Текст книги "Песок под ногами"

Автор книги: Татьяна Успенская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

– Ира! – долетел до неё далёкий голос Олега.

Итак, я отсиживалась у себя в комнате, читала и старалась не вслушиваться в разговоры и песни, всё-таки долетавшие до меня. На попутках дважды в неделю ездила к Косте, в эти дни возвращалась поздно. Я думала о наших спорах с Виктором. Неожиданно он оказался прав. В самом деле, существует только борьба идей: мы не живём, а спорим, причём каждый пытается отстоять своё. В такой ситуации о каком реальном счастье может идти речь? Моё представление о счастье как необходимости нести не только свою боль, но и чужую и отдавать то, что можно отдать, видимо, глубоко ошибочно. Зачем ребятам «нести чужую боль», когда наверняка и своей у них будет предостаточно?!

Сегодня разожгли костёр не возле дома, где всегда, а на поляне, на которой мы играем в волейбол и лапту.

Очень тихо в доме. Рыжик, как обычно, с ребятами. Распахнув глаза, слушает математические задачи и анекдоты, легенды и разговоры о кибернетике, песни и стихи. Что понимает, что сумеет запомнить? А сейчас наверняка тащит в костёр сушняк.

Сумерки высинили дом. Читать не хотелось.

«Пойми, раньше ли, позже ли, а в человеке обнаружится тот, кто в нём заложен, запрограммирован предками, – часто говорил мне Виктор. – Ты будешь только мучиться, изменить же ничего не сумеешь».

Попробовала улечься, вытянула ноги и руки, но кровать была жестка, а стены комнаты сдавили меня. Как они там, мои ребята? О чём говорят? Что поют сегодня? Вышла на террасу.

Неужели Виктор прав? Не люди – проблемы, не жизнь – решение логических задач? Какая чушь! Я не заметила, как пошла по мху нашего леса на слабый пока костёр, на глухой, едва доносящийся до меня говор. Запах сгорающего дерева, терпкий запах вечера кружили голову. Ребята все вместе – у костра. Не всё ли равно, кто прав: Виктор, муж, Глеб, Даша? Прав запах огня и травы, право таинство общения, когда людям хорошо вместе…

Подошла совсем близко. Огонь уже вскинулся высоко, победил сумерки и обозначил лица. А лица эти – чужие мне. Снова я всё выдумала, вовсе и не вместе ребята. Геннадий, развалившись на земле, с ехидной улыбкой лениво переводит взгляд с одного на другого. Глеб, слушая Шуру, брезгливо кривит губу. Олег равнодушно шевелит веткой в костре. Каждый сам по себе. И между мной и ими тоже нет никакой связи, она порвалась.

Увидела меня Даша, встала, пошла ко мне. В руке её свечкой горел прутик. Она спешила, и улыбалась сияя, и снова была золотистая.

Сизо-белый огонь летел к верхушкам сосен. Высоко, в поднебесье, он расцветал рыжими и белыми всполохами. Только Олег умеет разжечь такой непобедимый кострище. И, озарённый им, перебирает струны гитары:

 
Ваше величество женщина!
Как вы решились – ко мне?
 

Ирина шевелит губами, повторяя слова. Она ярко-розовая от огня. И губы её непомерно большие, опухшие.

 
Она по проволоке ход-и-ла… —
 

выстанывает Олег. Ирина придвигается к нему.

Кажется, я ухватила то, что прячется в нём: мне неловко, когда он поёт. Но теперь я новая, не прежняя, и я не скажу ему об этом. Затаюсь. Это его дело. Зачем вмешиваться в его жизнь?

Как бы проверяя себя, ещё раз, последний, смотрю на него и застываю: Олег глядит на меня насмешливо, взгляд во взгляд, не отрываясь. Губы поют, глаза опровергают. Опять я выдумываю? Но ведь ясно, Олег словно говорит: «Не плевать тебе! Глядишь на меня. Ищешь во мне что-то. Борешься со мной».

Я сразу не поняла, что произошло – гитара из рук Олега переплыла к Даше. Разве Даша умеет играть?

 
Я встретил вас, и всё былое
В остывшем сердце ожило.
Я вспомнил время, время золотое,
И сердцу стало так тепло…
 

От неожиданности шагнула вперёд. Увидела сошедшиеся на мне взгляды ребят: освещённые огнём, очищенные огнём, голубые, серые, карие. Ничего не порвано. Я с ними соединена уже неподвластной разрушению любовью, их встревоженностью и моим упрямством отторжения от них. Они смотрят на меня, как на больную. Не обижаясь, ждут терпеливо, когда я вернусь к ним. Геннадий обхватил руками колени, спрятал в них голову – точно так же теперь сидит, как любит сидеть Фёдор. Может, мне показалось, что он лежал развалившись?

Даша поёт низким, вовсе незнакомым мне голосом:

 
Тут не одно воспоминанье…
 

Снова сажусь. Даша застала меня врасплох. Она смотрит на меня, чуть кося глазом. Сейчас мы с ней вдвоём – один на один.

В костре есть что-то мистическое.

Огонь сжирает сочные листья кустов, хвою, взметается вверх, потрескивает, греет вечером настывший воздух.

Ирина морщит лоб, и лицо у неё перекошено, точно зубы болят. Мне кажется, она сейчас думает о Юрии.

– Даша, ещё, – неуверенно просит она, вытянув тонкую шею.

Нет, Дашенька, хватит. Я не слушаю тебя больше. Я не хочу больше страдать из-за вас, болеть вашими болями. Чем вздумала меня взять? Романсом. Решили же – каждый сам по себе. Скоро – по домам. И я окончательно и бесповоротно освобожусь от вас. Это последняя поездка. Я не слушаю тебя больше, Даша.

– Я встретил вас… – выдохнул кто-то, не Даша.

Расходились тихо. Вопреки своему упрямству, я снова уносила в себе Дашу, незнакомую, а может быть, наоборот, именно ту, которую понимала все эти годы.

Ирина шла, опустив голову. Что Даша натворила, наплела? Этот день – её, Иринин, и звёзды на небе – её. А Даша пусть больше не поёт, не бередит.

Вдруг тишину разорвал крик. Фёдор осветил фонариком съежившуюся на земле фигуру: руками, ногами сжал Геннадий живот.

– Ты что? – в отчаянии крикнула я. – Ты что?

Кругом словно никого не было. Меня обступили деревья. Деревья эти дышали, как люди.

– Подумаешь, пошутил, – громко, словно никакой боли и не было, сказал Геннадий. – Он Окуджаву пошло пел.

Намокли в росе ноги. Сорвался одинокий звук с гитары и пал в тишину.

– Зачем ты всё испортил? – крикнула Ирина и побежала куда-то вбок, в лес. Кому крикнула? Олегу? Геннадию?

А мне в моём новом равнодушии всё кажется естественным – права Даша, обозначившая искусственность нашей игры. Живая жизнь лучше, правдивее, жёстче, и она вершится сейчас. Побеждает генетика. Каждый проявляет себя в своей сути. Почему тишину у огня я принимаю за любовь друг к другу?

Так же резко, как Генкин крик, прозвучал незнакомый голос:

– Ты и впрямь поёшь гнусно.

Фёдор поймал лучом и этот голос. Даша…

Шура почему-то плакала.

– Перестань, – сказала я. – Идите спать.

Спокойствие, которое я обрела после Костиного спасения и приезда его матери, рассыпалось. Даша кидала меня из стороны в сторону. И в ночи, пахнущей мхом и затоптанным костром, стало не по себе. Неожиданно Даша подошла и ткнулась мне в щёку головой, как бывало в седьмом, восьмом классах… А потом оторвалась и побежала за Ириной.

* * *

Прошло два дня, странные, тихие, когда мы с Дашей всё время сталкивались взглядами.

Я не сразу хватилась Даши, зная, как любит она одна гулять в лесу или кружить на лодке по озеру, Страха за неё не было: и лес она знает прекрасно, и плавает хорошо. А потом, Даша умела не волновать. Собираясь уйти, она как бы испрашивала взглядом разрешение. И, только когда я согласно кивала, исчезала. Являлась точно к ужину, заглядывала в глаза, в порядке ли всё, и опять исчезала после ужина – читать.

Сегодня она не ужинала с нами. Это впервые. Я сделала вид, что не заметила её отсутствия, а сама небрежно поглядывала на Шуру, пытаясь рассмотреть за её беспечностью напряжение.

Отсутствие Даши мешало мне радоваться тому, что происходило у нас. А происходило, вопреки нашему разъединению, многое: Фёдор отпечатал портреты ребят, Олег осилил, наконец, «Идиота», Ирина составила программу вечера, посвящённого Гарсиа Лорке.

В Шуре никакого напряжения не чувствовалось, она что-то рассказывала Глебу, и её худенькие плечики острыми углами приподнимались и опускались, До меня долетали непонятные слова: «дислокационная структура», «корреляционная функция». Глеб рассеянно тыкал вилкой в хлеб вместо тарелки, изредка кивал и щурился. Может быть, Шура спокойна потому, что слишком занята Глебом и просто-напросто не заметила исчезновения Даши?

– Что с вами? – прошептала Ирина.

Я улыбнулась:

– Всё в порядке.

После ужина я отправилась искать Дашу к озёрам. Все шесть наших лодок большими деревянными рыбами грустно уткнулись в песок носами, их тела чуть приподнимались и опускались на воде, словно дышали. Я пошла в лес. Серый скучный воздух вис на соснах. У Даши была любимая небольшая полянка, единственная, на которой росли молодые сосенки, но там Даши тоже не оказалось. Обратно я шла уже еле-еле.

Почти столкнулась с запыхавшейся Шуркой.

– Вот. – Шура протянула мне записку.

В сгустившихся сумерках с трудом прочитала: «Не волнуйтесь. Вернусь сегодня. Мне обязательно нужно повидать Костю», – писала Даша.

– Почему же ты сразу не отдала?

Шура подняла плечики:

– Думала, не заметите. А то начнёте волноваться, поймает ли попутку, или вдруг злые люди обидят. Знаем мы вас.

Даша вернулась в двенадцать. Мы с Шуркой дожидались её. Вошла на цыпочках, а увидев, что мы не спим, засмеялась.

– Вот вам! – Она положила на стол сноп васильков, и этот сноп распался – густо-синие, голубоватые лепестки крепко сидели на мохнатых ногах, и Дашины глаза были цвета принесённых ею цветов.

– Шла, бежала… Ирка не ревела больше? – Она вытащила из кармана очки с толстыми ободьями и толстыми стёклами.

– Зачем тебе? – спросила я.

– Молока хочу, умираю. – Даша надела очки. Она пила молоко и жмурилась. А потом, сияя белыми усами, в третий раз засмеялась. – Я теперь всё вижу. Вот теперь очутиться бы мне на самой высокой горе, чтобы сверху поглядеть на нашу суету. Я всегда завидовала птицам.

* * *

Даше приснился Глеб. Следом за ней он взбирается в гору. Дорога ведёт всё выше. Глеб не отстаёт, карабкается следом за ней. И солнце плывёт вверх, выше, выше, точно заманивает их на вершину.

Даша проснулась разбитая: опять Глеб! Ну и болтался бы со своей Шурочкой аккуратненько… зачем же к ней в сны залезать?

Много дней прошло, прежде чем смирилась: значит, так тому и быть, Глеб с Шуркой. Глеб решил. Будет так, как решил Глеб.

Шурка для неё совсем другое дело, точно Васюк, Ребёнок. Что с неё возьмёшь? Её защищать нужно, Даша покосилась на Шурку, словно Шурка могла догадаться, о чём она думает. Шурка спала и морщилась – на её щеке сидел комар и пил её кровь. Даша привстала, дунула Шурке в лицо, но комар не шелохнулся, а у Шурки дрогнули ресницы. Комар раздувался на глазах. Осторожно, упираясь одной рукой о кровать, Даша потянулась к Шуркиной розовой щеке. Комар блаженствовал. «За каждый сладкий миг!» – злорадно подумала Даша и взяла комара за тугое тельце. Комар попробовал вырваться, но Даша сдавила его чуть-чуть и отбросила. Потом долго вытирала пальцы.

К чёрту сон. Шурка без неё пропадёт, а она жить без Глеба притерпелась. И с Шуркой тоже как-никак целая жизнь вместе. Без всякой связи вспомнила, как давным-давно, в самом начале седьмого класса, они с Шуркой вырубили свет в универмаге «Москва» – отключили рубильник: продавщица бабулю обманула! Ну и рожа была у той продавщицы, когда свет зажёгся. Да и другие напугались здорово. А в Бресте плавали под снегом. Нетронутый, по пояс был снег. Вошли в него с тропинки, словно в воду, и поплыли, высунув лишь лица. А однажды с Шуркой забрались на крышу двенадцатиэтажной башни!..

Как Коська обрадовался, увидев её! Даша даже села в кровати: ах, как обрадовался! Когда она вошла, он лежал неподвижно, прикрыв глаза. Она склонилась над ним, где-то за спиной услышала шёпот его матери: «У него отводная трубка – гной идёт до сих пор». Даша испуганно перевела взгляд на живот, а на животе – спокойное коричневое одеяло. Костя открыл глаза. Закрыл. Скрываясь за ресницами, с минуту смотрел на неё и вдруг рванулся. Тут же, упав на подушку, болезненно застонал. Но в глазах его боли не было.

К чёрту и сны дурацкие, и Глеба! Она не какая-то там слюнтяйка. Нечего раскисать из-за мальчишки. Глеб остался на горшке в детском саду… и к нему нет возврата. И точка. Костя скоро поправится, – Даша засмеялась. Ирина ходит за ней по пятам с болтовнёй о гармонии души и смысле жизни… Главное – это свобода! Что-то в ней, наконец, распалось. Она – словно шестилетняя, та, до ухода отца. Отец отпускает руки, и она, визжа, летит из-под потолка вниз.

В раскрытом окне покачивалась рябиновая ветка, пронизанная солнцем. Откуда тут рябина взялась? Не иначе – посадили специально: приживётся или нет? Прижилась.

Даша оделась, осторожно подобралась к окну, Ветка легко прошлась по лицу. Даша уселась на подоконник, перекинула ноги, жмурясь, соскользнула в высокую траву, блестевшую росой. Правильно, что она приехала в Торопу. И победила себя.

Солнце сбоку простреливало лес. Оно только вставало, лениво забираясь на небо, но уже грело, хотя было ещё совсем внизу, на одной линеечке с Дашей. Даша побежала ему навстречу. Солнце слепило глаза, иногда пряталось за слившимися соснами, но обязательно снова припадало к ней. Она и не она вовсе – растворена в солнечном свете, в сосновом воздухе, во мху.

Такое же чувство свободы возникло в ней прошлой зимой. Они с Шуркой впервые, после долгих, нудных тренировок на равнине, неслись с Ленинских гор. Как она летела тогда! Ослепла – лицо в снегу, рот заткнул ледяной ком воздуха.

А перед тем, когда она стояла на вершине и смотрела сверху вниз, где и люди и дома казались маленькими, ненастоящими, был страх, и крепко сжатые губы, и туго натянутые жилы. Как и все эти дни здесь, в Торопе.

Всё в жизни, и «полёт» с горы, и преодоление в себе тяги к Глебу, оказывается, даётся ценой величайшего напряжения. И это так надо. И это правильно. Главное – победить себя. Вот тогда возникнет свобода.

Возле ног – муравьиная куча. Даша встала на колени. Кишели, тащили сор, суетились рыжие муравьи. Не сор это для них. Не кишат они – живут миром, все вместе. Что они знают своё? Взяла на палец одного, муравей сунулся в одну сторону, в другую, заметался в неволе. Её новое состояние связано почему-то с жизнью муравьёв. Как муравьи могут быть так тесно вместе, как понимают друг друга?

Вот вечером снова вскинется на поляне огонь. Это похоже?

Сколько мучилась, искала ответы на отвлечённые вопросы! А людей в счёт не брала.

Встала. Снова увидела солнце. Солнце поднялось уже выше её, совсем немного, но выше. Она хочет домой. Ничего не зная, не понимая, что с ней вдруг случилось в эти дни, ни о чём не думая, побежала, и бежала легко – всесильная.

* * *

– Вы опоздаете, – торопила я ребят. – Скорее, пожалуйста.

А они не шевелясь сидели на лавках, прятали от меня взгляды и молчали. Да что же это? Каждый день сюрпризы.

– Что-нибудь случилось? – тороплюсь понять и перебираю в уме всё, что могло произойти с вечера до утра. Вроде чай пили вчера дружно и спать легли вроде вовремя. И позавтракали спокойно, только Даша сегодня опять куда-то исчезла. Решаю обратить их молчание в шутку:

– Хотите, ещё раз позавтракаем? Может, тогда появятся силы?!

– Мы не пойдём больше работать, – виновато говорит Шурка.

– Вы жаловались, надоела брюква, перевела вас на строительство, стройте, пожалуйста, школу! Может, школа для вас мелка, хотите строить институт?!

– Правда ведь не пойдём, – Глеб встал, снова сел, – а вы всё шутите. – У него, как и у Шуры, виноватое лицо, и он отворачивается от меня. – Да вы сами подумайте, мы, как идиоты, из первой кучи во вторую переносим кирпичи, а потом перетаскиваем их обратно, из второй в первую. Рабочие матерятся, издеваются над нами.

– Зачем ерундой заниматься? – подхватили ребята. – Строить не дают.

– Бессмысленная работа. – Геннадий стоял у двери, вполоборота ко мне, смотрел во двор, и снова – в который уж раз! – меня поразило необычное благородство его лица.

Я облегчённо вздохнула – бунт, слава богу, обычный, житейский, живой бунт!

– Кирпичи, кирпичи, кирпичики-и-и, – Ирина покачивала головой, и её хвост выскакивал то слева, то справа, словно маятник точных часов, – кирпичные, надоедливые, – тянула Ирина. – А нельзя нам придумать что-нибудь поинтереснее?

– Унижает нас эта работа, – неожиданно надо мной навис Фёдор. Я невольно отодвинулась. – Извините, пожалуйста. – Он улыбнулся беззащитно, и передо мной зажужжала, закрутилась тупым носом кинокамера. Я отвернулась от неё и увидела летящую по золотой траве Дашу. – Извините, – ещё раз сказал Фёдор. – Иначе вас не снимешь.

– Из одной кучи в другую, бездарная работа!

– Пусть тяжело будет, но чтоб нужно.

Лица Даши ещё не различить, только золотая паутина волос…

– Вообще-то лучше брюкву поливать, и брюкве приятно, и нам нормально.

– Хорошо, – поспешно согласилась я. – Сегодня отдохните. Подумаем. – Не нравится мне их зависимость от меня, моя власть: прикажи я, и всё-таки они пойдут таскать кирпичи. Это видно по их лицам.

Фёдор тоже увидел Дашу – снова зажужжала кинокамера. Даша ближе, ближе. Наконец вижу её вчерашнюю улыбку. И только тогда иду к себе – переодеться из рабочего костюма в платье.

А я вот даже не задумалась, какая это, полезная или бесполезная, работа, таскала вместе с ребятами кирпичи, и всё. Да, совсем другое поколение, лишнего движения не сделают. Но если рассуждать так, как они, половина работы – бессмысленная.

Мне хорошо философствовать, с профессией, в общем, повезло! А согласилась бы я всю жизнь с бумажками, например, возиться? Тоже профессия. А клозеты чистить согласилась бы? Работа нужная, но вряд ли кто по охотке захочет…

– Поймите, пожалуйста, нам нужна работа такая, чтобы ребята увидели результат своего труда. – Никак не могу объяснить председателю, чего хочу от него. – Чтобы конкретно чем-то помогли вам. Понимаю, утром прошёл дождь, брюкву поливать нечего. Но сами подумайте, на стройке всё делают рабочие. А если бы ребятам хоть что-то доверили?.. Дайте нам трудную нужную работу, – прервала себя, – очень прошу вас.

Председатель не смотрит на меня. Он глядит в сторону строящейся школы. И я гляжу туда – ребята передают друг другу кирпичи.

– А кто клозеты будет чистить, а? – неожиданно спрашивает он. – Я замучился с вами, не знаю, в какую дыру сунуть. Приспичило вам учить их труду. Гуляли бы просто. У нас тут воздух хороший, лес, озёра.

Председатель немолод, ко лбу прилипли тонкие седые волосинки, лицо в синих мешках: под глазами, возле губ, у шеи. Как-то в хорошую минуту он рассказал, что родился на Урале, а здесь вот, в Торопских лесах, партизанил, похоронил близкого друга, полюбил белорусскую девчонку и женился. Куда уж было на Урал! Среди сосен легко дышится, Сейчас он весь взмок. Я помешала ему, остановила, а он торопился куда-то. Но нам остаётся жить здесь всего несколько дней, и мы должны провести их с толком.

– Не труду. Не учить. Вы не сердитесь. Но они должны уметь помогать людям и радоваться этому…

– Через час подойдёт машина, – перебил меня председатель. – Сильно размыло дорогу у дальнего леса, который мы пять лет назад насадили, надо закрыть ямы, вот и поработайте. – Он улыбался, жёлтыми пальцами мял папиросу, разглядывал меня. – Работа – не курорт, конечно. – Он весело махнул рукой и побежал дальше, подпрыгивая. Совсем подросток, не чующий под собой земли.

Солнце жарило, как на юге. Да ещё грузовик всё время подбрасывало и трясло. Мы сидели тесно прижавшись, а то и просто друг у друга на коленях. Хотелось пить, купаться.

– На полочке лежал… чемоданчик, – громко крикнула Даша.

Мы подхватили:

– На полочке лежал… на полочке лежал…

Вместе с грузовиком мы прыгали по солнечной земле, валились друг на друга, кричали:

– На полочке лежал!

Даша громче всех!

Машину сильно тряхнуло. Шура подалась вперёд. Глеб удержал её. Забыл убрать руки с её плеч и, неловко вывернувшись к Шуре, сидел неподвижно, не моргая, не дыша, с остекленевшими глазами. Песня неслась дальше, только Шурин голос выпал.

Мне показалось: Даша как смотрела, так и смотрит, так же поёт. Она и смотрела, не отводя глаз, на меня. Но лицо её распалось – на кричащий рот, на застывшие глаза и словно пылью обсыпанные щёки. И вдруг она улыбнулась.

– А это был не мой чемоданчик… – крикнула она мне.

Только Шура и Глеб молчат – двое из всех.

Председатель оказался прав: эта работа – не курорт! Рубим деревья, тащим их, загребая шишки и приминая молодую траву, заваливаем ямы на дороге. Ольха, тонкая берёза, светлая липка падают в пыль и лужи. Солнце палит, с нас льёт пот, плечи и поясницу ломит.

Глеб впервые взял в руки топор, взмахнул им, но лезвие чуть скользнуло по стволу, а во второй раз рассекло кору, обнажив белое влажное тело липки.

– Дай я! – Фёдор бьёт уверенно, будто всю жизнь только и делает, что рубит деревья. Шелестя и дрожа, липка валится, ломая ветки.

– Я не могу, – вдруг говорит Глеб. – Она живая.

Фёдор вытирает лицо, пожимает плечами:

– А ты не думай. Давай берись-ка.

Они тащат липку к дороге, где Олег распределяет по рытвинам ветви и деревца.

– Тощая, а неподъёмная! – говорит Фёдор. – Ты не думай, так легче, мне тоже поначалу было жалко.

– Ирка, не смей одна. – Даша, бросив свою ольху, подхватывает Иринину берёзу. – Дура ты, дура, все нормальные волокут молодняк, а ты решила надорваться?

Ирина старательно волочёт берёзу.

– Не надорвусь, я сильная. – Она говорит громко, чтобы её услышал Олег. Но Олег не слышит, на неё не смотрит – он кладёт ветки, утаптывает их, и глубокие ямы зацветают.

– Не так держишь. – Даша возвращается в лес, подходит к Геннадию, отбирает у него топор.

Геннадий смотрит, как Даша подрубает дерево, смотрит, как летят, падают её странные невесомые волосы.

– Умеешь, – говорит он неожиданно глухо.

Даша выпрямилась, скользнула взглядом по его лицу, сунула ему топор.

– Нет, не умею, – подтянула брюки и торопливо нырнула в осинник.

Стук топоров, шелест листвы по траве, общее дыхание, говор, смех… Словно ещё мчится наш общий грузовик, то замедляя, то убыстряя движение. В минуту передышки я одним взглядом вбираю в себя всех разом, вместе с молодым леском, травой, светом. Давно пора передохнуть, но творится сейчас с нами что-то такое, что нельзя обрубить, остановить, оборвать: мы тесно связаны друг с другом разнобойной, разноцветной зеленью леса, и нельзя это сейчас прервать. И я, как и ребята, снова ломаю пышные ветки, волоку их Олегу, возвращаюсь за новыми и всё время ощущаю на себе внимание ребят, как я сама всех их держу в фокусе своего взгляда…

Только когда все ямы и рытвины закиданы, мы валимся в траву, разбрасываем руки, закрываем глаза, застываем с глупыми улыбками. Дорога готова, не дорога – свежезелёная, слегка колышущаяся река.

Мне легко и грустно. Ну а этот день как понимать? Опять играем или в самом деле вместе?! И где разница между игрой и «настоящей» жизнью?

Даша сняла очки. В неё полился свет: голубой, фиолетовый, оранжевый. На минуту она ослепла, но свет нёс всё тот же покой и ту же радость, которые ей подарены вот уже вторые сутки!

Ирина склонилась над Дашей и собою закрыла небо. Даша улыбнулась, но ничего не сказала – вдруг пропадёт праздник света и красок, вершащийся в ней?

– Есть хочется.

– Сейчас бы в ванну!

– Под душ лучше!

– Шур, помнишь, я рассказывал: Киплинга…

– В реку бы с головой!

– Летят три крокодила…

Голоса не разрушали тихую благость.

– Вы думаете, Эйнштейн мог бы бесконечно выдавать гениальные идеи? – Голос Геннадия чуть хрипловат. – Здесь случай, момент.

Даша замотала головой, отстраняясь от Геннадия. Сегодня возвращается Коська. Коська взбунтовался, отказался ехать в Москву один. Это хорошо, что он возвращается. Коська свой парень, он единственный у неё теперь остался!

Мир расплывался, и Даше нравилось, как он дробится разными красками и соединяется шелестом голосов, травы, птиц, как цвета плывут один в другой: разнозелёные деревья не обозначаются по породам, а сливаются, словно звуки, в единый свободный мир, в котором легко дышится. И ребята рядом.

Вдруг хлынул дождь. И сразу залил рот, глаза, уши. Даша надела очки, но тут же ослепла. Попыталась вздохнуть – захлебнулась. И засмеялась. Ощупью, по плывущей траве, пошла на мой голос.

– Скорее в машину! Топоры не забудьте. Обувь!

Даша шла и никак не могла дойти. Остановилась, расставила ноги, раскинула руки, подставила лицо небу и так стояла. Её омывало, било по ладоням и лицу.

– Настоящий тропический.

– Вот тебе и душ!

– Я кеду потерял.

Даша плыла в зелёном море. Такой я часто вспоминаю её, с зажмуренными глазами, с улыбкой во всё лицо, с распахнутыми руками…

– Идём. – Крепко беру её за руку. Она мотает головой. Я мешаю ей. Она пытается вырваться, задержать себя в своей свободе от всего и от Глеба. Но машина гудит сквозь дождь, ребята кричат «Даша!». Крепче сжимаю мокрую руку. – Идём.

Даша вдруг припадает ко мне. Чувствую даже её очки в кармане брюк. Она ответно сдавливает мне руку и теперь сама тянет меня к машине:

– Вы совсем промокли.

Дома нас ждут Костя с мамой. Оказывается, вечер. Оказывается, мы целый день не ели. Но теперь мы сухие и сытые. Мы трогаем Костю, похлопываем по плечам и спине, радуемся, что он с нами. Мы зажгли свечу, хотя можем зажечь нашу мутную электрическую лампочку без абажура.

Встречаемся глазами, словами, просто болтаем, как болтают беспечные люди: о погоде, о том, как выправляли дорогу, о привычках и прошлогодней поездке на пароходе. Качается язык свечи то от одного, то от другого дыхания, то к одному, то к другому лицу, чтобы я, как прежде, могла разглядеть, могла понять, что прячется в каждом из них сегодня.

«Мы играем», – кричала Даша. Но сейчас это всё равно. Если в игре участвуют все, пусть игра состоится.

И я нечаянно говорю:

 
Выхожу один я на дорогу…
 

Ребята замолкают. Зачем это я? Всё испортила.

 
Сквозь туман кремнистый путь блестит, —
 

вдруг продолжает Костя.

 
Ночь темна, пустыня внемлет Богу,
И звезда с звездою говорит.
 

Даша пригнулась к коленям. Беззащитно, как тогда, во сне, лицо Геннадия. Глеб нечаянно положил на Шурину свою руку.

– «И звезда с звездою говорит», – повторяет Костя.

Из стороны в сторону, от дыхания к дыханию падает язык свечи.

И если даже никогда больше это не повторится, это было, это есть. Не игра. Мы вместе.

О рамы открытых окон ударяются мокрые ветки, сбрасывают влагу, а к нам через окна идёт свежесть.

 
О любви мне сладкий голос пел…
Надо мной, чтоб вечно зеленея,
Тёмный дуб склонялся и шумел.
 

Костя замолчал. Его мать всхлипнула.

И тут же Фёдор глухо начал:

 
Не дорого ценю я громкие слова,
От коих не одна кружится голова…
 

Не успел Фёдор произнести последние слова, Даша, как когда-то у костра, и снова для меня неожиданно, заиграла на гитаре и тихо, невыразительным голосом запела:

 
Я вас любил.
Любовь ещё, быть может,
В душе моей угасла не совсем…
Но пусть она вас больше не тревожит…
 

От дыхания к дыханию падает язык свечи, эстафетой передаётся от одного к другому желание поделиться с товарищем тем, что переполняет душу. Мы вместе.