Текст книги "Песок под ногами"

Автор книги: Татьяна Успенская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

– Я бы послал, да они будут плакать. Понимаешь?

– Ладно, – сказала Даша. – Понимаю, Ты не трусь, мы с Шуркой что-нибудь да придумаем.

Но ничего придумывать не пришлось. И «подальше» никого посылать не пришлось. Потому что после смерти дедушки сразу слегла бабушка – учительница музыки. Она болела тяжело, и за ней ухаживали мамины дедушка с бабушкой. Ухаживать было не так просто: из Черёмушек приходилось каждый день ездить в Сокольники. В доме вместе с пылью поселилась печаль. Взрослые всё о чём-то шептались. Долетали до него слова: «догорает», «ребёнок беспризорный», «обстоятельства», но он не прислушивался. У Кости появились его переменки. Даша с Шурой спускались в подвал – смотреть, как старшие ребята курят, он мчался за ними. Даша подглядывала в стеклянную дверь, за которой шли опыты по химии, и он ждал своей очереди припасть глазом к той же щели… Шура с Дашей, перебивая друг друга, рассказывали, как они плавают в бассейне, как забираются на крышу подготовленного к сносу дома, как ездят зимой кататься на лыжах с Шуриными родителями. Рассказывали о бездомных кошках и собаках в Валентиновке, брошенных «сердобольными» дачниками. Шура чуть не плакала, говоря о регулярных облавах на несчастных, голодных животных.

Костя ничего такого раньше не слышал и не видел. Крыши вызывали в нём двоякое чувство. С одной стороны, очень хотелось посидеть на них рядом с Дашей, с другой – он с детства боялся высоты, Но крыши и другие уличные развлечения были пока закрыты для него: бдительные родственники не оставляли его после уроков ни на минуту одного, за ним по-прежнему приходили: то дедушка – боевой офицер, то мать, работавшая врачом совсем недалеко.

Прошло ещё полгода. Бабушка, учительница музыки, тихо болела: не хотела есть, видеть солнце, вставать. Родители говорили: «Не выдержала смерти мужа!» Однажды она не проснулась. Ездить в Сокольники оказалось не нужно.

Костя не понимал, что с ним происходит: он скучал о бабушке с дедушкой, радовался тому, что остальные родные дома, но в квартире он задыхался: его тянуло к Даше с Шурой. Он хотел быть обыкновенным мальчишкой, хотел вкусить запретное – улицу. Улица казалась ему таинственной, полной самых невероятных развлечений. Ссылаясь на уроки, Костя спешил запереться у себя. Оставшись один, озирался с недоумением, словно это была не его – чужая комната. Письменный стол с зелёной лампой, книжный шкаф, полка с книгами по математике – с этим всем ещё можно мириться. Но зачем ему игрушечные львы и заводные машины, зачем детский столик с детским стульчиком, которые родные категорически отказываются выкинуть? Он уже вырос из коротких штанишек. Пятый класс! А зачем ему, к примеру, дурацкая стена, выложенная не то цветными стёклами, не то цветными плёнками. Здесь же не цирк и не музей! Стена должна быть стеной. Чтобы не злиться, Костя шёл к окну. Из окна виден вдалеке широкий проспект – улица, по которой Даша с Шурой могут гулять одни. А он не может.

Костя отходил от окна, доставал с полки Перельмана – только математика может отвлечь его от дурных мыслей.

Его жизнь взорвала Шура: в одно вроде обычное, ничем не примечательное, серенькое утро она опоздала в школу, урок просидела как на иголках, таращила глаза, вертелась, едва сдерживалась, чтобы не заговорить, а как только прозвонил звонок, потащила их с Дашей подальше от ребят.

– Что я знаю, братцы… – Она спешила и глотала буквы, а потому у неё получалось «чо я аю рацы!» – Идёт приём в матшколу! Коська, как раз для тебя, ты же у нас великий математик!

– Здорово! – обрадовался Костя.

А Даша передёрнула плечами:

– Вам хорошо, вы по математике отличники, а я её терпеть не могу.

– Нет же! – испугалась Шурка. – Там целый год подготовительный. Эта школа начинается с седьмого класса, а шестые в ней учатся вечером, занимаются с преподавателями, решают трудные задачи, готовятся, одним словом. Потом уже сдают экзамены.

Вокруг них кричала перемена.

Костя удивлённо смотрел на Дашу: чего она расстроилась? Это же здорово: втроём будут ходить вечерами в новую школу, а потом втроём туда поступят! И никогда больше не расстанутся. А ещё он будет заниматься только своей любимой математикой.

– Ладно! – сказала, наконец, Даша. – Попробуем.

В этот день Костя с нетерпением ждал дедушку. Но дедушка не пришёл, прибежала заплаканная мама, сказала: дедушку увезли в больницу – отказали почки и нужна операция. Мама не спросила Костю, как у него прошёл день, утирала слёзы и сморкалась.

На следующее утро Костя впервые пошёл в школу один, и после уроков за ним никто не явился, – видимо, операция ещё не кончилась. В особую школу нужно было ехать не откладывая, сегодня.

Зимнее пальто казалось Косте тяжёлым и жарким. Он очень волновался. Дедушке сейчас делают операцию, ему больно, нужно было бы поехать к нему в больницу. Почему всё в один день? Именно сегодня он первый раз в жизни пойдёт по улице с Дашей! Будет долго ехать с нею, а потом будет поступать с Дашей в особую школу.

– Это возле универмага «Москва», на Ленинском проспекте, – рассказывала Шура. – Надо ехать с пересадкой. До Профсоюзной, а там на пятьдесят седьмом, я знаю.

Домой он вернулся поздно. Были уже сумерки. Костя никак не мог воткнуть ключ в замочную скважину – рука плясала от радости. А ведь он в первый раз сам открывает дверь! Перед глазами стоял учитель, пишущий на доске условия трёх задач. Костя решил все три мгновенно! А Даша не решила. Она поджала губы. Ох как Костя испугался, что она не захочет идти в эту школу! Учитель отошёл к своим ученикам, и Костя зашептал Даше на ухо: «Ты не думай, я научу тебя. Это ерунда. Сама увидишь, я тебе такую книжку дам! Ты просто не занималась никогда математикой по-настоящему. Это просто». Учитель вернулся к ним. «Ну как, записывать вас или нет?» Костя уставился на Дашу. От неё зависит. Она не пойдёт, и он не пойдёт. И Шура уставилась на Дашу. «Огарова, – сказала баском Даша. – Дарья».

Наконец ключ попал, куда ему было нужно попасть, и повернулся два раза. Костя вошёл в переднюю. Дом ослепил темнотой. Не закрывая дверь, Костя стал шарить правой рукой. Выключателя не нашёл. Тогда кинул портфель и, прижавшись к двери, протянул к стене левую руку. Выключатель был слева.

Но света – всего квадрат, а дальше – чернота.

Лишь теперь Костя вспомнил, что у дедушки операция.

Протягивал руку в комнату, зажигал свет и только тогда входил. Наконец квартира ярко вспыхнула. Но у Кости всё ещё зуб на зуб не попадал: оказывается, одному в доме не курорт.

Родители и бабушка вернулись через час. Все трое с красными глазами, опухшими губами и щеками. Костя понял: дедушки больше нет. Но он так измучился за этот час, что заплакал от радости встречи с родителями, а уже потом от жалости к дедушке. Прижимался по очереди ко всем троим и никак не мог победить дрожь.

Даша отказалась заниматься с ним, но книжки взяла, и долго эти книжки жили у неё. Засыпая, Костя улыбался – как хорошо, что у Даши есть его посланцы. Вернутся к нему и расскажут о ней.

Весть о том, что он поступил в вечернюю математическую школу, родители неожиданно встретили с радостью.

– Наконец все узнают, какой ты!.. – воскликнула мама.

– Перед тобой открывается большое будущее! – поддержал её отец.

Только бабушка заплакала:

– А кто же будет его возить туда? Даль какая! Шутка разве – Ленинский проспект?! Я-то совсем слаба, не дойду до остановки. Разве теперь только по дому потопчусь.

Костя молчал.

– Что делать, – наконец нарушил затянувшееся молчание отец. – Некому возить. Мы много работаем с тобой, Катя… Авось обойдётся. Встречать будем вечерами.

– Нет! – сказал Костя. – Я вырос. Я сам. Здесь всего одна остановка на метро, всего один автобус.

Ему никто не ответил. В доме что-то неуловимо изменилось. Теперь он будет свободен, а свободен – это значит, вместе с Дашей!

Три года прошли как во сне. Наконец он досыта занимается математикой!

Он привык к общей дороге с Дашей и Шурой в школу, к толкучке в метро и автобусах, когда Дашины волосы нечаянно касаются его лица, привык к близкому её дыханию, к её ежедневным рассказам о Васюке: как он у знакомых выпрашивает радиодетали, как просиживает целые дни с паяльником, как учится играть на гитаре, как вырезает из дерева фигуры и пропитывает их олифой. Даша звала брата не иначе как «мой Эдисон».

Если бы Костю спросили, счастлив ли он, он бы удивился: разве не видно этого по его сияющей физиономии? У него есть Даша, Шура и Глеб.

Глеб замучил Костю вопросами, которые раньше не приходили в голову: какова ценность человеческой личности в вечности, что значит жизнь и смерть? «Понимаешь, когда-то, например в эпоху Возрождения, вот так же, как мы с тобой, стояли друг против друга совсем не похожие на нас люди, но так же, как и мы, не могли расстаться и решали те же самые вопросы, что и мы. Здорово, да?» – спрашивал Глеб, а у Кости замирало сердце, как когда-то в тёмном пустом доме: значит, и его когда-нибудь не будет, как нет сейчас, совсем нет тех людей, которые жили в эпоху Возрождения?

Глеб любил говорить о смысле жизни. «Жизнь одна. Прожить её нужно, как ты сам хочешь, а не как хочется кому-то, чтобы ты прожил». Не раз затевал он подобный разговор, и каждый раз в голосе его чудилась Косте грусть. А в тот день у метро, когда они лизали мороженое, неожиданно спросил:

– А если человек ничего не имеет за душой… что ему делать?

Голос Глеба так тонко скрипел и так жалок был весь его вид, что Костя осторожно спросил:

– Ты чего? Тебя кто-то обидел?

Глеб деланно рассмеялся:

– Меня? Кто тебе сказал такую глупость? – И вдруг добавил: – А я тебе, Коська, очень завидую. – Хлопнул его по плечу и побежал в метро, не дожидаясь его.

Чему Глеб позавидовал? О чём болтал? Долго Костя стоял около метро, забыв о мороженом, оно таяло и капало на асфальт.

Глеб ни на минуту не давал Косте расслабиться – тревожил новыми вопросами и загадками.

Школа стала для Кости главной жизнью. Как он обрадовался, когда было решено всем классом поехать в Брест, к пограничникам! Но тут же понял: родители не отпустят ни за что. Ребята обсуждали программу, предлагали стихи и песни под гитару, он же искал доводы, способные убедить родителей.

Домой плёлся целую вечность. Девчонки приставали, спрашивали, почему он такой мрачный. Кош молчал.

Не решаясь прямо заговорить с родителями, начал атаку по-своему: стал ходить по магазинам, чистить картошку, даже отнёс как-то белье в стирку. Родители сперва удивлялись, а потом умилялись. Они расценивали перемены в Костином поведении по-своему.

– Вырос наш мальчик! – резюмировал папа.

В одну из мирнейших минут, за бабушкиным тортом, Костя осмелился заговорить о Бресте.

Мама решительно воспротивилась:

– Раз хочешь, поедем летом, в хорошую погоду Да мы сами тебе всё покажем!

– Я хочу с классом. – Костя едва сдержался, чтобы не нагрубить.

– Как же мы останемся без тебя? Нет, решительно нет.

– Так что же, я теперь должен всегда жить возле вас? – Костя так устал от спора, что неожиданно заревел.

Родители перепугались, и Костя поехал в Брест.

О Торопе разговора не было.

Как он ждал Торопы! Целый месяц рядом с Дашей! Да это даже не снилось ему. Повезло с самого начала: им с Дашей и Шурой поручили подсчитать, сколько и каких нужно взять продуктов, по сколько рублей собрать с каждого. Впервые Костя решился пригласить девочек к себе.

Чуть не бегом примчался домой. Вылизал комнату до блеска. Детский столик с игрушками и стульчиком засунул в кладовку. Хотел было завесить цветную стенку, да не придумал чем. Уроки делать не мог – прилип к окну, боясь пропустить Дашу. Бабушка напекла специально для этого случая пирожков с орехами и изюмом, их сладкий запах кружил голову.

Дашу он пропустил, не заметил, как она вошла в подъезд, вздрогнул, когда зазвенел звонок. И вдруг ноги прилипли к полу.

– Костенька, к тебе, – услышал он ласковый бабушкин голос, хотел было пойти в переднюю и не смог – остался стоять у окна.

Даша вошла как к себе домой.

– Привет, – сказала весело.

– Привет.

– У Шуры, как всегда, тридцать три несчастья: заболел Бум. На машину капиталов не хватило. Представляешь, сколько ей топать в ветлечебницу? Какое чудо! – Даша подошла к стене и трогала каждую пластинку, а Костя в душе благодарил свою бабушку – учительницу музыки. – Здорово, Коська, и до чего просто! Это что, светофильтры для проектора?

– Не знаю! – Костя постепенно приходил в себя.

Теперь Даша разглядывала книги.

– Целое собрание математических сочинений, – сказала уважительно, а Костя, наконец, вздохнул. – Ну, хватит развлекаться, пора дело делать! – Даша села к его письменному столу, словно это был её собственный стол.

Костя стоял подле и боялся сесть.

– Давай бумагу. Лучше блокнот. Значит, так: за работу нам обещают платить парным молоком, мясом, курами, картошкой и тэ дэ и тэ пэ. Наше дело закупить сыр, чай, конфеты, колбасы, крупы и тэ дэ и тэ пэ. А ещё марлю от комаров, бинты, йод, перекись и всякую другую чушь. Я тут цены выписала, садись считай! – Даша улыбалась. Совсем близко от Кости ямочка на щеке, дыбом волосы.

Костя покорно стал записывать под Дашину диктовку цены в чистый блокнот. Его укачивал Дашин голос и тревожил:

– Говорят, там есть подпол, так что масло, сыр и колбасы проживут до нашего отъезда в съедобном виде. Пиши, масло стоит три шестьдесят. Если в день… – Неожиданно Даша замолчала. Костя повернулся к ней: она улыбалась непонятно чему так близко и так сияла ямочкой, что он не выдержал: сам не понимая как, зажмурившись, поцеловал её в щёку. Тут же отшатнулся, открыл глаза.

Дашу словно ударили. Она побледнела, вобрала в себя по-старушечьи губы и неловко, скрипнув стулом, встала. Ему показалось: она стала меньше ростом. Ни слова не сказав, скользнула по нему белым взглядом и пошла из комнаты.

– Даша! – испугался он. – Что ты, Даша? – Он побежал за ней, смутно понимая непоправимость случившегося. – Прости, Даша, это больше никогда не повторится!

Но Даша сорвала с крючка пальто, оторвав вешалку, и выскочила за дверь.

– Даша! – Он выбежал на лестницу, бросился вниз по ступенькам, побежал за ней. Но Дашу не догнал.

С этого дня Даша его не замечала, точно он был невидим. Пролетел месяц бессмысленной жизни. Они сдавали всего два экзамена: письменную математику и письменную литературу. Смутно помнит чистые листки в клетку и линейку, последнее собрание, на котором отдали дневники, поезд, везущий их в Торопу.

Стояла жара, и председатель колхоза направил их поливать брюкву. Костя пристроился работать рядом с Дашей. Их гряды тянулись на двести метров. За водой нужно было идти к грязному пруду, цветами радуги блестевшему на солнце метрах в пятидесяти от гряд. Конечно, хорошо бы приладить насос и гнать по шлангу воду прямо на брюкву, но ни насоса, ни шланга не было, были только вёдра.

Чего только ни делал Костя, чтобы Даша поглядела на него: таскал из пруда сразу по два полных ведра, торопливо выливал воду, снова бежал к пруду, поливал и Дашину брюкву, чтобы Даша меньше поднимала тяжёлые вёдра, старался казаться весёлым, шутил с Шурой, даже пробовал что-то напевать под нос, но, вспомнив, что у Даши абсолютный слух, перестроился и начал бормотать стихи. Ничего не помогало – Даша не замечала его, даже не смотрела в его сторону и, видно, нарочно поливала и те места, которые он полил.

Костя не знал, что придумать. Он ведь по-дружески… чем обидел? Всегда, когда любят, целуют. В чём он виноват? Нет, он не может жить, когда Даша не смотрит на него.

Первого воскресного дня он ждал как избавления от всех своих мучений. В конце концов, имеет же он право поговорить с ней – как-никак они сто лет друзья! Ну, случилась глупость, с кем не бывает.

Костя задержался – доставал из чемодана и переодевал лучшую свою рубашку. Ребята играли на поляне в волейбол. Даши среди них не было. Пошёл искать её. Куда она могла исчезнуть? Её не было и среди тех, кто гонял в лапту. Двинулся в глубь леса и, наконец, увидел. Он продумал всё, что скажет ей. Главное – не растеряться сначала…

* * *

Костя смотрит на Дашу снизу, что-то, волнуясь, говорит ей, а я не слышу – жара съедает звуки. Вот хорошо, что Костя подошёл! Но Даша отворачивается, торопливо уходит от него. Тогда я зову её:

– Даша!

Я не знаю, чем можно ей помочь, и спешно придумываю.

Наконец она услышала меня. Идёт ко мне. Костя за ней.

– Это всё вы! – Голос её срывается. У неё совсем больное лицо. – Зачем придумали отдыхать? Уж лучше поливать брюкву.

– Нельзя только работать. Хоть когда-нибудь нужно…

– Безделье не отдых, – кричит Даша, отводя от меня взгляд. – Вы изнежите нас своей заботой. Нам не нужны тепличные условия.

«Не надо», – хочу сказать Даше, но вместо этого растерянно спрашиваю:

– О каких тепличных условиях говоришь, Даша? Вы с утра до ночи работаете, едите то, что заработали сами!

Даша не слышит меня, кричит:

– Вы укрываете нас от жизни. Чёрт с ними, с уроками, но даже здесь мы постоянно копаемся в себе. Вы создаёте замкнутый искусственный мир. Искусственно толкаете нас друг к другу. Жизнь другая – проще, грубее, в ней люди – поодиночке. Я говорила вам, другие говорили, это все знают, кроме вас. Вы даже здесь, когда мы просто поливаем брюкву, каждую минуту заставляете нас смотреть друг на друга. А теперь ещё и отдыхать. Зачем мы толчёмся все вместе на одном пятачке? Я не хотела вас обидеть, – добавляет она виновато.

– Даша, всё будет хорошо, – беспомощно лепечу, пытаясь в себя вобрать её боль.

Она не слышит меня, не видит.

– Сами просите говорить, что думаем. Я молчала три года, я делала, как вы хотели, и разучилась быть самой собой. И ослабла.

К нам идут ребята, бегут.

Первой подбегает Ирина.

– Что с вами? – Она суёт мне в руки тонкую ветку берёзы с прозрачными листками. – Правда, красивая? – Но тут же тускнеет. – Что с вами? Почему у вас дрожат губы? Кто обидел вас? – Она смотрит вопросительно на Дашу.

Даша снова набрасывается на меня:

– Вы хотите в коллектив, да? – Оборачивается к ребятам: – А ну! Сули-мули, сальвотики-дротики! – Хватает одной рукой Костю, другой – Фёдора с двумя чёрными аппаратами – на груди и животе, кружит их. Разлетается золотая кудель её волос.

Что значит «сальвотики-дротики»?

Уже человек пятнадцать, взявшись за руки, несутся широко по кругу. На визг и смех бегут другие.

Даша хохочет, закинув голову. Как же ей плохо! Вдруг ловлю на себе пристальный взгляд Геннадия, Лишь он один – в стороне, приглаживает волосы и смотрит исподтишка на меня.

С первых дней знакомства мне кажется: он следит за мной, за каждым моим шагом и осуждает меня. Вот и сейчас. Одёргиваю блузку, поправляю волосы, но его взгляд остаётся критичным. Чем он живёт? Зачем приходит на наши вечера, ездит с нами в наши поездки, если мы чужие ему?

Я уже несусь по поляне вместе со всеми. Клонятся и вновь выпрямляются сосны, мелькают солнечные пятна. Неловко зажав берёзовую ветку занемевшими пальцами, я уже кричу, как и ребята:

– Сули-мули, сальвотики-дротики.

– Ма-а! – визжит Рыжик и крутится посреди нашего летящего круга.

Мелькают смеющиеся лица Шуры, Ирины, Кости, падает ветка на землю.

О чём же кричала Даша? Почему Глеб не спал ночью? Почему я всё слышу его голос? Зачем погибла мама? Как я могу смеяться вместе со всеми? А ветку берёзы зачем топчем?

Когда мне было шестнадцать, как моим ребятам сейчас, я тоже думала: каждый совсем один! Школу ненавидела, девочек сторонилась, учителей боялась. В сочинениях пробовала писать, что думала, учительница выговаривала: «Не слушаешь на уроках, пиши, что положено». Мальчики были – из другой, неведомой мне страны: учились в своих, отдельных школах. Однажды пошла в театр с мальчиком – меня чуть не исключили из комсомола.

И я научилась молчать на уроках и в перемены, научилась бояться спрашивать – научилась быть одна…

Назло школе и своим учителям стала учителем. Чтобы доказать: можно по-другому, не поодиночке.

«Искалечите заботой», «искусственно толкаете нас друг к другу». Что же это? Не Глеб говорит – Даша. Мне казалось, за три года больше всех меня поняла Даша. Она же была рядом все эти годы! Разве ей не так же хорошо с ребятами, как мне? Как же мне теперь жить, после её слов?

* * *

Я родилась в тридцать седьмом году.

Помню сквозняк. В комнате гулял ледяной ветер. Хлопала фортка, летела белая занавеска, в солнечном столбе беспорядочно плясали пылинки. Отец погиб на одной из грандиозных строек того времени.

От отца остались фотографии. С весёлыми узкими глазами, весёлыми залысинами лба, он смотрел на меня со стены, из семейных альбомов. Мама учила меня любить его, рассказывала, как он строил город Кировск, как под жарким солнцем весны в трусиках мчался на лыжах и кричал, что он любит её, мою маму.

А потом началась война: брат держал мою ладонь на своей щеке, прощался перед отправкой на фронт. Ветер уносил с его лба волосы, и лоб был просторным, точно таким, как у отца, хотя отцовских залысин у брата не было. Ветер гонял по комнате белую занавеску, и младший братишка бегал за ней, ловил её. Он громко смеялся и прятался за неё, когда она оказывалась в его руках. Ветер был добрый, летний. А мама смотрела на нас печальными глазами. Я отвернулась от неё тогда – ветер весёлый, и солнце светит, и мы все вместе, чего она?

Всю жизнь потом мы были с мамой вдвоём, Младший брат захотел стать лётчиком, как старший, и поступил сперва в училище, потом в лётную школу, хотя мама и умоляла его не делать этого.

Мама не умела что-либо запрещать или приказывать, она просила, тревожно вглядываясь в брата печальными глазами.

Брат не услышал её. Он был ещё слишком молод, в цыпках и ссадинах, и ему нравились погоны, петлицы, звёзды, нарядные лётные кителя. Кошкой взбирался на самые высокие деревья. Гроза девчонок и главарь мальчишек. Он мечтал о небе.

Мы остались с мамой вдвоём. Вместе в театры, вместе в книжки, вместе влюблялись в девчонок и мальчишек.

Первая кукла появилась у меня поздно – в четырнадцать лет. Мы с мамой играли в дочки-матери. С тех пор я ждала свою дочку как великое чудо.

«Не спеши, остановись, вот это слово пойми», – говорила мне тихо мама. «Не спеши, смотри, этот человек – не хороший и не плохой, как хочется тебе. Он может быть всяким, он – живой». «Вчитайся. Почему «Мцыри» – только борьба? Мало ли что говорят в школе? А тишина природы, а молодая грузинка, а покой, который неожиданно пришёл к Мцыри на свободе?»

Мама – мой первый учитель, мама – это я, мы переплелись с ней, перепутались мыслями, чувствами, судьбами.

Мне трудно было подружиться с кем-нибудь, потому что всегда рядом была мама. И больше никого. Странная смесь одиночества и неодиночества. Мама очень много работала, и мне часто приходилось оставаться одной. И мама, как я понимаю сейчас, была очень одинокой. А вскоре и я её бросила.

Самый счастливый день.

Качели-лодочки в мокром парке имени Горького долго не хотели сдвинуться с места, наверное, отяжелели от дождя.

Только что бежала через площадь, сквозь движущиеся потоки мокрых машин, по прибитой дождём пыли города. Видела только его тёмную офицерскую форму, серо-зелёные глаза, узкой полосой сжатые губы. Отчаянно гудели машины, со скрежетом тормозили.

– Здравствуй!

В его ладони, в его сирень – к его силе!

– Чтоб это было в последний раз. Разве можно перед машинами? Сшибёт.

Я не слушала, закинув голову, смотрела, как улыбаются его губы, глаза, а руки мои уже ощущали тёплую от его руки сирень.

Стою, ухватившись за холодные железные прутья качелей. Он плечами закрывает промытое солнце, а солнце нимбом окантовало его и плавится над плечами. Потом я оказалась в высоте, земля с пятнами домов, травы с кустами и движущимися фигурками полетела вниз.

Выше, выше! И чёткий его силуэт защитой мне – напротив. И снова вверх, и сразу вниз – в пропасть, где вместо воздуха ветер. Опять вверх, почти под небо. С ним не страшно. Он сильный. И я не одна.

Но почему у него обиженный слепой взгляд? Потому, что он – внизу?

Я полетела вниз. Пусть я вниз! Я выбираю. Он улыбается. Но я снова стремительно взлетаю над ним. Вниз, вниз. Я сама хочу вниз. Движущимися куклами фигурки людей, мокрое месиво из листьев и травы, пятна домов. Не куклы – люди! Я хочу вниз, к людям, к нему – нельзя больше быть одной.

И лодка пала вниз, стукнулась тупо о вскинувшуюся к ней доску, проехала нерешительно раз, другой и замерла.

Мы на одной линеечке, я много меньше его.

Солнце потухло. В темноте резче пахло водой, сиренью.

Он держал меня за руку и вёл по качающейся земле, закрывая от ветра.

– Зачем ты отрываешь лепестки? – Его ладони легли на моё лицо, погладили мои щёки.

Шли мимо люди, плыла плотная вода, качались, расплываясь, фонари, стучало и умирало сердце. Руки его пахли сиренью.

Это самое главное – быть не одной!

У нас родилась дочка. Мама, приезжая к нам в дом, прежде всего шла к ней, читала ей стихи, рассказывала сказки, спрашивала: «Сколько яблок на дереве, Рыжик?», «Чем отличается берёза от сосны?», «Почему кошка сама по себе, а собака очень любит человека?». Рыжик не умела ещё ни ходить, ни говорить, но морщила лоб, словно готовилась ответить, а мама смеялась.

Однажды мамин телефон долго не отвечал. Я приехала к ней, а мамы не было. Сидели посторонние – дворник, милиционер, соседи, просто люди с улицы, которые видели, как мама падала с восьмого этажа. Она мыла окна.

Может, голова закружилась?

А может, снова, как ежедневно, именно в эту минуту она представила себе: с неба падает на Брест её старший сын в своём горящем самолёте?

Тогда, ночью, память моя оборвалась.

Ни сон, ни жизнь – очень долго я ничего не помнила, пока завуч, мой единственный друг – Виктор, не подвёл меня первого сентября к школьной приступочке, на которой стояли Даша с Шурой под щитком «7А». Ещё ничего не понимая и забыв, как учить, я увидела ребят совсем не так, как видела людей обычно, а их – внутренних, как мама учила. И они почему-то сразу доверчиво улыбнулись мне. С того первого сентября началось моё медленное выздоровление. С того дня и до сегодняшнего, вот уже три года, между нами натянуты постороннему взгляду невидимые нити – странное переплетение родством людей, которые не могут друг без друга жить.

* * *

А сегодня они рвутся. Глеб, оказывается, врал насчёт одиночества. Даша, оказывается, все эти годы насиловала себя.

Почему так больно?

В самом деле, зачем нам это воскресенье? Оно выбило нас из ритма, в котором было удобно и просто.

Сегодня я не попаду на кладбище и не принесу маме цветов, но я должна сделать так, чтобы Даша успокоилась.

В моей это власти или не в моей?