Текст книги "Песок под ногами"
Автор книги: Татьяна Успенская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)
«Что это с ней? – удивился Фёдор. – Ну точно, с ума сошла».
Мимо пролетел Олег, затормозил у стола с Ириной. Ладонями стал колотить по столу, выбивая ритм:
Эх, яблочко, куда ты котишься?
Попадёшь ко мне в рот, не воротишься.
Эх, эх!
– В коридор её! – закричал кто-то.
Повезли стол к двери. Сейчас и его, Фёдора, вытолкнут вместе со столом. Он отскочил в сторону, уселся. Прямо ему в лицо пахнуло потом, размякшей резиной обуви.
– Коська, открой, – повелительно закричала Шура.
Дверь не открывалась. Ирина стояла над всеми притихшая, с нелепой улыбкой на лице.
А из-за двери кричали:
– Фед, а Фед? Ну-ка, попробуй ты!
Фёдор отчётливо видел ребят. Взъерошенные, красные, они с натугой навалились на дверь.
А с той стороны всё егозил, поднимался до тенора, выпевал Генкин голос:
– Бессильные-е-е! Используйте Феда как таран.
Шурка встала перед Фёдором на одно колено:
– Спасай, товарищ, а то все погибнем без славы. – Шурка улыбалась, но в её глазах стояла тоска.
«Что с ней?» – снова невольно подумал Фёдор.
– Фед, а Фед, – верещал Генка, – ну-ка, двинь! Или тебя нельзя трогать – ты опять стишки сочиняешь?!
– Федя! Помоги! – Шуркин голос резал слух.
Неожиданно Ирина взвизгнула и заплясала. Она так стремительно передвигала ногами, что уследить за её движениями было невозможно. Откуда она взялась, вся пушистая, лёгкая, над ними над всеми? И блестящие, быстрые ноги – прямо перед ним! Совсем не то, что он только что испытывал к Даше, совсем другое, пронзительное, обдало его огнём. Он не мог оторвать взгляда от мелькающих перед ним Ирининых ног.
* * *
Услышав топот Ирининых туфелек по столу, полная жалости к себе и Фёдору, Даша обернулась. Не Ирину, она сначала увидела Фёдора: в Фёдоре, смотрящем на Ирину, в Фёдоре, открывшем рот, было что-то такое неожиданное, чего Даша понять не могла. Она зажмурилась. Почему так невмоготу? Что в нём происходит, смешном и длинном?
* * *
Ноги. Мелькающие, лёгкие – женские. Перед его лицом. Близко. Фёдор задохнулся незнакомой, растворившей мысли и привычную жизнь радостью. Вскочил, побежал к двери, со всего маху ударил её ногой. Проломилась доска, и нога очутилась в коридоре. Он рассмеялся.
Сквозь дыру увидел Генку на полу, широкую, неровную по краям доску.
– Тоже мне… вышибала! – ворчал Генка, медленно вставая.
– Ну и проломище! – Олег приложил неровную доску к дыре: она прикрыла лишь часть проёма.
– Ты по прыгучести, Фед, можешь поспорить с горным козлом – джейраном, – добродушно сказал Глеб.
И пролом в двери, и безучастная Даша у окна, и Костя, почему-то сидящий на полу, и съёжившаяся внезапно Шура, и добродушный Глеб – вроде всё Фёдор видел, но видел в тумане. Ясной и необычайной была лишь Ирина – высоко над всеми застывшая. И она улыбалась ему! Узенькие полоски белых зубов, розовые, мягкими полукружиями, губы, светлые волосы… Фёдор видел Ирину впервые. Спиной он слышал перемещения в коридоре: кто-то собирал щепки, кто-то веником выметал мусор, кто-то шёл мимо него и Ирины в класс, усаживался.
«Ты куда это?» – Фёдор сразу, одновременно, увидел уходящего по коридору Геннадия, плотно прижавшего портфель к ноге, и перекошенное лицо Олега, услышал тонкий голос Геннадия «Дело есть, спешу», но ничего не понял – для него существовала сейчас только Ирина, улыбающаяся ему. Он снял очки, чтобы протереть. Когда снова надел, стола, на котором плясала Ирина, в проходе уже не было, а Ирина – худенькой первоклашкой – сидела на своём месте.
– Гвозди нужно, – сказала Шура, почему-то исподтишка взглянув на Дашу.
Даша от окна смотрела на Глеба.
– Нужен молоток? – тоскливо спросила Шура.
Фёдор подошёл к ней:
– Молоток, гвозди – это ерунда. Главное – доска соответствующего размера и краска эмаль. А молоток, гвозди… я знаю, где они припрятаны. – Фёдора лихорадило от устремлённого на него Ирининого взгляда. Он готов был спрыгнуть с десятого этажа, только бы она не отводила от него взгляда. Вытащил трёшку, подкинул на ладони – трёшка, переворачиваясь, полетела вниз. – Ну, вытряхивайте карманы. Сейчас пятнадцать десять. Перерыв в «Хозтоварах» окончен. Через полчаса будет эмаль, и доска тоже будет.
– И белка и свисток, – пропел Глеб.
– И белка и свисток, если хочешь. – Фёдор запихнул деньги в карман и, удерживая между собой и Ириной неожиданно возникшую нить, попятился из класса.
* * *
Дашу оскорбили дважды за три дня: сперва Шура, а сегодня Фёдор. Она никак не могла понять, какое отношение и Шура и Фёдор имеют к ней, а она к ним, но какое-то имели, потому что ей было сильно не по себе.
Она стирала тряпкой нарисованные на доске кафе, бассейны и библиотеки, высокую гору, на вершине которой стояла девчонка, по одному стирала человечков. По одному, одного за другим, она теряла людей, которых придумала. Они не исчезали навсегда, как меловые человечки, не проваливались в преисподнюю, они на глазах превращались в незнакомых и чужих.
Доска снова стояла перед ней чёрная, скорее не чёрная – серая. Не умея победить в себе чувства потери, Даша снова стала чертить на ней человечков. Человечки, пустые и серые внутри, но вычерченные жирно-белыми линиями, вызывали непонятное облегчение. Их было уже много, им было уже тесно на доске, зато серость и черноту её они всё-таки убили.
* * *
Поздно вечером, когда Рыжик уже спала, а я дописывала последнюю страницу лекции, раздался звонок в дверь. Беда? Телеграмма от мужа? Может быть, гости? Какие гости в одиннадцать часов вечера!
– Здравствуйте! – У Даши стекают по лицу вода и волосы. Снова дождь заливает Москву. – Увидела свет, значит, не спите.
Слава богу, пришла. Её сочинение, разговор с Шурой, её не дающиеся мне глаза…
– Заходи скорее, обсохнешь, чаю попьём, – тороплюсь показать Даше, как я ждала её. Но Даша не отвечает, лицо у неё отстранённое. – Заходи скорее, я давно жду тебя, нужно поговорить.
Она же вдруг побежала вниз по лестнице, через две ступеньки.
– Даша, вернись!
Внизу хлопнула дверь.
Глава вторая
Уроки пролетели как никогда быстро.
С Дашей поговорить не успела. И хорошо. Я не готова к разговору.
В одном из классов снова набрала тетрадей, итак не захотелось тащить их домой, что я пристроилась проверять их в школе. Едва уговорила ребят не ждать меня.
Тишина после шума была оглушительной, класс слишком пустым, сочинения слишком длинными. Лекция удалась! Не размагнитила, не рассыпала ребят.
И то, что неожиданно, слишком рано, выпал снег, пристыв морозцем, – не беда!
Я ходила по классу, от доски к стене, от стены к доске, туда-обратно. Через ступни вытекала усталость. Так старалась, чтобы ребята поняли: главным в их жизни должно стать творчество, они должны задуматься над выбором профессии. Конечно, ни о чём таком я не говорила, но ясно подразумевалось: без чёткой цели, без творчества, без духовности, без тяжкого труда, ведущего к достижению цели, жизнь неинтересна, бессмысленна, обречена на прозябание.
Чуть не вприпрыжку иду по классу, от доски к стене, от стены к доске.
Распахнулась дверь. Даша! От неожиданности я нагнулась – будто за бумажкой, заворчала:
– Не могут подмести по-человечески.
Даша всю лекцию просидела не поднимая глаз: наверное, понимала: я говорила для неё, её утешала.
Иду к ней улыбаясь и вдруг вижу – она смотрит на меня вызывающе-дерзко и беспомощно. Делаю вид, что не замечаю. Говорю:
– Здравствуй, Дашенька! – И тянусь к ней – погладить по голове.
Неожиданно Даша уткнулась в меня, забормотала:
– Ему не нужна. Шурке не нужна, она врёт, что нужна, ей сейчас никто не нужен. Фёдору не нужна. И вам не нужна – таких, как я, у вас навалом. Тупик.
Обнимаю её за тощие плечи.
– Ты же сама написала, так хорошо написала.
– Ерунду написала, – перебила она меня. Вырвалась из моих рук, отступила на шаг и снова смотрит дерзко. – Какая любовь? Кому она нужна? Это я по инерции после лета. Летом-то раскисла. Здорово у вас получается: люди гибнут, а настоящее творчество расцветает. Но кто измерил, какое творчество настоящее, какое нет? У графоманов тоже творчество, разве нет? Красивые лозунги: «Отдавай себя творчеству», «Отдавай себя людям». А сама я кому-нибудь нужна? Лишняя. Ну почему вы молчите? Сделайте что-нибудь со мной. – Она пошла к выходу и… вернулась. – Раньше была только моя власть над жизнью и над самой собой. Теперь завишу от всех вас. Я себя теряю, – сказала она. – Или люби, или твори. Мне надо мой проект довести до ума, вычертить, а у меня – Шурочка на проводе, с обидами и страданиями, а у меня – душещипательные беседы с Ириной, да с Костей в кино гуляю, и в голове туман к тому же. Красиво, да? Не может быть творчества, когда… – Она прервала себя. – Вы хорошо знаете жизнь? Зачем Шура жилы из меня тянет? – резко спросила и замолчала. Смотрела на меня так, точно только от меня зависело её будущее, и мне стало не по себе.
– Подожди, давай разберёмся. Ты всё перепутала. – Заговорила и замолчала. Что же я так беспомощна – на могу помочь Даше?! Вместе с тем я эгоистично пыталась удержать в себе остатки моей радости. Заставила себя заговорить: – Правая рука у тебя сильнее, чем левая. Это не значит, что ты раз и навсегда должна выбрать что-то одно: работать только правой рукой. Творчество и любовь к людям – две стороны жизни, и, казалось бы, надо стараться делать так, чтобы одно помогало другому, а не искать противоречий…
В класс вошёл Глеб – мы даже не заметили, как раскрылась дверь.
– Мне нужно поговорить.
Шесть часов лекций в трёх десятых классах, без передышки, необходимо срочно проверять тетради, и ещё завтра Блок, к нему готовиться надо! Не хочу никаких психологических упражнений. Дашина боль внезапно отпустила меня. Почему я не удрала сразу после занятий домой?
В раскрытой двери пустел коридор. Ранние сумерки сделали школу серой. Серым показалось мне и лицо Даши, когда мимо неё, не замечая, проходил Глеб. Что же с нами случилось? Мы совсем другие, чем были когда-то, чем в конце Торопы… Может, виноват город? В самом деле, город имеет над людьми жестокую власть. Пахнет асфальтом и бензином. Земля пахла травой, мхом, свежестью. Мы здесь потеряли обоняние, зрение. На земле родится оленёнок, поднимается на неуверенные ножки и верит материнским шагам.
– Плачет и плачет. – Глеб бросил портфель на пол, щурясь, растерянно смотрел на меня. – А я что могу? Она ничего не объясняет. Что случилось с нами? Почему всем плохо?
Я присела к столу.
– Поплачет и перестанет. Иногда очень хорошо поплакать, мозги прочищает. Плачет – значит думает. Думать полезно. А вообще надо просто жить: лепить снежки, делать уроки, выбирать профессию, помогать дома, работать.
– Раньше я именно так и жил, как вы говорите, – перебил меня Глеб, – делал уроки, читал книги, помогал дома. Раньше всё было просто: я мало задумывался, хотя много читал. Попал в ваш класс, и вы стали учить меня анализировать, сопоставлять, докапываться до сути каждого человека и каждого явления. Вот я и анализирую. До того дошёл, что ложку с супом не могу поднести ко рту спокойно, всё думаю, какой смысл в этой ложке? Безоглядно любить друг друга и анализировать жизнь и думать – вещи несоединимые. Жизнь стала сложной. То, что я понимал раньше, теперь не понимаю, то, что знал, теперь не знаю. Совсем запутался. – Он оглянулся на Дашу. – Ты мне нисколько не мешаешь, – сказал торопливо.
Странно: впервые они с Дашей вот так оказались вместе, с одними и теми же вопросами.
– Это просто болезнь роста, Глеб. Всё встанет на свои места. Ни я, никто другой тебе не помогут. И ты, и Даша, и Шура только сами можете научиться жить. Ты прав. Любят, помогают друг другу бездумно. Анализировать – значит не жить, а умствовать. Вот я… я, наверное, каждую минуту живу, С прекрасными книгами. Для вас… делаю всё, что могу, чтобы вам стало жить интересно… Ты уроки сделал на завтра?
Глеб ошалело уставился на меня:
– При чём тут «уроки»? Не надо так, я ведь серьёзно, я должен понять… что-то случилось после лета, а что – не пойму. И вообще… я не знаю, зачем живу; если умру, в общем, сравнительно скоро. Ответ на любой мой вопрос влечёт за собой целую цепь новых вопросов, и от самого малозначительного мы всё равно придём к одной и той же точке пересечения: зачем живём? От понимания смысла нашего существования зависит и то, каким мне быть… – Глеб оглянулся на Дашу, быстро вздохнул и продолжал: – Сегодня вы говорили о творчестве… Казалось бы, сама жизнь декадентов и есть творчество, творчество ради творчества. Однако были они сами счастливы и сделали кого-нибудь счастливыми – это вопрос. История смела их и вместе с ними большую часть их «творчества». Но, допустим, и впрямь творчество. А что делать мне, например, если я не способен к нему?
Я отъехала со стулом от стола. Глеб замолчал. Я встала, подошла к окну. Двор был выскоблен – вне времени года. Не двор – серый асфальт.
Через двор – детский сад. Двое тянут санки, в которых лежит на пузе человек, он везёт за собой ком снега. Человек пять что-то лепят. Там радостно, в этой небольшой клетке детского сада? В углу двора, прилипнув к ограде, стоит мальчик, одинокий маленький столбик, и смотрит на дорогу. Его, видно, зовут, потому что он оглядывается, но тут же снова припадает взглядом к дороге.
Хлопает где-то дверь.
И сейчас вокруг идёт жизнь, которой мы не знаем. Не может быть никакого смысла жизни без самой жизни.
Почему я не готовлю ребят к участию в ней, реальной, подчас суровой?
– У меня несколько лет назад учился мальчик Ваня, – заговорила неуверенно. – Добрый, активный, всегда взъерошенный. В первых классах он выступал в концертах самодеятельности: играл на баяне, пел. Ко мне пришёл в седьмой. Проучился недолго, наверное месяца четыре, и попал в детскую комнату милиции. Оттуда позвонил почему-то именно мне. Я взяла на поруки. Возилась с ним, всюду водила за собой. Вместе читали книжки, учили уроки. Но я не спасла его, он снова попал в лапы шпаны.
Холод проникал в школу. Накинула шарф, а согреться не могла.
– Не хочу вас обидеть, но собственные обиды, как правило, больше беспокоят тех, кто не замечает чужих страданий.
– Вам не кажется, что глуповато для того, чтобы уменьшить одну боль, нарочно искать другую? – Глеб насмешливо улыбнулся.
– К сожалению, долго искать не приходится, – сказала я горько. Уложила тетради в шкаф, взяла портфель и пошла к двери. – Идёмте! Хотите, познакомлю вас с Ваней? Покажу вам то, что прятала от вас. Внешне они играют так, как вы, но их игры не безобидны, у них заранее определена жертва, которая поплатится за проигрыш.
Вместо того чтобы побежать к автобусу, направо, я свернула налево, к пустырю. Наши ребята, да и учителя тоже, стараются держаться подальше от этого места. Здесь собирается шпана со всего района. Не дай Бог попасться к ним на глаза вечером.
Как и каждый день, сегодня тоже ребята гоняли шайбу по серому снегу. Вани среди них я не увидела.
– Хотите знать, зачем жить? – спрашиваю Дашу с Глебом. – Вы всё время ощущаете себя несчастными, вы решаете абстрактные проблемы. – Ищу знакомую девчоночью фигурку. Пальто не согревает, дрожу от холода, пока Глеб и Даша спокойно разглядывают ребят. – Смотрите! – Наконец вижу её, десятилетнюю девочку! – Она давно не девочка. Тогда ей было семь… – спешу я, сама боясь того, что говорю.
– Хватит, – передёрнула плечами Даша.
Но меня несёт к орущим разновозрастным ребятам, и Даша нехотя идёт за мной. Ребята гоняют шайбу. Девочка носится вместе с ними и так же, как они, громко сквернословит. На дальних воротах, кажется, стоит Ваня. Но, может быть, и ошибаюсь, я близорука.
Глеб, услышав ругательство, брезгливо сморщился.
– Она ненормальная! – сказал о девочке. – У неё дегенеративное лицо!
Прямо на наших глазах сбили с ног маленького мальчика и стали бить его. Шевелился, дёргался, вздрагивал клубок из тел. Отчаянно кричал ребёнок.
И я снова, как когда-то давно, оглохнув, ослепнув, вытянув руки, кинулась на этот крик. Но добежать мне не дали, преградили путь, отодвинули в безопасность – вместо меня раскидывала ребят Даша. Не прошло и секунды, как её сбили с ног. Не помня себя, под аккомпанемент истошного крика Глеба «Даша!» я заколотила по спинам, головам, худым, вертящимся под моими руками задам. Что-то я кричала, со злобой, захлестнувшей меня, придавшей мне силы, кричала и отшвыривала подростков от Даши и стонущего ребёнка, забыв, что эти жестокие, беспощадные подростки тоже дети, которых надо спасать.
Меня толкнули… И тут же надо мной склонился долговязый, с острым носом. Больно дёрнув за руку, он поставил меня на землю.
– Ещё хочешь? Мы, дамочка, бесплатно.
Поднявшись, я снова очутилась в месиве.
– Даша! – дико кричала я.
Меня оттягивал Глеб.
– Даша! Даша!
Больно рвал плечо Долговязый. Кричал, требовал:
– Убирайся!
Глеб плакал, тащил меня от Долговязого.
– Они убьют вас, уйдём! – Но вдруг, неожиданно, размахнулся и ударил Долговязого в острый клюв. Хлынула кровь. – Даша! – истошно закричал Глеб.
Свободная от Долговязого, я снова забарабанила по спинам и головам. И Глеб неумело и, наверно, небольно бил теперь по всему, что попадалось ему под руку.
Долговязый поволок меня прочь…
– Ваня! – позвала я.
– Я здесь! – вырвался прямо из месива голос.
Вывернув шею, успела увидеть его круглое, доброе, щербато улыбающееся лицо.
Когда очнулась, пустынно и тихо было кругом. Издалека смотрела на меня Даша. Она была без очков, и огромные круги её глаз расплывались передо мной. Лицо в синих подтёках, опухшее.
– Скотина! – кричал Ваня. – Это у неё я учился. Я же говорил. Скотина. – Долговязый, весь в крови, виновато топтался перед Иваном, который, стоя на коленях, снегом тёр мне лоб.
Я поднялась, с опаской сделала шаг к Даше, ещё шаг, наконец добрела до неё, притянула к себе. Господи, что же это? Зачем я это устроила?
Иван подал мне портфель. Он был высок и широкоплеч, а лицо – детское.
Он ушёл от меня на улицу, к Долговязому, к другим, таким же.
– Ты так и не бросил их? – спросила я тихо.
Как я верила, в последний раз расставаясь с ним, что он сумеет всё-таки порвать со шпаной!
Даша присела на корточки. Тогда и я, только теперь, увидела неподвижного на грязном снегу, скрюченного мальчишку.
– Он подлец, – убеждённо, недобро сказал Иван. – Он продал нас, из-за него мы проиграли. Не троньте.
А мальчишка повернул ко мне лицо. У него заплыл один глаз, другой смотрел на меня, тускло мерцая из-под длинных светлых ресниц, лицо было в крови, лоб вспух, одежда разорвана. Но вот мальчишка медленно повернулся на живот, встал на четвереньки. Долго стоял так, потом поднялся на ноги, пошатнулся, но устоял и медленно, покачиваясь, пошёл, прижав обе руки к животу.
На землю как-то сразу упала тьма. Краски слились в единый – серый и грязный цвет. Даша никак не могла надеть очки, из вспухшей губы текла кровь. Я снова обняла её, но она вырвалась, побежала прочь и в одну минуту исчезла за углом школы.
Глеб шагнул было за ней, остановился, долго стоял, глядя ей вслед.
Медленно мы с Глебом пошли следом за Дашей.
Опять, как много лет назад, я ухожу от беды, которой не могу помочь, от жизни, в которой ничего не могу изменить. Нет, могу. Я уведу Ваню с собой! Я резко повернулась и пошла назад, к Ване. Шла к нему и говорила:
– Ваня, Ванечка, пойдём с нами. Прошу тебя. Мне нужно поговорить с тобой.
Он не двигался. Он застыл возле Долговязого. Он не шевельнул ни рукой, ни губами. Как тогда.
И я остановилась. А потом почти побежала прочь, утягивая за собой Глеба. Бежала всё дальше от школы. И, лишь выскочив на проспект, остановилась.
– Не плачьте. – Глеб расплывался в фонарном свете. – Пожалуйста. – Голос его дрожал.
Ваня был тогда маленький, и школа ещё была не физико-математическая – обычная, и я была тогда много моложе, полна сил. И я очень любила Ваню. Что же может моя любовь?
Мы идём вдоль шоссе, к переходу. Глеб едва волочит ноги.
Придумала ложь во спасение – любовь, веру в свои силы. А что делать с Ваней? С избитым мальчишкой?
Я очень любила слушать, как Ваня играет на баяне. Он играл, мягко перебирая клавиши, и пел низким тёплым голосом мои любимые песни. Он всегда участвовал во всех наших праздниках. Однажды исчез на неделю. Я думала – болел. А он попал в камеру предварительного заключения. В ней провёл всего два дня и до конца седьмого класса был почти неотлучно при мне. А в восьмом началось… три дня, пять, двенадцать его нет в школе. Он стал меня избегать. Ни разговоры, ни просьбы, ни наши классные вечера больше не действовали на него. Однажды пропал на два месяца, и я не выдержала. Долго искала его дом, в журнале оказался неверный адрес. Открыла соседка и ткнула локтем в плотно закрытую дверь – руки её были в муке. Иван спал носом к стене. Раскиданы кругом облезлые куклы, опрокинут стул, на столе сверкает белыми клавишами баян. Я сидела в его ногах, пока он не проснулся и не увидел меня. Он закричал – жалобно, как маленький: «Уходите!» А я продолжала сидеть. Тогда он сел, вцепился в меня обеими руками, судорожно заговорил: «Уходите. Мне не выбраться! Вот только сеструху мне… Да я за неё… жизнь положу. Я им не дам её. – Это была самая настоящая истерика. Текли слёзы, рвался голос, дрожали губы. – Мать не знает. Не говорите ей. Она хочет, чтобы я стал певцом. Уходите, прошу! Хоть на Северный полюс закачусь – убьют!»
Бегу по улице. Вот переход. Скорее сбежать отсюда! Что ещё могу? Меня бьёт озноб. Я снова заболела, тяжело, как тогда.
– Ты хотел увидеть негатив жизни. И как? Понравилось? – Понимаю, нельзя больше ни о чём говорить с Глебом, но какое-то тайное желание причинить боль и ему, и себе одновременно, чтобы, наконец, пробудиться от розовых снов, ведёт меня: – Ты сказал про девочку – «ненормальная»! Ваня назвал мальчика – «предатель»! А ты подари им себя. Ты полюби их, ты повозись с ними. Дай им игры не жестокие. Ты брезгуешь ими… Олег прав – ты чистоплюй! Осуждаешь мои принципы жизни. Предложи свои! Это ты научи меня, как жить. Ну, учи меня, учи!
Глеб поднимает, словно защищаясь, словно моля, чтобы я замолчала, руку к лицу, а я не могу замолчать:
– Да, они воруют, сквернословят, пьют, дерутся. А ты задумался, почему? У них родители пьют и дерутся. Так помоги им начать жить по-человечески! – Всё-таки я заставляю себя говорить мягче: – Один мой ученик пошёл в детскую комнату милиции работать вот с такими. Я отговаривать не стала – он верил, что всё изменит. И знаешь, подростки его полюбили. Многих он вытащил, заставил учиться, работать – за ним ходили по пятам. Но он слишком близко всё принимал к сердцу…
Мы уже стоим на остановке, и к нам подплывает автобус. Он еле движется, переполненный в часы пик.
– Воруют, пьют, дерутся… – шепчу я в пылающее ухо Глеба, когда мы уже загнаны в жаркое тесное чрево автобуса. – Не хотите излишков добра? Ну так идите к настоящей беде. А на каникулах повезу вас в Ленинград, в Петропаловку. Кушайте, пожалуйста. «Плачет!» Да плачет твоя Шурочка потому, что вы оба заняты лишь собой и не хотите принимать в расчёт то, что происходит с другими людьми.
«Сыграй мне», – попросила я тогда Ваню, перебивая его истерику. И он послушался. Сполз с кровати. Он был весь избит, с кровоподтёками на лице, в старых заплатанных брюках. Непослушными руками поднял баян, установил на коленях. Почему его избили? Где он пропадал? «Тёмная ночь. Только пули свистят по степи». Играл он рвано – пальцы не слушались. Выкрикнув фразу «Как я люблю глубину твоих ласковых глаз», откинул баян на кровать – тот взвизгнул протяжно. «Я лучше чаем вас напою. – Едва передвигая ноги, Ваня подошёл к буфету, достал банку, поставил её на стол. – Мама варит из изюма и орехов. – Он взял в руки чайник, чтобы идти на кухню, и заплакал. – Не мучайте меня, уходите. Умоляю! Это всё из-за вас. Я хотел к вам, но теперь это невозможно». – «Почему, Ваня?» – спросила я растерянно. А он наступал на меня, выводил из комнаты, из передней, из его дома. Уже на лестнице я позвала: «Ваня!» Он не шевельнул ни руками, ни губами, стоял, прижавшись к косяку двери, бледный и подавленный.
Автобус медленно и тяжело плывет по Москве. Люди молчат. Устали. Стоим тесно. Толчок, и мы валимся вперёд, но не падаем – нас слишком много в автобусе.
Наконец остановка. Выходят почти все – метро. Глеба оторвали от меня и понесли к выходу. Уже издалека доносится:
– До свидания.
Машинально сажусь на свободное место. Снова убежала. Вот так и начинается равнодушие. И когда много добра, и когда много зла! Почему я не поборолась за Ваню? Почему не взяла себе в сыновья избитого маленького мальчика или такого же из приюта?
«Мама варит из изюма и орехов». Чистые глухие стены ждут меня дома – с обоями в ромбах, розовеющими при свете. А Ваня может сделаться убийцей. Он, с его добрым лицом. Встаю, иду к выходу. Меня лихорадит. Очень холодно. Что же так долго нет остановки? Автобус спешит к моей окраине, всё дальше и дальше увозя меня от Вани.
Я ведь снова позвала его, а он не двинулся. Он не улыбнулся, не пошевелил рукой, он застыл. Всё равно попробую, в последний раз! «Не мучьте меня, уходите!» – кричал он мне.
Кто-то кого-то не любит, кто-то кого-то обманывает, кто-то кого-то сейчас бьёт. Во мне звонят колокола, тревожные колокола, всех веков и всех бед. А я ничего не могу.
Ну приду к нему снова. И снова он меня выгонит. Я опоздала. Его теперь не спасти. И не спасти тех, кто оккупировал пустырь. Дети… становятся убийцами. Пустырь и дети…
Скорее домой – спрятаться, запереться! Позвоню Даше. Накормлю Рыжика, смою с неё дневную грязь. А потом спрячу голову под подушку. Как сделать так, чтобы не били? Как сделать так, чтобы не обижали? Как сделать так, чтобы не убивали, чтобы не было жестокости? Высшей силы, спасающей несчастных, нет. Есть асфальт и земля. Есть материнские глаза, застывшие у меня на столе. Есть люди – в автобусе, на пустыре. Что зависит от нас?
Не успела нажать звонок, как дверь распахнулась, Передо мной муж. Из-за его спины звенит крик:
– Мама, папа приехал!
Словно я не вижу, что «папа приехал». Он улыбался – загорелый, а потому особенно светлоглазый, что-то говорил. Выронив портфель, я обняла его. Запах моря, сила, покой, яркий свет…
– Господи, я живу!
Он осторожно снял с себя мои руки.
– А что я вам привёз, девочки! Идём же!
* * *
Даша всё чаще пропускала занятия. Она очень похудела. От её летней радости не осталось и следа. Приходила ко мне, забиралась с ногами на диван и отчуждённо разглядывала стеллажи, меня, красные кленовые листья на стенах.
– Что ты сейчас читаешь? – спрашивала я.
– Ничего.
– Как у тебя с Ириной?
– Никак.
– Ты Шуру видишь?
– Нет.
– Чем же ты занята?
– Ничем.
Мои вопросы не надоедали ей. Она отвечала на них спокойно.
Она мешала мне работать. Учебный год разбежался уже вовсю, и тетради лежали даже на полу, но проверять их при Даше я не могла. Попробовала было читать сочинения вслух, но Даша так индифферентно смотрела в пустоту, что я и сама переставала понимать смысл того, что читала. Готовить лекции при Даше я тоже не могла. Она мешала мне своими тусклостью и равнодушием.
– Когда ты не в школе, что ты делаешь целый день?
– Сижу.
– Вот так, как сейчас?
– Наверно.
– О чём ты думаешь?
– Ни о чём.
Что делать с Дашей, я не знала. Она никогда не была такой. И в этом виновата я.
Приходила из школы Рыжик, приставала к Даше с вопросами, рассказывала смешно и громко о школе. Даша оставалась безучастной. И дочка, сникнув, исчезала в своей комнате.
Когда возвращался муж, Даша нехотя вставала с дивана, одевалась и молча уходила.
– Что с ней? – спрашивал удивлённо муж.
Я не знала, что с ней.
Приближались зимние каникулы. Неосторожно данное ребятам обещание повезти их в Ленинград стремительно превращалось в реальность – оформлением экскурсий, с договорённостью о жилье, со сбором денег, закупкой билетов на поезд, экскурсии и в театры.
И вдруг я поняла, что может вывести Дашу из апатии. У друзей и знакомых выпросила книги об архитектуре Ленинграда. К Дашиному приходу разложила их по дивану.
Сначала Даша собрала было их в стопку, но, случайно прочитав название одной из книг, раскрыла. Став на колени перед диваном, начала медленно листать её, потом прочитала название другой, третьей, четвёртой. Вернулась ко второй. Остальные отложила. Забралась с ногами на диван, открыла страницу, на которой красовался какой-то дворец, и стала читать.
А я наконец села проверять тетради.
…В поезде, везущем нас в Ленинград, Даша не спала, смотрела на меня с верхней полки блестящими глазами.
– Юсуповский дворец. Зимний, Казанский собор. Мариинка… – бормотала Даша, словно заклинание. – Нет, вы скажите, как они сохраняются столько веков? Пётр ставил город на болоте, так? На сваях? А они не рассыпаются. Какие же это были мастера! И сваи и дома должны были давным-давно разрушиться.
– Спи, Даша, – сонно отмахивалась я.
Ленинградское утро было холодное. Мы медленно брели к училищу, в котором собирались остановиться. Ребята никак не могли проснуться, поэтому я решила повести их пешком.
Холод в Ленинграде совсем не такой, как в Москве, – промозглый, сырой, он проникает под одежду. Ребята ёжились, поднимали воротники, но прибавить шагу не хотели и так тащились – еле-еле, не глядя по сторонам.
Только Даша в нетерпении вертела головой, бежала вперёд, возвращалась, спрашивала о чём-то нас, ответов не слушала.
И вдруг замолчала. И остановилась. Мы подходили к Аничкову мосту.
…Нас возили на автобусе по гоголевским, пушкинским, блоковским местам. Как ни странно, Петропавловка не произвела на ребят того впечатления, какого я ждала, какое когда-то произвёл на них Брест.
Ленинград ошеломил нас. Мы ходили по городу возбуждённые, болтливые. Одна Даша была безучастна. Неужели ей и здесь плохо?
– Что с тобой? – спрашивала я. Она не отвечала. Мне кажется, она не слышала ни меня, ни ребят, ни экскурсоводов. Шла всё время в сторонке, почти не ела.
Вдруг я поняла, мы мешаем ей. Мешаем громкими объяснениями того, что известно ей и без нас, – аттик, портик, ампир, барокко, мешаем тем, что двигаемся, шумим – отвлекаем.
– Иди одна, – шепнула я ей однажды.
Она улыбнулась мне. И пошла.
Сначала пошла, потом побежала.
* * *
В тот вечер мы смотрели «Горе от ума». Даша пришла после третьего звонка. Чуть запыхавшаяся, она, перешагивая через ноги, продвигалась к своему месту. Добравшись до него, оглядела наши два ряда, улыбнулась, кивнула нам и откинулась на спинку кресла. Видимо, впервые после Торопы ощутила, что не одна, и это неожиданно отозвалось в ней радостью.
* * *
Медленно раздвинулся занавес.
«Светает… Ах, как скоро ночь минула».
Какие знакомые летучие слова! Это праздник: вместе с ребятами вот так запросто попасть в девятнадцатый век, к Грибоедову. Следить за ленивыми движениями Софьи, за лукавостью Лизаньки, войти в фамусовский дом, постараться понять, о чём драл Грибоедов, когда писал свою комедию. Было ли ему весело? На нас, как когда-то на Грибоедова, обрушилось то, что есть реальная жизнь, распоряжающаяся нами.
