Текст книги "Песок под ногами"

Автор книги: Татьяна Успенская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава третья

А воскресенье всё длится. За работу нам платят натурой. Сегодня привезли тушу телёнка, и мы разделываем мясо на кухне, в маленьком бревенчатом домике. Руки не слушаются. Ну и удружили нам колхозники! Телёнок смотрит на меня сквозь мутную плёнку. Я и так не люблю мяса, а после этого испытания и вовсе никогда не смогу есть. Лучше не думать ни о том, что телёнок ещё тёплый, ни о том, что ещё полчаса назад он бегал. Что делать, так уж устроена жизнь: мясо – основная еда, ребят надо хорошо кормить, они растут. Вот сварим побыстрее обед и отправимся на лодках: Ирина очень хотела. Поплывём из озера в озеро, и солнце будет простреливать нас сбоку. И лилий наберём. А сейчас надо приготовить обед. Протягиваю Глебу кусок, чтобы он положил на сковороду.

Глеб берёт его двумя пальцами, торопливо кладёт. Говорит жалобно:

– Не могу, телёнок смотрит на меня, – и, ссутулясь, уходит из кухни.

– Лопать небось не побрезгуешь! Цаца! – кричит ему вслед Олег. – Может, мне тоже не нравится? Мог бы потерпеть, раз дежуришь. – Пошуровав в плите кочергой, вытирает тряпкой руки, поправляет куски на шкварчащей громадной чугунной сковороде.

Бедный Глеб.

Олег отбирает у меня нож и срезает с туши телёнка мясо. У него получается легко, словно он делает самое приятное дело в жизни.

– Ну не могу, Олег. – В дверях Глеб, с тем же жалостливым выражением. – Хочешь, весь день буду мыть посуду?

– Иди гуляй! – Стоя на коленях, Олег величественно взмахивает ножом. – Мир без крови, розовенький, в цветочек. Цаца! – Он смеётся дребезжащим смехом.

Глеб исчезает.

– Зачем ты так? Довольно трудно привыкнуть к тому, что ради нашей сытости нужно убивать живые существа. Одно дело, когда человек не видит, из чего получается бифштекс, другое – вот тут, перед тобой, лежит только что убитый детёныш. Глеба вполне можно понять.

Олег накладывает мясо на вторую сковороду.

В моей юности жило главное слово «надо». Оно было богом, приказом, силой. «Надо» вопреки «хочу» и «могу». Даже если ничего «не надо», всё равно надо выдумать «надо». И я привыкла подчинять себя этому всемогущему «надо»! У них же главное – «не хочу», «не могу». Может, и надо знакомить их с жестокими сторонами жизни, как произошло это сейчас…

Сковороды плюются маслом. Огонь поджигает брызги, они вспыхивают ярко, бело.

– Отбивные небось любит? – Олег прикидывает, как лучше разделать телёнка. – За обе щёки уплетает!

Мне не по себе от его деловитости, и, закусив губу, иду к поленнице, за дровами. Свежие огурцы, растёртый молодой лист, талая вода – всем этим пахнут только что распиленные дрова!

Скорее в лодки и – поплывём по озёрам!..

На кухне – тревожный запах крови. Кинула в печь полено. Пламя примялось, но тут же со всех сторон, жадно впилось в полено.

– Кто не любит отбивные, а? – Олег смотрит на меня, а я смотрю в огонь. – Вы правы, легче не знать, каков путь к ним. – Его снисходительный голос становится злым. – Но ведь он – чистоплюй, нет, ханжа! Пусть помнит, все мы ходим по земле, едим мясо, а иногда заглядываем и в сортир. Что же делать, если надо?!

Мне стало неприятно, словно Олег оскорбил меня. Наверное, и меня считает чистоплюйкой: видит ведь, что даже есть при них стесняюсь… Но Олег и не думал обо мне. Разделал телёнка и аккуратно укладывает нарезанные куски в таз, напевает:

 
Сули-мули, сальвотики-дротики.
Скоро обед. Надо посолить суп и мясо.
 

* * *

Вечер душный. Даже в просторной комнате, с настежь распахнутыми окнами, не хватает воздуха. Олег, зажатый ребятами, перебирает струны гитары. Обычная вечерняя картина.

 
А в тайге по утрам туман,
Дым твоих сигарет.
Если хочешь сойти с ума,
Лучше способа нет…
 

– Смотрите! – Фёдор подводит меня к столу, сплошь устланному ещё мокрыми фотографиями. Прозрачно-зелёная ветка берёзы, гусеница на стебле, Даша смеётся.

Ребята тесно прижались друг к другу.

Как будто бы всё хорошо, почему же так тревожно? Из-за Глеба с Дашей, Дашиных слов или из-за мамы? Почему мне сейчас неприятен и чужд Олег? Чего-то я не понимаю в этом нашем воскресенье.

 
Если друг оказался вдруг
И не друг и не враг, а так… —
 

поёт Олег.

– Я хочу поговорить с вами. – Глеб смотрит за окно, и я не могу разглядеть его лица. О чём поговорить: о телёнке, о бессонной ночи?

За окном сумеречный лес. С войны боюсь темноты. Всё мне кажется, дерево не дерево…

– Я хочу жениться на Шуре, – говорит Глеб. – Ведь разрешают же в отдельных случаях?

Этого ещё не хватало нам сейчас! Сощурившись, Глеб вглядывается в темноту, в притаившийся врагом лес.

– Только как с мамой будет? Я один…

– Пить, – раздалось вдруг.

Мы обернулись.

Костя до самых губ натянул серое одеяло.

– Ты чего, Коська? – склонился над ним Глеб. – Что с тобой?

Когда это Костя улёгся? Почему я не заметила, что он заболел? Плавал он с нами на лодках или нет? Не заметила… Странное у Кости лицо с закрытыми глазами.

 
А я еду за туманом, за туманом,
За туманом и за запахом тайги… —
 

самозабвенно поёт Олег, и от его голоса стучит в голове.

Лоб горячий. Простуда? Отравление?

– Что болит у тебя, Костя? – спрашиваю растерянно.

Глеб губами коснулся Костиного лба.

– Что у тебя болит? – растерянно повторил за мной.

Костя молчит, а Олег поёт во весь голос.

– Ты говорить можешь?

– Да замолчи ты! – отчаянно и громко крикнул Костя. Открыл глаза, нашёл взглядом Дашу, снова закрыл. – Мне плохо, а вы орёте.

Глеб смотрит на него удивлённо.

– Что… голова, горло, живот? – допытываюсь я.

– Не знаю.

На простуду не похоже. Ни насморка, ни кашля.

Пошла к себе за градусником. Воспаление лёгких? Не похоже. Теплынь такая, где он мог простудиться?

Солнечный удар? Болела бы голова. Почему-то опухли губы…

Скорее померить температуру!

С трудом приподнявшись, Костя пытался губами поймать край стакана с водой, что держала Ирина. Его трясло. Лязгнули о стекло зубы. Он откинулся на подушку, натянул одеяло до глаз и уставился в потолок. Шура поправила одеяло. Издалека, от двери, встревоженно смотрела Даша.

– Что болит, а?

– Вот и погуляли в воскресенье…

– Ну и дохлятина! Это брюква его доконала!

– А ты задачку реши, сразу оклемаешься, – растерянно топтались вокруг ребята.

Градусник показал тридцать девять и восемь.

Какая духота!

– Врача надо.

– Нашёл время болеть!

– Мама, он спать хочет.

Если не простуда… отравление? Надорвался, таская вёдра с водой? Приступ аппендицита? А может, у него почки больные?

До больницы двадцать километров лесом! Напрямую до колхоза – лес, озёра и километр песка. Не менее двух часов…

– Мне страшно! – из-под одеяла глухо сказал Костя. – Вы слышите, страшно!

Я встретилась с насмешливым взглядом Геннадия.

– Ты чего это распускаешься? – тихо спросил Глеб.

Только спокойнее. Главное – не паниковать.

Ирина, стоя на коленях, с ложечки поила Костю чаем. Он взял у неё чашку, выпил залпом.

– Ещё! – Он жалобно смотрел на Дашу, прислонившуюся к косяку двери. – Ничего у меня не болит. Оборвалось что-то… в животе.

«Аппендицит!» – похолодела я.

– Даша! – позвал он, но Даша не пошевелилась, так и стояла возле двери. Тогда Костя начал дрожать. На глазах вспухали губы и веки. – Чего же вы все стоите? Мне очень страшно, слышите? – закричал он снова.

– Ты что это распускаешься… Держи себя в руках! – почти шёпотом снова забормотал Глеб, краснея. – Ты чего это… распускаешься? – повторил он хрипло.

До больницы – двадцать километров! И разве поймаешь вечером попутку… Забралась в глушь, дура.

– Ну, чего ноешь? – Даша подошла к нему, склонилась.

– Ты? – неожиданно Костя улыбнулся, легко вздохнул. И всхлипнул: – Не уходи, Даша…

Ирина снова принесла чай. Шура укутала Косте ноги.

При отравлении нужен чай, много чаю; при аппендиците горячий чай категорически запрещается.

– Тут и без меня целая спасательная команда. – Даша передёрнула плечами. – Подумаешь, температура. – Она пошла к двери, но уйти, видно, не решалась и, как раньше, прижалась к косяку.

До колхоза намного ближе, чем до больницы. Оттуда вызову «скорую» по телефону. За час наверняка обернусь.

– Цаца! – усмехнулся Олег. Он стоял в куртке, с фонарём в руках, готовый в путь. Рядом высился Фёдор.

Только спокойнее. Никакой паники.

– Дежурить по двое, остальным спать, – сказала я. – Чаю ни в коем случае нельзя.

– Мы с вами!

Ребята, на ходу надевая куртки, пошли за мной к двери.

– Послушайте, – рассердилась я, – толпой за врачом не ходят, это смешно. Олег и Фёдор занимаются ориентированием, это их, можно сказать, профессия, у них имеются карты, они хорошо знают местность, – торопливо объясняла я то, что все знали и без меня. – Мы быстро вернёмся. – Ирина растирала Косте руки. Геннадий, усмехаясь, смотрел на меня. – Лучше здесь позаботьтесь о Косте. Ему нельзя двигаться, нельзя чаю, ему лучше уснуть. И вам лучше лечь. Чем меньше суеты, тем лучше. – Говорила Глебу, а Глеб отворачивался от меня.

Костя вытянул шею, прислушиваясь, потому что я говорила тихо.

– Нет, не уходите! – закричал он тонко. – Я боюсь. Я умираю. Уми-ра-ю. – Он сидел серый, маленький и держался за живот.

Никак не могу попасть в рукав куртки. Упали завязанные в узел косы, и я безрезультатно пытаюсь скрутить их снова. Меня бьёт озноб.

Только спокойнее. Без паники.

– Возьми себя в руки, прошу тебя, – говорю Косте. – Скоро приедет врач, и всё будет хорошо, Внуши себе: ты здоров. Пожалуйста, прошу тебя. Самое главное – дождаться врача. – Я убеждала больше себя, чем Костю. Сунула ему в рот три таблетки валерьянки, погладила по горячему лбу. – Ну, потерпи.

Теперь Костя лежал безучастный.

Я кинулась к двери.

– Мама, не уходи! Мама, там темно.

Сперва и вправду темно. Слепо натыкаюсь на сосны, спотыкаюсь о корни, проваливаюсь в мох. Скорее к лодкам.

Олег преградил путь.

– Если так будем нестись, выдохнемся сразу. Надо беречь силы. Вон девчонки отстают.

– Какие девчонки?

Олег осветил Дашу с Шурой.

Кто разрешил им идти? Но не возвращать же их одних ночью!

– Ладно, иди впереди. – Я послушно пошла медленнее.

А если Костя и впрямь умрёт, пока мы тащимся еле-еле? Не надо думать об этом, надо добраться до врача.

Не так уж и темно в лесу. Вылезла бледная круглая луна. В её свете видны на соснах и седые клочья мха, и крупные чешуи коры.

Теперь Даша шла рядом, чуть обгоняя меня, готовая бежать весь путь бегом.

Сталкивая лодки в воду, взмахивая вёслами, слизывая ледяные струйки брызг, слушая монотонный шёпот Фёдора «Даша, слышишь», снова ступая по мягкому мху, я всё видела безучастное Костино лицо с вспухшими губами. До сих пор не знала, что Костя – мой самый любимый ребёнок.

– Да стойте же вы. Мы сбились, вы бежите в другую сторону. Говорил же, нельзя спешить. – В тусклом свете наполовину спрятавшейся луны Олег пытается определить, где мы находимся. – Туда! – Он идёт неторопливо, ровным шагом, а мы едва поспеваем за ним.

– Не волнуйтесь. Да бросьте вы… – Даша берёт меня под руку. – Что с ним может случиться за час? На войне люди в гораздо худшем состоянии без всякой помощи лежали по нескольку суток… Вот берите пример с Генки. Всегда спокойный. Весело живёт мальчик. На ровном месте не споткнётся. На каждого из нас у него припасено подробное досье. А вы что думали? Дело хорошо поставлено. Внешность там всякая и… делишки… кирпичик к кирпичику. А волноваться – кровь портить, всё нужно делать спокойненько, точненько. – Даша ещё что-то говорит, но я больше не слышу её. Звучит Костино «умираю».

Луна пропала, звёзды пропали. Только луч фонаря гуляет от сосны к сосне.

– Даша, послушай. – Фёдор идёт рядом, но Даша не реагирует, и он отстаёт.

Господи, сохрани Костю, спаси его, Господи! Да что же это? Завезла детей в глушь, романтики захотела, дура! Но ведь не в первый же раз, и никогда ничего плохого не случалось. Господи, пусть я потом всю жизнь буду несчастна, только спаси его, Господи!

– Скопытилась Шурка! – Даша бросила мою руку, пошла назад.

Шура привалилась к дереву, зажала косы у горла, дышит хлюпая. Сидела бы дома! Невольно Шура вызывает во мне раздражение, и ничего поделать с собой не могу.

Внезапно я озябла, зуб на зуб не попадает.

Шура, опираясь на Дашу, медленно пошла. Кто звал её? Сидела бы со своим Глебом! Из-за неё еле тащимся. Раздражение усиливало дрожь. Чем медленнее я двигалась, тем больше болел бок, тем оглушительнее в голове билось «умираю».

Да что же это? Не могу я тянуться едва-едва!

– Ура! – пронзительно закричал Олег. – Вот это да!

Я шагнула к нему и провалилась в песок. Попробовала вытащить ногу – песок забился в кед, и отяжелевшая нога снова провалилась. Так бывает во сне: надо бежать, а ноги не слушаются.

– Вот это по мне, вот это я понимаю! – расстреливая тьму лучом, узкой тенью скользил по песку Олег.

Как же мы ходили по этому песку раньше? Почему не проваливались?

Словно по заказу, выплывает луна и освещает бесконечный унылый простор. Олег размахивает связанными кедами. Разуваюсь и я и попадаю словно в колющийся снег. Надо бежать, иначе через ступни заледенит всё тело.

– Да нытик он! – догоняет меня Даша. – Подумаешь, температура! Невидаль! Может, у меня позавчера тоже было тридцать девять! Ну и что? Не развалилась же! Вот не думала никогда, что он такой!

Я вдруг увидела: в серой форме, маленький, нахохленный, Костя съёжился на последней парте – таким он был в первый день седьмого класса. Воробей и воробей. А когда я ждала его поддержки, он вдруг поддержал Глеба… Почему?

* * *

Костя – поздний ребёнок, родился у сорокалетних родителей. В три года научился читать; в пять сам составил таблицу умножения, и, если бы её ещё не было, это открытие увековечило бы Костино имя; в восемь лет он решал сложные задачи; в десять собрал радиоприёмник, а в двенадцать – стереопроигрыватель. Он родился специально для физико-математической школы. То, над чем другие сидят часами, Косте даётся сразу. Задача только пишется учителем на доске, а у Кости уже готово решение!

Когда Костя уходил спать, мама, папа и бабушка шептались на кухне:

– Наш мальчик будет великим математиком.

– Да, у него большое будущее.

– Ему надо дать настоящее домашнее образование, – говорила мама. – В школе ведь совсем не то.

– У них, я знаю, читают высшую математику, – пытался быть разумным папа. И тут же добавлял: – Впрочем, в классе тридцать человек, пока растолкуют одному… Знаешь, Катя, у меня есть знакомый профессор…

Бабушка с удовольствием поила профессора чаем, подкладывала ему пирожки. Подперев сухонькими кулачками подбородок, не мигая, слушала внука, отвечавшего на вопросы профессора.

– Боюсь, я не пригожусь вам, – после длинного и томительного для родителей часа сказал, наконец, профессор. – Им превосходно дают математику. А мальчик ваш…

Тут папа и мама увели профессора к себе, чтобы не испортить Костю. А Костя набросился на бабушкины пироги.

Единственным огорчением был Костин рост.

– Неужели он таким маленьким и останется? – сетовала мама. – Ведь пятнадцать уже исполнилось.

Папа усмехался:

– Я тоже маленький, а ты вот пошла за меня, Впрочем, – папа хитро поглядывал на неё, – большинство великих людей, Катя, были маленькими: Пушкин, Лермонтов, Эйнштейн… – Папа вдохновился. – Я ведь тоже не из последних, правда? Как-никак руковожу лабораторией. К тому же Костя у нас красивый.

– Реснички-то! – улыбалась бабушка. – Только родился, я сразу поняла: особенный он у нас! Встречаются реснички-то – верхние с нижними, прячут глазки.

– Ну вот что, отец, – сказала строго мама, расчёсывая на ночь свои длинные волосы, – математик должен знать язык, чтобы свободно читать международные журналы. А школа-то математическая! Нужно учителя брать. Давай, Коля, думай.

Бабушка попыталась защитить внука:

– Куда ещё лишние занятия? Некогда ему. Не ночью же заниматься.

– Поменьше будет болтаться с ребятами! – категорично отрезала мама. – Пусть бросит факультативы. Зачем ему, например, философия? Или древнерусская литература. Помешался он на этой литературе. Одни книжки, лекции дурацкие. А он мате-ма-тик.

Костя с радостью согласился заниматься английским, но только вместе с ребятами.

Он жил сияя. И сиял, бегая с одного факультатива на другой, а с факультативов на английский.

Мама сокрушалась:

– Нагрузка какая! Не спит ребёнок совсем.

Бабушка ежедневно пекла любимые Костины пироги с капустой. Папа успокаивал маму:

– Вспомни, Катя, мы тоже с тобой мало спали… И ничего.

* * *

Что же будет с ними, если Костя умрёт? И я заставила себя думать о Косте так, словно с ним ничего не случилось. В самом ли деле он так счастлив, как думают родители? В Торопе он вовсе не весел, наоборот, подавлен и мрачен.

Сегодня в лесу что-то пытался объяснить Даше, а Даша пошла от него прочь. Может быть, даже обидела его?

Но не от обиды же бывает тридцать девять и восемь.

– Он хлюпик, трус, размазня, – повторяет Даша назойливо, – вот уж не думала…

– А ты, Даша, жестокая, – вырывается у меня. – Очень жестокая. Не всегда человек может сам с собой справиться и вынужден просить помощи у людей.

Холод идёт изнутри, обволакивает всё тело. Сотнями ледяных обжигающих игл колется песок. Ноги проваливаются, вязнут, разъезжаются.

– Ну как, правда, отлично? – Олег идёт рядом, стрижёт фонарём холмы песка.

Теперь Даша впереди всех. И невольно я прибавляю шаг.

Что-то говорила Даша о Геннадии…

– Олег! – окликаю я. – Тебе нравится Геннадий? – вдруг вырывается вопрос, который не имеет права задать ученику педагог.

– Очень мил. – Олег замолкает. Приноравливается к моему кланяющемуся шагу, тоже начинает проваливаться. Наконец говорит медленно, взвешивая каждое слово: – Его лозунг, его кредо: «Жизнь одна, раскручивай её на полную катушку! Развлекайся любыми способами». Он любит производить эксперименты над живыми людьми. – Олег останавливается, словно удивляясь тому, что сказал, и резко добавляет: – Не для меня приятель. – И тут же бежит вперёд, размахивая кедами, почти не касаясь песка.

А я всё вязну. Оказывается, эти три года я проспала. В моих розовых снах ребята только и делают, что друг друга поддерживают под локотки, как бы кто не упал… В школе не новичок – слава богу, тринадцать лет! Вроде умею разбираться в людях. Когда же это я ослепла? Кого ни коснусь сегодня – сплошные открытия. Если честно, и мне не нравится Геннадий, а почему не нравится, я не разрешала себе задуматься: учитель не имеет права не любить ученика.

– Даша! – крикнул Фёдор. Мы разом обернулись. – Пять минут перекура!

Словно только этого и ждали – повалились в песок.

Неожиданно мне в глаза бьёт свет.

– Извините, я нечаянно, – усмехнулся Олег.

– Презираю… – упрямо, скрипучим голосом повторяет Даша. – Сам болтал: не надо своё страдание другим навязывать. Никто за язык не тянул. Надо отвечать за свои слова.

– А если он умрёт? – Шура встала. – Всё бывает, к сожалению. Вот у нас один знакомый, тридцати пяти лет, никогда ничем не болел, лёг спать, как полагается, вечером, а утром не проснулся. – Шура говорила звонко, нестрашно и тихонько качалась из стороны в сторону – неправдоподобно тоненькая на бледном фоне песка.

Я тоже встала, еле-еле, с трудом. Ноги – онемевшие, подгибаются.

– Не умрёт, я знаю, – громко, словно глухим, говорит Даша, не дожидаясь нас, идёт вперёд. – Я не верю в судьбу. Всё всегда зависит от самого себя.

– Ты сегодня всех судишь: Костю, Геннадия, – не выдерживаю я. – И что с тобой вообще случилось в Торопе? Ты жестокая.

Даша не оборачивается ко мне, насвистывает. И вдруг сердито отрубает:

– От таких, как Геннадий, нужно бежать как можно дальше, чтобы не испачкаться.

– Ну а я что говорил? – смеётся Олег.

Смотрю в небо: скоро ли рассвет; вместо него ледяными песчинками проступили новые звёзды. Еле бреду.

«Не судите – да и не судимы будете», – часто повторяла мама. Как дальше будет жить Даша, если Костя не дождётся врача? А я как буду жить?

Ноги несут сами.

– Чего ты такая злая сегодня? Все тебе плохие? – Шура не может спрятать от нас своего возбуждения! Лучше бы она помолчала.

Надо сказать Даше, что есть мгновения, когда беспомощен самый сильный. Не надо. Она сама знает. Даше сегодня плохо. А злая она… нет, не злая. Пошла же за врачом для Кости! Это она на себя сердится, что ослабла. Ноги несут…

И опять звёзды исчезают – одна за другой. И опять небо тускло, как эта ночь.

У меня была мама. Она погибла. У меня был пёс – сенбернар Джан. Его убили. Не всегда и не всё зависит от самого себя.

Далеко, в Москве, за целую жизнь от меня, живёт мой муж. Всё у него по линеечкам, всё заранее распланировано. Интересно, о нас с Рыжиком он тоже думает в определённые минуты дня? А как же быть вот с этой ночью?

– В темноте и помереть можно. – Даша забирает узкой ладошкой мою руку. – Потерпите, скоро дойдём, отдохнём в избе, постоим на деревянном полу.

Даша ещё не знает – не всё зависит от себя самого. И по линеечкам жить нельзя. Песок вот… кругом. Он незыблем. И сосны незыблемы. Песок и сосны незыблемы. Даша ещё не знает.

Костя идёт от сцены с грамотой. Первое место на математической олимпиаде – не шутка! А он неуверенно улыбается. Господи, пожалей, спаси его! Вдруг это гнойный аппендицит и мы не успеем? Господи!

Между нами проскочил луч, выхватил куст, радостно заметался по нему. Мы рванулись к кусту. Но луч свернул в сторону, снова уткнулся в песок.

Теперь я тяну Дашу за собой: падая, вставая, не чувствуя себя, лишь видя безучастное Костино лицо. И вдруг падаю. Пытаюсь шагнуть, снова рушусь коленями в песок. Даша буквально выволакивает меня. Рывком кидаю себя вперёд и снова я тяну Дашу. Мы боимся разжать руки. Ни луны, ни звёзд, мёртвое пространство вверху и внизу, единственная жизнь – луч света и узкая ладонь девочки. Отдаляется, приближается Костино безучастное лицо. Скорее!

За Дашу тоже отвечаю я. Имела ли право разрешить ей идти со мной ночью? Ещё рывок, ещё. Потерпи, Даша. Мы дойдём.

– Коська – трус, – сердится Даша. – Ишь ты, «умираю»!

По песку – как зайцы – смех. Кто это смеётся? Шура? Почему Шура смеётся, ведь Костя болен, а Даше плохо. Поворачиваюсь к ней, и она тычется в меня горячим лицом, дышит, как больной пёс. Соединяю её – замёрзшую и Дашину – горячую руки и по лучу выскакиваю на траву. Деревня.

Мы обуваемся и между молодыми деревьями идём в прикрытую тишиной, без огонька, деревню. Неожиданно Олег снова светит мне в лицо. Так мог сделать Геннадий. Радость от того, что мы дошли, пропадает.

– Извините, я нечаянно.

Фёдор и Даша взбегают по ступенькам избы, возле которой застыл грузовик. Неужели нам повезло и этот грузовик прямо сейчас доставит к Косте врача?

Даша стучит в дверь. Услышав шаги, волнуясь просит:

– Нам срочно нужен врач и шофёр. У вас грузовик. Пожалуйста. – Даша пытается говорить тихо, но её голос разносится далеко по спящей деревне.

– Идите к бесу. Ходют тут всякие. Мой-то пьяный лежит. Какой врач? Праздник тут у нас…

– Паскуда! – Олег шаркает светом по двери.

А «паскуда» вдруг высовывается. Простоволосая, с торчащими в разные стороны волосами, с сильно открытой грудью, она – разморённая, прямо из постели. Неприязненно оглядывает нас.

– Ты огонь-то прикрой, не фулюгань тут. Эвон фельшер живёт, – почему-то смягчается и неопределённо машет рукой, – на краю деревни, с километр пройтить. А то мой-то пьяный лежит.

Женщина уходит в дом. Олегов свет беспомощно шарит по крепкой коричневой двери. Гремит засов. Сейчас уляжется спокойно в свою тёплую постель. Что же это? Шли, шли, бежали…

Но тут выплывает луна.

Стучу в дверь. Злой голос кричит:

– Не фулюгань. Всё равно не открою.

– Где живёт председатель? – спрашиваю я.

Деревня вымерла. Жива под луной лишь угрястая, в рытвинах дорога.

Горят ноги в шерстяных носках, кружится голова.

– Олег и Федя, бегите к фельдшеру. Будем стучать в каждую избу, пока не найдём председателя. Встретимся здесь, у грузовика.

– Василь, а Василь, – раздаётся плачущий голос. К нам быстро катится белое пятно. Олег устремляет свой луч навстречу – это старуха с большим носом, обрамлённая пронзительно белым платком. На ней длинная юбка, фартук с рюшками. Бабка обхватила плечи, словно спасаясь от холода.

– Старорежимная старуха, гляди, Даша, – шепчет Шура, прижимается к Даше.

Старуха фонаря не испугалась, наоборот, заспешила деловито навстречу, словно у неё появилась цель.

– Всё, полуношники, ходите? Спать не даёте. Там гармонили с час, поди, теперь сюда приблудились. Василя мово не видели?

На мгновение ночь со смещёнными предметами, с тихими, вроде тоже пьяными собаками, с рюшками на фартуке, с Шуриной задыхающейся слабостью и радостью заслонила Костю.

– Мы не гармонили, бабушка, – кричит Шура, – мы ищем врача. – Она кричит громко и не страшно. – Мальчик у нас заболел.

Мне кажется, старуха не слышит Шуру.

– Ишь, не нашенские, а я и не углядела. Ты чья будешь? Шибко молоденькая.

Только теперь я поняла, что и бабка пьяная. В луче света налито навис над губой нос.

– Нам нужен врач! – теперь кричу я. – Где фельдшер живёт? И председатель?

– И-их, девчонки не спят!

Холодно как в этой деревне, холодно на земле ночью! Вот люди и придумали – спать, одеяла придумали.

– Вра-ач где живёт? – кричу я. – Врач?

– Аль заболел кто? – наконец поняла бабка. – Врача у нас нетути. Фельшер есть, фельшерица. Это туда надо иттить, второй дом от конца улицы. – Бабка обрадовалась, замахала руками, застрочила.

Олег с Фёдором побежали. Луч фонарика мечется из стороны в сторону, высвечивая то серый сарай, то фуражку, забытую на ветке, то спокойное дерево, то голубую стенку дома.

– Как спутался он со своей-то, так и жену и детей забросил. Это мой-то Василь! – Бабка говорила громко и радостно, будто сильно намолчалась, а во мне её голос отдавался эхом. Пусть хоть фельдшер посмотрит Костю, пока вызовем из больницы врача. Грузовик есть, шофёра бы найти!

– Где председатель живёт?

Едва сдерживаю раздражение.

– А та его приголубит, губы-то утрёт, он у меня губастый. Глаза пригладит. Чтой-то мне с невесткой делать? Ась?

– Где живёт председатель? – кричу я.

– Отвечает кто за все безобразия? Мать отвечает. Ась?

– А вы бы сходили, бабушка, к той, другой, – мягко говорит Шурка.

– Остановись. – Я вцепилась в бабкины плечи. – Где председатель живёт? Где ваше правление? Мне нужен телефон.

А бабка из моих рук тянется к Шурке:

– И, милая, у любушки-то его я была. Нету их. Иссякли.

Отпускаю бесполезную бабку, иду к ближней избе.

– Не туда-а, – запела бабка мне в спину. – Эвон розовая-а. Спит твой председатель, не добудишься! – Я побежала не оглядываясь. – А что старухе надо? – кричала старуха. – Слушать надо старуху. Неприветливая какая, молода-ая ишшо.

Распахнув калитку, столкнулась с собакой. Она чуть отскочила и заворчала. Сытая собака. Я шагнула к ней навстречу. Подняв морду, собака разглядывала меня и взлаивала. Тогда обеими руками я стала гладить её мягкое ухо.

– Ну, ну, тише!

Собака, дружелюбно потявкивая, попятилась от меня задом, но всё равно тянулась ухом к моим рукам. Так и дошли до крыльца.

Я постучала, долго не открывали. Чтобы согреться и успокоиться хоть немного, стала думать о муже.

* * *

…Когда стучали в дверь нашего дома, он шёл открывать. Когда становилось холодно, он набрасывал на мои плечи шаль. Он доставал билеты в театр, путёвки в санатории, билеты на поезда, он покупал картошку.

А я взяла и зачем-то стала учительницей. Сама по себе. Читала лекции, придумывала вечера, поездки.

Он сердился сначала, а потом смирился. Только реже смотрит на меня и никогда теперь не закрывает своими ладонями моё лицо от яркого света.

Прошло много лет. Теперь, когда стучатся в наш дом, иду открывать я.

Зачем стала учительницей?

Я не знала тогда, что придётся отвечать за чужую жизнь.

Вверх-вниз. Снова летят качели. Только я в них одна.

Задержись ещё на минуту, улыбнись, отвечай за меня! Отвечай за Костю. Спаси Костю. И меня Я застучала изо всей силы.

* * *

За дверью, наконец, завозились – слишком громко я стучала.

– Фельдшерица испугалась, – окликнул меня от калитки Олег, в его голосе слышалась растерянность. – Нашей машины, говорит, нет, а с вами через песок и лес ночью, говорит, не пойду, мало ли кто вы…

– А я, голубонька, одобряю сыночка, – перебила Олега старуха. Теперь не плаксивый, кухонный голос её визгливо рвал тишину. – Мужика холить надо. А она, жена тоись, всё криком да злобостью.

Дверь распахнулась. Председатель застёгивал штаны и суетливо прикрылся, увидев меня. Был он какой-то опустившийся, худой, штаны, наверное, без ремня не держатся, и я испугалась: вдруг он не сможет добиться врача?

– Что случилось? Заходи.

Жалость к нему, совсем чужому человеку, к бабке в белом платке, даже к фельдшерице и «паскуде», пославшей нас к бесу, жалость, смешанная с презрением к слабости человеческой и равнодушию, перехватила дыхание – я неподвижно стояла в дверях.

– Что стряслось? – председатель, освещённый яркой лампочкой, подбадривающе улыбнулся. – С детьми что? Ну?

Я, наконец, шагнула в душные, пахнущие квасом и рыбой сени.

…А потом мы возвращались. Полчаса, проведённые в деревне, показались мне вечностью. Врач будет только через два часа!

Деревня провожала нас тишиной. Только тревожно суетились листья: Костя, Костя. Существовал на свете один лишь Костя, самый любимый мой ученик. Жив – не жив. А если гнойный? Ноги подкашивались.

Как-то невероятно быстро проскочили песок. В ноздри ударил сосновый настой. Живые, вечные, без живота, деревья.

Шло утро, звёзды светлели и на глазах наших, как бы отдавая свой свет, худели. Было очень холодно. Споткнулась, чуть не упала. Остановились все.

Всегда любила задерживать, останавливать мгновение, наслаждаясь им, даже если шёл дождь или снег, даже если я болела. А сейчас молила: пусть скорее пролетят два часа, пусть врач спасёт Костю. И ничего больше не надо: ни отдыха, ни улыбки мужа.

Изголодавшиеся комары, едва мы шагнули в лодки, впились в шею, лицо, руки. Я слабо отмахивалась. До сегодняшней ночи холод и комары были несовместимы.

Да что же мы так медленно движемся? Почему это Фёдор так торжественно взмахивает вёслами? Зачем Олег держит над головой фонарик, свет которого уже умер: идёт утро, серенькое, промозглое, но всё же утро? Зачем девчонки жгут спички? И откуда у них спички?

Нас ждали. Пока тащили лодки баграми, помогали вылезти, я пыталась поймать чей-нибудь взгляд.

– Как Костя? – наконец выдавила из себя.

Даша исподлобья смотрела на Глеба. Шура смотрела на Глеба сияя.

– Как Костя?!

Занятые лодками, они молчат. Не могу разглядеть их лиц.

– Почему не отвечаете? Он жив?

Глеб смотрел на Шуру.

– Сладко спит, – сказал наконец. – Без температуры, озноба и болей.

Я бессильно опустилась на острый нос лодки. Мелко дрожали ноги. Обошлось. Как всё просто. Я засмеялась.

– Да не волнуйтесь вы так. – Глеб помог мне встать, повёл к дому. – Ну, перегрелся на солнце, ну может, воды сырой напился. Мало ли что бывает. Уж и поболеть нельзя.