или лица, а целой ситуации в прагматике: Тут же стояли трое мастеровых, но тоже в военных шинелях и с чайниками. /– Товарищ Пухов, – обратился командир отряда, – вы почему не в военной форме? /– Я и так хорош, чего мне чайник цеплять! – ответил Пухов и стал к сторонке («Сокровенный человек»), – Здесь слово чайник иронически снижает знаковую ситуацию ‘форменная одежда’ как воплощение ценностей коллективизма – выступая в качестве своеобразного «обнажения приема».

В целом можно сказать, что проникновение аксиологических аномалий с уровня языковой концептуализации мира на уровень собственно языка означает, на наш взгляд, более глубокую степень «аномализации» прототипических ценностей» в «художественном мире». Ведь языковое употребление характеризуется спонтанной воспроизводимостью, неосознанностью и автоматизмом, следствием чего является отсутствие у говорящего самой возможности рефлектировать и верифицировать искажение в сфере имплицитной оценочной семантики.

В свою очередь отметим, что «внутренняя» неостраняемость антиценности в позиции Повествователя или близкого к нему героя вовсе не означает ее целостной художественной немотивированности. Напротив, думается, что автор очень четко представляет себе грань между тем, «что такое хорошо и что такое плохо».

Просто для изображения такой тотальной аксиологической аномальности в создаваемой А. Платоновым художественной модели задействованы совершенно особая художественная интенция в плане «погружения» автор в мир ценностей своих героев – разделить с ними нравственную ответственность за происходящее. В общий круг сопричастности вовлечен и читатель, что является воплощением принципа «неостранения» на аксиологическом уровне «художественного мира».

3.4. Мотивационно-прагматические аномалии

В связи с неоднозначностью самого понятия прагматика, а также разными типами явлений, подводимых под этот термин, мы предполагаем разграничивать два вида мотивационно-прагматических аномалий (см. параграф 1.1.2. главы I настоящей работы).

(1) Прагмасемантические аномалии, которые возникают из столкновения конвенционального смысла слова, словосочетания или высказывания с неконвенциональным и которые для своего обнаружения требуют обращения к контексту или к экстралингвистической информации. Они связаны с аномальной интенциональностью, иллокутивной силой высказывания, а также с аномальной вербализацией разного рода невербализованных смыслов, что является нарушением сформулированного Ю.Д. Апресяном «принципа внутренней последовательности говорящего на протяжении высказывания» [Апресян 1990: 62].

(2) Коммуникативно-прагматические аномалии, которые являются результатом нарушений непосредственно в сфере речевого поведения, в области принципов организации коммуникативного акта и речевых стратегий говорящего. В отличие от прагмасемантических аномалий, где сталкиваются конвенциональные и неконвенциональные компонента смысла, здесь сталкиваются неконвенциональные компоненты, аномальность которых обнаруживается при обращении к макроконтексту или к содержанию всего произведения. Как правило, это явления, связанные с нарушениями принципа кооперации, постулатов общения Г.П. Грайса, условий успешности речевого акта Дж. Р. Серля и т. п.

3.4.1. Прагмасемантические аномалии

Прагмасемантические аномалии в общем виде возникают в результате столкновения невербализованных (пресуппозитивных, контекстуальных) и вербализованных (ассертивных) смыслов высказывания. Причина подобного явления в обыденной речи – некорректный выбор речевых средств для вербализации нужной говорящему иллокутивной силы (цели высказывания), в результате чего возникает непредвиденная им фоновая информация и, как следствие, неадекватный перлокутивный эффект.

В эстетическом режиме использования языка это зависит от специфики художественных установок автора. В текстах Л. Кэрролла, например, мы имеем дело с осознанным языковым экспериментом над принципами коммуникации, которые как бы проверяются «на прочность», на предел допустимости [Падучева 1982].

А в текстах А. Введенского и Д. Хармса это является воплощением общей художественной установки обериутов на дискредитацию культурных стереотипов предшествующей литературной традиции и стереотипов «здравого смысла» обычного человека. «Атака» на пресуппозитивную сферу языка означает, по сути, окончательное погружение коммуникантов в «языковой хаос», где язык перестает выполнять роль «проводника» по миру, а, напротив, окончательно все запутывает.

В художественной речи А. Платонова можно видеть проявление «неостранения» невербализованной семантики высказывания, которая по определению предполагает само собой разумеющееся (и потому не вербализуемое в речи) содержание: в прагматике высказывания А. Платонова как раз само собой разумеющееся не является таковым и потому подлежит избыточной вербализации.

К прагмасемантическим аномалиям мы относим: (1) противоречие между пресуппозитивным и ассертивным компонентами смысла слова, словосочетания или высказывания; (2) избыточную вербализацию пресуппозитивного компонента смысла на уровне слова или высказывания; (3) избыточную «буквализацию» пресуппозитивного компонента смысла; (4) ложные импликатуры дискурса; (5) аномальную актуализацию дейктических показателей и кванторных слов.

(1) Очень часто аномалия связана с противоречием, возникающим между пресуппозитивным компонентом семантики одного слова и лексическим значением другого: Ел тело курицы («Чевенгур»), – когда в пресуппозитивной части семантики тело (в отличие от, например, слова туловище) содержится компонент ‘атрибут человеческого существа’.

Однако и для слова туловище у А. Платонова возможна аномальная актуализация: Декоративные благородные деревья держали свои тонкие туловища (Чевенгур), – где слово туловище, в пресуппозиции содержащее компонент ‘принадлежность человека или животного’ аномально рассматривается как принадлежность растения.

Подобные аномалии могут быть связаны с неадекватной вербализацией отношения часть – целое: … потрогал за тело… («Чевенгур»), – где сталкиваются пресуппозитивные смыслы потрогать за ‘фрагмент, часть чего-л.’ и тело как ‘представление о некой целостности’ (ср. отсутствие аномалии в выражении потрогать за руку).

Аналогичное явление происходит при аномальной атрибуции прилагательным босой существительного тело: – Заметь этот социализм в босом теле… («Котлован»), – где в норме слово босой атрибутирует либо всего субъекта в целом (босой человек), либо непосредственно его нижние конечности (босые ноги). В пресуппозиции у слова тело – ‘часть человека, куда не входят голова и конечности’, что и приводит к противоречию (на тело обувь не надевают).

(2) В художественной речи А. Платонова находим ряд случаев, когда на уровне словосочетания происходит аномальная вербализация вторым компонентом пресуппозитивного смысла первого: Он имел уже пожилое лицо и согбенный корпус тела («Чевенгур»), Подобные случаи в ней имеют повышенную частотность [квадратными скобками отмечен избыточно вербализованный элемент пресуппозитивного смысла – Т.Р.]: Учительница [детей]; плачет [своими слезами]; Приступили к взаимному утешению [друг друга] vs Приступили к [взаимному утешению] друг друга; ликвидировав [насмерть] кулака;…та спертая тревога… сейчас тихо обнажилась [наружу]…; сжал зубы [во рту];…вредоносным для зрения [глаз] vs вредоносным для [зрения] глаз…; имелась библиотека [книг]…

Избыточная экспликация пресуппозитивного компонента смысла на уровне слова может быть связана, например, с вербализацией позиции актанта при глаголе, в чью семантику определенный способ действия или его орудие входит в качестве пресуппозитивной части: Божев в молчаливом озлоблении сжал зубы во рту… («Ювенильное море»); Айдым сидела на горном склоне и плакала слезами из черных блестящих глаз («Джан»), – Обратим внимание, что аномальность устраняется, если при существительном возникает определение или иной конкретизирующий распространитель – плакала горькими слезами.

Аналогично может быть избыточно вербализован временной параметр действия или состояния: Попрощайся с отцом – он мертвый на веки веков («Чевенгур»), – где семантика состояния быть мертвым не предполагает временной квантификации. Или может быть избыточно вербализована квантификация степени состояния: – …у меня с Розой глубокое дело есть, – пускай она мертва на все сто процентов! («Чевенгур»),

Избыточная экспликация пресуппозитивного компонента может выступать и на уровне пропозиции, когда содержание пресуппозиции вербализуется целой предикативной единицей. «Образцовым» примером такой аномалии является высказывание из А. Введенского: И велит вам собираться поскорее да чтобы вы торопились («Минин и Пожарский»), – где пресуппозитивный компонент словосочетания собираться поскорее избыточно вербализуется целым придаточным предложением.

В текстах А. Платонова широко представлены подобные случаи:… начал будить его, чтобы он проснулся.. (А. Платонов, «Цветок на земле»), – в глаголе будить конвенционально присутствует импликация результата действия ‘проснуться’, вступающая в конфликт с ее прямой вербализацией в контексте. Аналогично: Чагатаев сел на краю песков, там, где они кончаются (А. Платонов, «Джан»), – Избыточная экспликация пресуппозиции может быть усилена дискурсным слово со значением эмфазы: Скачи прямо! Только не сворачивай ни направо, ни налево! («Чевенгур»), – герой не просто вербализует пресуппозитивный элемент, он в своем речевом акте еще это специально подчеркивает.

Избыточная экспликация пресуппозиции может быть связана и с аномальной вербализацией компонента фрейма: – Вали, – сказал Чепурный. – Кирей, проводи его до края, чтоб он тут не остался («Чевенгур»), – Одним из компонентов последовательной сценарной развертки фрейма ‘провожать’ является ‘сделать так, чтобы провожаемый не оставался в месте-источнике, а начал путь в место-цель’.

(3) Если экспликация пресуппозиции предполагает добавочную вербализацию «недостающего» фрагмента, то «буквализация» пресуппозиции предполагает семантическую трансформацию без структурного приращения. Перед нами – семантическая «тавтологическая избыточность», не связанная с новыми структурными компонентами (словами или словосочетаниями).

Аномальная «буквализация» пресуппозиций связана с тем прагматическим эффектом, когда высказывание, буквальный смысл которого бессмыслен и тавтологичен, тем самым за счет своей идиоматичной пресуппозитивной части должно восприниматься небуквально.

Так, в словосочетании: Около сарая лежало бревно, на нем сидел босой мальчик с большой детской головой и играл на губной музыке (А. Платонов, «Фро»), – прилагательное детский в данном контексте имеет метафорическую идиоматизированную семантику ‘выглядящий как детский’ и может быть приписано лишь существу, не являющемуся ребенком: буквальная же интерпретация его семантики ‘имеющий отношение к ребенку’ ведет к тавтологии.

Аномальная буквализация пресуппозиции может быть связана со снятием идиоматичности, когда высказыванию, которое в норме может быть интерпретировано только в переносном смысле, как бы возвращается исходное, буквальное значение: Умрищев встал на ноги и сердечно растрогался (А. Платонов, «Ювенильное море»), – причем контекст не дает оснований для нормативного толкования во фразеологизованном значении ‘окрепнуть в профессиональном или социальном плане’.

В примере: …их лошади были босые («Чевенгур»), – прямое значение слова босые ‘без обуви’ порождает «тавтологическую избыточность», будучи примененным к слову лошади, т. к. в пресуппозиции содержит компонент ‘применительно к человеческому существу’. Однако примечательно, что в данном конкретном случае контекст позволяет дать рациональную интерпретацию данного словоупотребления: Но учитель Нехворайко обул своих лошадей в лапти, чтобы они не тонули, и в одну нелюдимую ночь занял город, а казаков вышиб в заболоченную долину, где они остались надолго, потому что их лошади были босые.

В плане аномальной реализации постулатов общения и общих принципов коммуникации такую аномалию можно рассмотреть как нарушение «принципа идиоматичности речевого акта» Дж. Р. Серля.

(4) Случай, в каком-то смысле противоположный предыдущим, – это наведение в высказывании ложных импликатур дискурса. От пресуппозиций, которые являются конвенциональным смыслом слова, словосочетания или высказывания, нужно отличать импликатуры дискурса, которые неконвенционально выводятся слушающим на основе принципа Кооперации и общих правил коммуникации (и в принципе не зависят от языка): «Коммуникативные постулаты позволяют выводить из прямого смысла высказывания то, что называют импликатурами дискурса, – компоненты содержания высказывания, которые не входят в собственно смысл предложения, но «вычитываются» в нем слушающим в контексте речевого акта» [Падучева 1996: 237–338].

В примере: Церковь стояла на краю деревни, и за ней уж начиналась пустынность осени («Чевенгур»), – наводится импликатура, содержащая аномальное описание события ‘Осень начиналась только за деревней, в деревне ее не было’. Ср. аналогичное: Под вечер Копенкин достиг длинного села под названием Малое… На конце села наступила ночь… («Чевенгур»), – наводится импликатура ‘В остальных частях села ночь не наступила’.

В примере: Первой встретилась Клавдюша; наспех оглядев тело Пашинцева, она закрыла платком глаза, как татарка. / «Ужасно вялый мужчина, – подумала она, – весь в родинках, да чистый – шершавости в нем нет!» – и сказала вслух: /– Здесь, граждане, ведь не фронт – голым ходить не вполне прилично («Чевенгур»), – наводится импликатура ‘на фронте голым ходить прилично’.

(5) Аномальная актуализация дейктических показателей и кванторных слов связана с разнообразными нарушениями в сфере «эгоцентрической» организации речи и референции.

Так, аномальный пространственный дейксис в примере: Ты видел где-нибудь других людей? Отчего они там живут? («Чевенгур»), – связан с тем, что пространственный дейктический показатель там не может замещать в дискурсе область с неопределенно очерченными границами в предыдущем отрезке дискурса.

Аномальный временной дейксис может приводить к противоречивой актуализации временных параметров события / действия: Бобыль же всю жизнь ничего не делал – теперь тем более («Чевенгур»), – когда употребление временного дейктического показателя теперь в контексте противопоставления с недейктическим временным показателем всю жизнь приводит к аномалии, т. к. в норме теперь означает ‘после момента времени, очерченного в предыдущем фрагменте’ (т. е. ‘после жизни’), когда по определению делать ничего не возможно.

В полном соответствии с мифологизованным представлением пространства-времени (см. параграф 3.1.2. главы III настоящего исследования) возможна аномальная мена временного дейксиса на пространственный: Дальше Дванов начал уставать («Чевенгур»), – где пространственный показатель дальше употреблен вместо ожидаемого из контекста временного показателя потом.

Аномальный количественный дейксис в примере: Дай немножко чего-нибудь, тогда встану («Чевенгур»), – связан с тем, что неопределенная область референции, очерченная местоимением чего-нибудь не подлежит количественной квантификации посредством немножко.

Возможны также аномалии в употреблении кванторных слов, которые задают противоречивые или взаимно исключающие друг друга области референции словоупотребления: О ней некому позаботиться кроме любого гражданина («Котлован»), – когда при глаголе одновременно реализуются противоречивые кванторы всеобщности (отрицательный vs. утвердительный). Действие позаботиться одновременно приписывается для совершения ни одному и всем.

В чем же заключается общий смысл таких странных «операций» над невербализованными компонентами смысла в художественной речи А. Платонова? Мы бы определили такую установку говорящего (автора), как «тотальное недоверие к пресуппозиции».

В языке обыденной коммуникации в пресуппозитивную часть высказывания опускается то, «что само собой разумеется», что позволяет очевидным образом «разгрузить коммуникацию» [Падучева 1996]. В «художественном мире» А. Платонова, в полном соответствии с духом принципа «неостранения», именно то, что само собой разумеется, полагается странным, подлежащим верификации, тогда как окказиональная интенциональность или мотивация как раз считается приемлемой, уместной.

Поэтому избыточной вербализации подвергаются смыслы, самоочевидные для нас, но не для Повествователя и героев в мире А. Платонова. В том же смысле высказывается и М.Ю. Михеев, который считает одним из ведущих художественных принципов платоновской работы над словом «Предположение»: «Я понимаю под Предположением не то, что полагается Говорящим как очевидное (т. е. «само собой разумеется»), – а то, что как раз поставлено под вопрос, выдвинуто в виде спорного пункта – именно в форме неочевидного (по крайней мере, для собеседника) утверждения. В нем и состоит основной вклад Говорящего в коммуникацию. Это-то и предлагается им на рассмотрение Слушателю, предполагается [курсив автора – М.М.] для обдумывания и совместного обсуждения, чтобы можно было как-то откликнуться – согласиться или же опровергнуть [Михеев 2003: 64].

То же недоверие к пресуппозиции мы встречаем и в текстах обериутов (особенно – А. Введенского и Д. Хармса), однако оно порождается уже несколько иными творческими установками. Так, обычное для А. Введенского тавтологическое словоупотребление дочка девочка в примере: Тут у меня дочка девочка при последнем издыхании («Елка у Ивановых»), – вызвано тем, что самоочевидное восприятие дочки как существа женского пола, оказывается, нуждается в верификации (т. е. не факт, что дочка обязательно женского пола). Перед нами – то же сознательное нарушение автоматизма языка, но в сфере пресуппозитивных смыслов.

По сути, обернуты разрушают не столько вербально-семантическую сферу стандартного языка (парадигматические и синтагматические закономерности его системы), сколько его пресуппозитивную, прагматическую сферу: ведь именно пресуппозитивная семантика – носитель общепринятых смыслов. А для Д.Хармса и А. Введенского как раз и неприемлемо все, что общепринято – как в языке, так и в мысли. В этом – источник абсурда на прагмасемантическом уровне «языковой концептуализации мира» в художественном тексте.