Текст книги "Шаман"
Автор книги: Татьяна Успенская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)
Кеша всколыхнулся, только когда увидел, что Зойка начала раздеваться, небрежно махнул рукой:
– Не сымай. Я напился вчера вусмерть, нужно войти в форму.
Зойка поспешно натянула платье обратно.
– А ты и знаешь одно: кирять, будто нету у тебя больше дел, – с обидой сказала она. – Говорил, живёшь ради больных. Где уж тут! Они, небось, сидят, дожидаются тебя, а ты тута дрыхнешь! – Она насмешливо скривилась, но сразу же её лицо стало жалким. – Небось, и не вспомнил по сю минуту про Зойку, пока ездил там по своим европам да заливал глаза. Не подумал, что Зойке кой-чего надо?! Ты хоть знаешь, как я живу? Всё жду тебя и жду с утра до вечера. На работу, с работы и – жду. Что я, неживая, что ли? Другие на танцы ходят, а я сиднем дома. Девчонки надо мной смеются: «Чего хвасталась, что жених у тебя больно хороший? Наши вон при нас, а твой где шляется?» Ну вот ты мне скажи, горе моё, долго я буду состоять при жизни ни девкой, ни бабой? Уже пять лет ходишь… ты испортил меня, ты!
Как только Кеша коснулся подушки, спать расхотелось, зато тело, уставшее от жёсткого пола, сладко заныло, расправляясь и нежась в мягкости перины.
– Я тебе, Зойка, не раз говорил: иди к кому хочешь, спи с кем хочешь, выходи за кого хочешь, меня не жди. Мне что? Я пришёл и ушёл, я для тебя без значения. Все люди вылезают из одной грибницы, у всех всё как надо приделано, вот ты и не сомневайся, иди к кому хочешь. А я приду или не приду, кто меня знает? Сам не знаю. Чего ж меня дожидаться? Я тебя в оковы не заковывал и тебе ничего не обещал. – Кеша закурил, кинул сигареты со спичками на пол, стал смотреть на Зойку. Зойка сидела у него в ногах и вся тянулась к нему. Он словно не замечал. – Ты, Зойка, ничего себе, лицо у тебя – подходящее, что нос, что глаза возьми. Всё, как у людей, и вся ты – в норме. Только я, Зойка, – никому не предназначенный, и ты не рассчитывай на меня. У меня, Зойка, сто таких, как ты, и никого нет у меня. А сегодня, Зойка, мне надо лечиться сном.
– Значит, у тебя сто таких, как я! – запричитала Зойка, вцепившись в свои крашеные, подвитые химией кудельки. – Сто?!
– Дура ты, Зойка! – лениво вздохнул Кеша. – Дура и есть. Кто ко мне придёт, тот и хорош. Я никуда не хожу. Моё время ого как ценится! Даже к больным хожу редко, только к особо важным. Недавно я был у одного… доктора наук. Квартира – не нашим чета, в старом купеческом доме, богатая. Ну, меня прежде всего хотели усадить за стол, а зачем я буду пить, не посмотрев больного? Посмотрел я его. Долго смотрел. Он прямо влюбился в меня. «У вас, – говорит, – Иннокентий Михайлович, глаза особенные, они человека, как рентгеном, видят». Дочка у него не чета тебе. Ножки и всё такое у неё – во! Одета, как с картинки, и вся она такая… Привела меня к себе в комнату, поедом ест своими глазищами, ну совсем, как ты, тает. Я сказал ей про папашу всё как есть, одну правду. Она побелела лицом. «Я, Иннокентий Михайлович, не пожалею для папы ничего, – говорит. – Только вы спасите его. А то моего папу затребовали в Москву, и нам скоро нужно ехать. Только вы, Иннокентий Михайлович, можете спасти. Помогите!» Ну, чего лупишь на меня глазищи? Она точно так и сказала: «Только вы один можете…» – Кеша потянулся, зевнул, спросил лениво: – А ты чего не на работе?
– У меня вторая смена, – едва слышно выдавила Зойка. Она смотрела на него исподлобья, не скрывая своего отчаяния, которое было и в печально повисших кудельках, и в сильно подкрашенных ресницах, и в полуоткрытых губах.
– А вчера у нас такие были две крали! Одна – бурятка, держит первое место по спортивной гимнастике, не как-нибудь, а вторая – литовка, она приехала к нам по обмену опытом. Год назад мы к ним ездили, теперь они – к нам. Обе лезут ко мне. Мне перед начальником неудобно. Я шепчу: мол, иди поцелуй дяденьку Жору.
– Которой шепчешь-то? – глухо спросила Зойка.
– Литовке шепчу… Бурятка мне самому показалась. Поёт она хорошо, как начнёт тянуть… все кишки она мне промыла своим вытьём. Очень я люблю, когда поют. А ещё она маленькая такая, совсем как дитё. Села ко мне на колени, обняла и даже не шевелится. Потом я дрессировал её. Она хочет подойти ко мне, а я не подпускаю её взглядом, она на месте так и застывает. Чуть отвлекусь, она вроде и шагнёт, ан нет, я опять поставлю её на дистанцию. Потом приказал раздеться и лечь. Тут Жорка лезет со своей рожей. Ему скушно, видите ли, хочет выпить. Ну, а я всё по порядку. Сперва девочка, потом пить. Выгнал я Жорку. – Кеша куражился. И был зол на себя за это – помимо него лилась из него вся эта ахинея. Рождало её меленькое, не подвластное ему, не знакомое ему прежде желание обидеть Зойку, чтоб Зойке, как и ему, стало скверно. Перегаром пропахло нутро, больно сжалась башка, затяжелели руки и ноги. – Моя девочка лежит смирно, ждёт, только глаза блестят. Светя тушить не люблю. Подошёл к ней, смотрю на неё. Она было прикрылась, я приказал снять тряпки. «Ну скоро ты?» – снова влез Жорка. Я и пошёл к нему.
Только тут Кеша увидел, что Зойка плачет. Она вздрагивала, и её кудельки тоже вздрагивали. Она зажала лицо руками, а слёзы текли между пальцами.
– Не плачь, Зойка, дура ты дура. Я из-за тебя расхотел спать. Ну, валяй, раздевайся.
Зойка отняла руки от лица, по нему текли грязные дорожки – разъехалась тушь с ресниц.
– Я сейчас. – Она вскочила, побежала из комнаты. Через минуту вернулась – красная, блестящая, видно, здорово натёрла себе щёки. Топорщились вокруг глаз рыжие реснички, рот был полуоткрыт. С коротким стоном она припала к нему, стараясь вдохнуть, впить его дыхание, и, по всему, был ей сладок запах перегара, и сладки укусы, и сладки его жёсткие руки. – Ты был с ней вчера? – потом спросила она.
Кеша лениво улыбнулся:
– Нет же, говорю, мы с Жоркой напились, и я забыл о ней. Я даже не знаю, когда она ушла. Я проснулся на полу. Теперь вали, Зойка, убирайся то есть, я буду спать.
2
Он вернулся домой через два дня.
– Нинка! – позвал.
Ему никто не ответил. Заглянул в кухню. Никого. В материну комнату. Никого. Прошёл к себе в кабинет. В глаза сразу бросился голубой конверт. Конверт был точно такой же, в котором преподнёс ему деньги полковник.
«Неужели снова прислал?» – подумал Кеша, но сразу увидел крупные Нинины слова.
Не сразу понял, ещё раз прочитал. Уехала? Он зло сплюнул. Может, написала подробнее? Раскрыл конверт, достал деньги. Нинка оставила сто рублей – четыре бумажки по двадцать пять.
– Чёрт с ней! – сказал Кеша вслух и вдруг опустился в кресло, в котором сидели его больные. – Как же так, взяла и уехала?
Около ножки кресла – скомканная записка.
«Таёжник! К Нине отнесись, как ко мне, она мне сестра, а может, и просто моя половина. Помоги ей, сбереги её!»
Он снова скомкал записку, не дочитав.
Очень захотелось курить, но руки вяло лежали на коленях.
Это когда же она успела?
В раскрытую дверь кабинета был виден стол, угол зелёной тахты. Серый, промозглый дождь, уже два дня сеявший с неба, проник сыростью в дом, присыпал вещи. Нинка любила сидеть в кресле. Кресла отсюда не видно. Может быть, он не заметил, а она сидит там? Вскочил, побежал в комнату. Кресло было пусто. Глубокая ямка образовалась в сиденье. Старое кресло. Давно хотел выбросить его.
Кеша прошёл в материну комнату, на кухню. Даже в уборную заглянул. Квартира была чиста и пуста. Вернулся в кабинет, закурил. Сел в Нинкино кресло, жадно вдохнул дым. Дым был горький. И всё равно вдыхал, раз за разом, беспрерывно.
Ничего не сказала, уехала, и всё. Ну и чёрт с ней! Жил без неё прекрасно и ещё сто лет проживёт.
Но то, что Нинка уехала без спроса, без его разрешения, то, что она сама решила уехать, а не он её отпустил, обескураживало. Разве у него нет больше власти над людьми? Ему казалось, Нинка бросится за него в огонь. Служить хотела ему. Ну и чёрт с ней.
Снова пошёл в кабинет, взял в руки конверт с её почерком. «Приходила Витина мать…» Выбросил сигарету, стал собираться. Принял душ, сменил рубашку, взял из холодильника Витино лекарство.
Дождь спадал с неба беспрерывно, мелкий, назойливый; морось проникала за воротник, жгла шею холодом – совсем осенний, неизбывный дождь.
Взяла и уехала. После себя оставила дождь.
Дверь в квартиру заперта. Сколько раз Кеша приходил сюда, всегда была открыта. Не успевал войти, раздавался Витин крик: «Дядя Кеша пришёл!», и старик семенил к нему навстречу, протягивал руки: «Наконец-то, батенька!»
Кеша нажал звонок, звонок не зазвонил. Пришлось постучать. Стук получился слабым, не стук, какое-то шуршание. Ему не открыли. Как же это получается: он сам пришёл и торчит на лестнице! Это всё Нинка. Она велела идти. Распорядительница. A его вовсе и не ждут. Он застучал что было силы, приговаривая: «Посмела, посмела, посмела ослушаться». И снова стояло в ответ молчание.
Его охватила злоба, необъяснимая, неуправляемая, такая, когда он может перебить все стёкла и проломить все двери, злоба к Вите, к его матери, а больше всего – к Нинке. Кеша замолотил в дверь ногами. Он бил дверь, как бьют, убивая, врага.
За дверью стояло молчание.
Ярость сменилась вялостью. Кеша опустился на ступеньку, уронил голову в колени. Хотелось курить, но он забыл сигареты. Сидел, не в силах пошевелиться, от ощущения беспомощности и злости снова налилась тяжестью голова.
Уехала. Взяла и уехала, словно он – это не он, а какой-нибудь обыкновенный мужик, от которого сам Бог велит уехать. Как она посмела!
Оторвать от колен голову, встать, спуститься по одному лестничному пролёту немыслимо трудно. И сидеть очень неудобно, хочется лечь, расправив руки и ноги.
– Вы что здесь хулиганите? – Срывающийся, чуть не визгливый женский голос обрушился на него. – Напился и ломится в квартиру.
Хотел спросить, откуда она знает, что он ломится, но оторвать голову от колен не смог.
– Я кому говорю, убирайтесь отсюда. Иначе позову милицию. Вы слышите? А ну, вставайте! – Видимо, женщина немного успокоилась, потому что её голос уже не дрожал и не срывался, она говорила теперь медленнее и смелее. – Не стыдно вам? Напились до бесчувствия. Вы, может, перепутали квартиру?
«Молодой голос», – привычно отметил Кеша. Поднял себя внутренним броском, впился в женщину взглядом. Она отступила.
«Кто вы? Что вам здесь надо?» – хотела спросить, вместо этого пролепетала:
– Простите.
Есть ещё в нём сила: женщина попятилась к своей двери, прижалась к ней спиной, беспомощно смотрела на Кешу.
– Просите прийти, а сами запираете двери.
– Это вы? Иннокентий Михайлович? – просияла женщина. – Это вы лечили Витеньку два года? Не видела вас ни разу. Папа хотел, чтобы я работала и училась, я была ж занята… Папа обожал вас. Вы спасли Витю. Он так ждёт вас! – Женщина пыталась открыть дверь, а ключ не попадал в замок. – Мы решили запираться, страшно. Я целый день на работе, Витя один, не сумеет защитить себя. Около него телефон. Он испугался стука и вызвал меня. Я работаю недалеко.
– Давайте я открою, – сказал Кеша.
Наконец они вошли в квартиру.
– Мама, это ты? – еле слышно спросил Витя.
– Дождались, Витенька, пришёл дядя Кеша. Сам дядя Кеша.
Женщина носилась по квартире, засовывала куда попало тряпки, задвигала стулья, утаскивала в кухню грязную посуду.
– Вы простите, Иннокентий Михайлович, я утром не успеваю убраться. Вечерами мы с Витей учим уроки. Совсем мало свободного времени. Только в обеденный перерыв я могу прихватить лишних полчасика. Так любезны учителя, приходят заниматься с Витенькой. В перерыв я впускаю их. Сама уберусь тут и снова – на работу.
– Дядя Кеша! – задохнулся Витя, замолчал. Заговорил спокойно: – Я не сомневался в вас. Я знал, что вы не способны бросить в беде. Я скоро буду учиться в настоящей школе, ведь правда, дядя Кеша? – снова сорвался Витя на детский вопль.
Кеша подошёл к мальчику. Витя очень осунулся, побледнел с тех пор, как они виделись в последний раз, но Кеша не мог разглядеть его хорошо, потому что вместо Витиного лица он видел Нинкино.
– Вы не сомневайтесь, дядя Кеша, я беспрекословно буду слушаться вас. Мама совсем выбивается из сил. Как вы понимаете, я должен поскорее выздороветь.
– У вас очень темно, – сказал Кеша. – Зажгите свет. – На Витину мать Кеша больше не смотрел. Он чувствовал: она стоит за спиной, готовая выполнить любое его приказание. – Сосредоточься, освободись от всего лишнего, – сказал Вите обычные первые слова. – Об уроках не думай, о дедушке не думай. Думай о своей силе. Ты можешь всё. В тебе скрыт источник энергии. Сейчас ты обратишь всю энергию, всю свою внутреннюю силу против болезни. Слышишь, Витя? – Кеша не обернулся к Витиной матери, протянул ей бутылку с лекарством, сказал: – Отлейте две столовые ложки, принесите.
За окном – дождь. Мелкий, осенний. Даже не верится, что все дни, что Нинка была здесь, солнце жило с утра до вечера. Нинка увезла солнце.
Привычным движением Кеша взял мальчика за руки, нашёл пульс в одной руке, другая осталась самостоятельной, не далась Кеше. Пульс правой руки был стремительный, глушил Кешу и не передавал гула Витиной жизни. Сильнее Кеша сжал тонкое запястье. Снова лишь внешний стук сердца, без тайной жизни крови, без её внутреннего течения и смысла. Кеша понял, что он оглох. Страх облепил тело и лицо липкой испариной.
– Вот, – женщина протянула рюмку с лекарством.
Кеша зло отбросил Витины руки.
– Пей, – приказал Вите.
Приказал себе: «Освободись! Не думай о дуре-бабе. Всё в порядке. Ты, как прежде, всемогущ!»
Но голову сжимал жёсткий обруч.
«Ерунда! – ерепенился Кеша. – Я всё могу!»
Уверенно, резко, со злой силой сдавил податливые Витины руки. И снова не произошло соединения с Витей.
Всегда так естественно, само собой совершалось сцепление двух организмов: здорового, сильного – Кешиного и напряжённого, напуганного, больного – пациента! Сразу в Кешу проникала чужая жизнь, он начинал слышать кровь больного: её голос, её дыхание. Она гудела в Кеше. По участкам, поражённым болезнью, кровь проходила трудно, задерживалась у неожиданной преграды, толкалась в Кешу бедой. Яркий свет в мозгу обозначал здоровые органы больного, тьма и внезапная остановка открывали болезнь. Кеша видел печень, изрытую алкоголем, сморщенные почки, заблокированный позвоночник…
С самого детства в нём эта сила. Необъяснимое счастливое забытьё в чужой беде. Радость чужой болезни. Кеша, как пьяница – рюмки, ждал этой связи с больным – своего прозрения. Только в эту минуту он был невесом, его не было вовсе, было лишь открытие новой тайны. Именно в эту минуту в нём рождалась энергия – весь солнечный свет сосредотачивался в нём одном и щедрым потоком из него переливался в больного. Кеша видел, как этот живительный свет подступает к больному органу и либо проваливается, как в омут, в чёрную гниль, растворяясь там, либо пробивает больные клетки и очищает их. Нужно пробить, обязательно нужно пробить болезнь. Но для этого он, Кеша, должен перестать ощущать себя, должен забыть Нинку.
Дед вёл его по утреннему лугу. Кеша подпрыгивал, пытаясь вырваться из объятий росной ледяной травы. Короткая рубашка не защищала – Кеша словно в ледяной воде шёл.
– В тебе – зелёный цвет, в тебе – рассвет, в тебе – роса, в тебе – сила, – твердил дед.
Куда вёл его дед на грани ночи и дня, зачем, Кеша не помнит. Помнит беспредельный луг с травой его роста, воду реки, у которой стояли с дедом, полумесяц рождающегося солнца со свечением неба над ним, ледяное пробуждение природы к дню – мокрой травой и мурашками тела, дедовское бормотание: «В тебе нету зависти, в тебе нету жадности, в тебе нету злобы, в тебе нету тебя, есть вода, снег, птица, свобода – сила».
В четыре года дед перестал водить по лугу. «Коль в почву бросил зерно, взойдёт колос, коль – в камень, пропало время».
Сидя сейчас на стуле перед Витей, всеми силами Кеша старался вызвать к себе деда, но дед не шёл к нему. Дед умер в Кеше. Глухота давила уши, в Кеше толчками бродила злоба: «Посмела уехать. Посмела». Кругами расходились волны злобы, заливая Витю и весь мир.
Не может он из-за Нинки утерять силу, ниспосланную ему свыше. Эта сила в нём навсегда, он уверен. Сейчас он выкинет из себя Нинку и поймёт, почему снова отказали мальчику ноги.
Судорожно ловил Кеша Витин пульс. Но пальцы напрасно перебирали жилочки, сухожилия, косточки – пульс был стуком, и всё.
– Витя! – воскликнул в отчаянии Кеша, сердито вперился в него.
Но в Витиных глазах светилось такое острое желание выздороветь, Витя так, весь целиком, был отдан ему, что Кеша прикусил губу.
В чём же дело? Почему он отражается от Витиных глаз? Почему не может проникнуть за ярко-синюю радужку, за чёрный светящийся зрачок внутрь? Вот Витины светлые брови, пушистыми уголками, вот полуоткрытые губы, с белыми тесными заборчиками зубов, вот тёмные ложбинки подглазий, а Витиной горбушки мозга, с мёртвой проталиной двигательного центра, а Витиной вспухшей от долгого лежания и мучной пищи печени нет. Нет его быстро сжимающегося и разжимающегося сердца. Нет длинных, бесконечных нервов Витиных ног, однажды оживших уже под его могуществом. Что случилось с этими нервами, где оборвалась их связь с корой головного мозга?
Кеша бросил Витины руки, встал. Над губой, по лбу рассыпался крупными каплями пот, он тёк в глаза, в рот. Кеша чувствовал свой тяжёлый, сытый живот, Зойкиными стараниями напичканный пельменями, в каждой своей поре и в каждой клетке чувствовал пары выпитого с Жоркой коньяка и Зойкин запах.
– Вам плохо? – приблизилось бледное лицо женщины. – Витя безнадёжен, да? Почему вы молчите? Вам дать воды?
Громадная широкая красная чашка с водой показалась Кеше облитой кровью, но, когда он поднёс её к губам, увидел, какая она белая, чистая внутри. Жадно стал пить, чистой водой пытаясь промыться, освободиться от лишнего, сложенного в нём груза. До капли выпил, попросил ещё, снова пил. Пил, и ему казалось, к нему возвращается его сила.
Отдав чашку, снова подсел к Вите, взял за руки, натужно улыбнулся.
Но снова равнодушно и мёртво стучал Витин пульс. Кеша был глух и слеп.
Как могут жить обычные люди? Ведь они всегда, вечно такие: глухие и слепые. Кеша чуть не закричал в голос.
Пустота в нём была такой плотной, что даже закричать он не смог. Он стал, как все: одиннадцать метров кишок, хорошо работающих, тусклая панорама переплетённых сосудов, обмякшие, нежизнеспособные органы, приспособленные только для обмена веществ!
Опустив руки на колени, повесив тяжёлую голову на грудь, сидел без движения.
– У меня несчастье, – сказал, наконец, первое, что пришло на ум. Он не знал, что подразумевал под этими словами, но слова были произнесены.
Ни Витя, ни его мать не спросили его ни о чём. Смотрели на него с мольбой и жалостью.
– Я скоро приду к вам, – после долгого, тяжёлого молчания сказал Кеша, встал с трудом, точно у него самого сейчас отнимутся ноги.
Целую вечность он шёл домой. Он никогда не думал, что два квартала между Витиным и его домом могут быть так непреодолимы.
Поднимался к себе столько же, сколько шёл до дому, а войдя в квартиру, еле добрёл до кресла.
Это всё Нинка. Она вырвалась, она посмела вырваться из-под его власти. Посмела. С этого началось. Она оказалась сильнее его.
– Живые есть? – Сестра ввалилась в комнату, едва волоча чемодан, не взглянув на Кешу, крикнула кому-то на лестницу: – Заходи, брат дома!
Она была всё такая же: румяная, глазастая, плотная, только волосы выгорели и не заплетены в косы.
– Ты откуда такая явилась? – спросил хрипло Кеша, с удовольствием и удивлением разглядывая Надьку. – Тебе загорать ещё целую неделю. – Не успел договорить, в дверях увидел парня.
– Я покажу тебе, как загорела, я вся чёрная. – Надька говорила брату, а смотрела на парня. – Где мать?
Если кого-нибудь в жизни и любил Кеша, так это её, Надьку, – она выросла у него на руках, как вырастает дочь. Надька на двадцать лет моложе, и всё в ней ему нравится: длинные косы, глаза, губы.
Наконец до него дошло, что приехала его Свиристелка. Кеша вскочил, подхватил её на руки, закружил по комнате. Ну, теперь-то пусть хоть земля провалится – ему ничто и никто не нужны.
– Зачем распустила волосы? – выговаривал он. – Это что ещё удумала? Без разрешения?
Свиристелка визжала, норовила вырваться.
– Пусти, косолапый, пусти. – Она всё-таки вырвалась, отряхнулась, как от воды, и вдруг жалобно посмотрела на него. – Пусти меня замуж. Хочу. – Начала заплетать волосы в косы.
Кеша вспомнил о застывшем в дверях парне, окинул его быстрым взглядом: длинный, тощий, в очках на кончике носа. Парень от его взгляда вобрал голову в плечи. Это Кеше понравилось.
– За него, что ль? – кивнул в его сторону Кеша. Уселся по-бурятски, скрестив ноги, на тахту, закурил. Курить он научился в восемь лет – только для того, чтобы пускать кольца. Курил и смотрел, как кольца уходят вверх. – Не рано ли? Тебе ж только сравнялось восемнадцать. – «На то и ребёнок, чтобы чего-то хотеть», – подумал привычное. Он никогда ни в чём не отказывал Надьке. И раздумывать долго не любил. – Раз хочешь, так тому и быть. – Неожиданно Надькино желание понравилось. – Я тебе отгрохаю такую свадьбу! В лучшем ресторане! Я тебе такое устрою! Будешь помнить всю жизнь. Давай знакомь меня со своим хахалем!
Первым делом Кеша отправился к Жорке. Взял такси. Ему нужно было освоиться с тем, что надумала Свиристелка. И, в самом деле, только в такси, когда он удобно откинулся и закурил, понял: Надька уходит от него. Как же он будет просыпаться без неё? Вечерами с матерью вдвоём – молчком. Кто расскажет ему о девчонках на фабрике, о грозной начальнице? Кто будет требовать от него сказок и легенд? Не мыслями, ощущениями, разом пронеслась в голове общая с Надькой жизнь, и Кеша перестал думать об этом. Он вообще не любил думать о том, чего нельзя изменить. Раз хочет, значит, так тому и быть. Его дело – справить ей свадьбу, такую, какой никогда никому не справляли.
Только войдя в клуб, Кеша вспомнил о соревновании Дамбы и Цырена, назначенном на сегодня, и о том, что Жорка просил не опаздывать.
Жорка был в зале. Стоял, сложив руки на груди, следил за борьбой двух призёров. Оба парня дались обществу дорого. С Дамбой Кеша возился пять лет. Последние два года Дамба известен всей Бурятии. Цырена они с Жоркой перетащили из клуба «Буревестник». В «Буревестнике» очутились случайно: заехали за приятелем, с которым учились вместе на курсах массажистов. Пока ждали его, заглянули в зал. Паренёк поразил их быстротой реакции, естественностью, скупостью, экономностью движений и абсолютной неумелостью, что делало его беспомощным. Видно было: он новичок в самбо, но до чего же легко у него получалось то, что и опытному самбисту даётся многолетним трудом! Уговаривать пришлось долго – Цырен категорически отказывался уходить от ребят и тренера. Согласился лишь тогда, когда ему пообещали через два месяца чемпионство города.
Возились с ним по очереди.
Кеша был хитёр, терпелив и льстив. Уверяя Цырена, что всё получается великолепно, он исподволь учил Цырена точно по назначению использовать каждое движение и точно применять разные приёмы.
Мальчишка оказался податливым. Гибкий, ловкий, он легко воспринимал Кешину грамоту: подхваты, подножки, самые сложные броски научился исполнять быстро и естественно, как естественны ходьба и сон.
А дыхания не было, и Кеше стоило большого труда поставить его. Как только оно перестало беспокоить, Кеша с Жоркой вывели Цырена на открытый ковёр. Мальчишка не подвёл: играючи победил лучших самбистов. Всех, кроме Дамбы. С Дамбой ему не давали встречаться. С Дамбой он встретился лишь сейчас.
Бывает, что люди рождаются с голосом, с поэтическим даром или талантливыми руками, Дамба родился самбистом. Правда, в нём не было лёгкости Цырена, но в нём была та могучая сила труда, которая часто много дороже лёгкости таланта. Противника Дамба крушил в первое же мгновение. Это нравилось Кеше. Противник на то и противник – его жалеть нельзя. Но на Дамбу было неприятно смотреть в период короткой бурной схватки: свирепое лицо мало походило на человеческое, казалось, перед Дамбой не товарищ, с которым он вырос под одной крышей, а ненавистный враг. Дамба зверел от одного запаха стоящего против него человека. Злоба, грубость Дамбы сильно вредили команде. Несколько лет Кеша с Жорой придерживали его: не выпускали на городские соревнования – вышибали из него зверя. Дамба бесился, требовал открытой игры, клялся, что будет следить за собой. Результат превзошёл все ожидания. За два года Дамба стал чемпионом республики. В самом деле, он выучился владеть собой. Лишь иногда, редко, вспыхивала в глазах жёлтая злоба или вытягивались неприятным напряжением губы.
По-своему Кеша был привязан к Дамбе – слишком много времени провёл с ним. Кеше нравилась в Дамбе сила характера: ежедневным многочасовым трудом Дамба мог достичь всего, чего хотел. Танк, а не человек. Нравилась Кеше его профессия – Дамба кончал геофак. Нравилась исполнительность: если что Дамба пообещает, сделает, чего бы ему это ни стоило. Втайне Кеше нравился даже его злобный фанатизм. Умный, острый Дамба верил в свою неповторимость и в своё великое предназначение.
Видимо, поэтому именно Дамбе Кеша решил передать главное дело своей жизни. Сына не предвидится, племянников ждать неизвестно сколько, чем Дамба – не ученик? В передышках между тренировками, когда они лежали на спалённой солнцем траве, Кеша рассказывал Дамбе о тайге, о травах, о болезнях, о чуде излечения, о тайне власти над жизнью и смертью. Дамба вежливо слушал, но в его узких чёрных глазах стояло, как вода, равнодушие.
Никогда никому Кеша не выдавал своих и дедовых тайн, а тут напористо и упрямо раскладывал перед Дамбой пасьянс из болезней и лекарств. На исходе третьего года, ранней весной, когда в жизнь полезла из сочной земли трава, Кеша предложил отправиться в тайгу. Обещал освободить от экзаменов, обещал деньги, обещал медвежатину и оленину. Дамба категорически, навсегда, отказался.
Отказ Дамбы Кеша воспринял как измену и постепенно стал к нему остывать. Зверюга есть зверюга, кроме личного успеха, ничего для Дамбы не существует. Значит, точка. Злопамятный Кеша решил поставить мальчишку на место. Тут и подвернулся Цырен.
Они были совсем разные. Дамба – плотный, весь из мышц, Цырен – узкий, гладкий, без рельефной мускулатуры.
Кто кого? Вот сейчас, в пустом зале, это и выяснится.
Ни Жора, ни Цырен с Дамбой не заметили Кешу. Жорка, упершись в колени и выставив крепкий зад, склонился к борющимся.
В самом деле происходило что-то нешуточное. Привыкший к победам, Дамба ничего не понимал. На его физиономии застыло недоумение: в каждой черте – на широких скулах, толстых губах, в щёлках глаз. Как же это так? Цырен Дамбе не даётся: легко уходит, освобождается от захватов… Один вид Цырена вяжет Дамбе руки.
Подвижная лукавая мордочка Цырена светится ясной улыбкой: а ну-ка возьми меня.
Цырен был много моложе, до недавних своих побед на ковре успеха не ведал и теперь ещё боролся не всерьёз, он играл, продолжая тренировки, не зная себя, не ощутив вкуса соревнований. Имя Дамбы он, конечно, слышал, но на ковре с ним не встречался – Жорка не допускал. И в сегодняшней встрече Дамба для него был одним из тех, с кем он просто тренируется.
Только теперь Кеша оценил, как хорошо всё подстроил Жорка. За час до общей тренировки вызвал одного и другого.
Дамба был выбит из равновесия. Он начинал злиться, и его злость разливалась по желтоватым белкам глаз, по двум морщинам, идущим от носа к уголкам растянувшихся в напряжении губ. Под видом подсечек он старался просто ударить Цырена побольнее, а Цырен, играя, увёртывался и не замечал озлобленности Дамбы.
Кеша так и потянулся к Дамбе: вот сейчас парень сорвётся. И в самом деле, Дамба, против всех законов и правил, вроде бы проводя переворот через себя с падением на спину, вместо того, чтобы подставить ногу, ударил ею Цырена в пах! Наверняка этого он и сам не хотел, но бессилие, которое он почувствовал впервые за пять лет, сокрушило его.
– Так не годится, – тягуче и радостно сказал Кеша. А Жорка уже оттаскивал Дамбу от скорчившегося Цырена, понимая, что Дамба – в исступлении, собой не владеет.
Дамба тяжело дышал, а Жорка рычал ему в потную физиономию:
– Ублюдок! Я тебе покажу! Это спорт, а не драка. Да я тебя вообще больше никогда не допущу до соревнований! – Откричавшись, обернулся к Кеше: – Ну как наш Цырен? Годится? Ты чего опаздываешь? Я же тебя вызвал на час раньше, хотел вместе начать концерт! – И снова стал сердито выговаривать Дамбе: – На каждую птицу есть силок. Не всё тебе праздновать. Ты бейся с сильным противником, ты вот его возьми, если ты чемпион! Но возьми по правилам, как положено. Ты правила соблюдай. А я тебе устрою хорошую жизнь. В первый и в последний раз прощаю.
– Виси на нём, сбивай дыхание, распрями его, а когда раскроется, сбивай в партер и работай ногами, – между тем озабоченно шептал Кеша в самое ухо Цырена. – Ковра не видишь сегодня, топчешься козлом в одном углу. Ты что же это, а? Кончились игры на лужайке.
Тут Кеша поймал злобный взгляд Дамбы исподлобья. Зверь, попавший в ловушку!
– На сегодня хватит, – властно сказал Жорка, – охладись, братва. Досталось обоим. – Он радостно потирал мохнатые руки. – Кто кого, а? – Зычно хохотнул и оборвал смех. – Ты понял, Цырен, кто перед тобой? Чемпион республики!
Взгляд Цырена упёрся в Дамбу и уполз вбок, мальчишка сразу сник. Обычно молчаливый, он пробормотал невнятно:
– Ну… дела… – Ничего больше не прибавив, отправился в раздевалку.
– Ты куда? – остановил его Жорка. – Сейчас только начнём тренироваться, придут ребята.
– Ну, – удивился Цырен, – зачем они теперь мне? Мне теперь они ни к чему, мне теперь только этого подавай. И точка.
Жорка потирал руки:
– Не-ет, сынок, сладкого тебе хватит, не то сразу сорвёшь жилу. Отдыхать тебе тоже рано. Ещё далеко до золотого кубка! Валяй, трудись пока, как все, тренировка есть тренировка. А этот зверь пусть остынет.
Зверь же с ненавистью смотрел на Кешу.
– Значит, продаёшь? – спросил. – Другого нашёл? Я-то, дурак, сперва не понял. Я – ненужный больше? На мне поставил крест? А если я выпотрошу твоего щенка, что ты тогда сделаешь со мной? Какой же тренер бросает своего ученика? Я ведь не позабуду тебе этого, учитель, припомню.
Кеша вдруг вспомнил о свадьбе.
Эта черта в нём с детства. Мальчонкой играет, а тут подъехала диковинная машина, так и об игре позабыл. По тайге, беспечный, благостный, безбоязненно бродит в поисках редкой травки, и вдруг – росомаха перед ним, и забыта травка. Как ребёнок забывает о старой игрушке, когда в свободную руку дают новую, так и Кеша: увидев долгожданную схватку, начисто позабыл о свадьбе.
