Текст книги "Шаман"

Автор книги: Татьяна Успенская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Женщина беззвучно заплакала.

– Ну вот и хорошо! – воскликнул Витя. – Вот и умница. Теперь тебе будет легче. Понимаете, мама у дедушки – единственная дочка. Мы, все трое, жили друг другом. Дедушка был мне за папу, фактически он растил меня. Готовил мне обед, ухаживал за мной. А мама у нас работала и училась. Ей так дедушка велел. Он говорил, если он умрёт, у мамы останется профессия. А теперь, когда мы с ней остались совсем одни, мама боится, что мы не проживём. Я говорю ей, проживём. Объясните, пожалуйста, маме, что дядя Кеша обязательно вылечит меня и очень скоро я смогу кормить её, заботиться о ней, вот только кончу школу, правда?

Портрет деда висел над изголовьем Вити. Дед совсем ещё молодой. Очень светлое у него лицо. Не улыбается, но вот-вот улыбнётся.

– Дядя Кеша к тебе придёт обязательно, он вылечит тебя, вот увидишь. Он просил передать, чтобы ты его ждал.

– Я буду ждать его, – строго сказал Витя. – Мне нужно скорее встать, а они, – он выкинул руку вперёд, к ногам, – не хотят слушаться.

– Где у вас веник? Я сейчас всё приведу в порядок. Вы не думайте, я не спешу. Я понимаю, вам трудно начать жить, но Витя хочет выздороветь, вы слышите? Значит, нужно жить. Вы не можете поставить чаю? Я очень хочу чаю.

– Ему всего пятьдесят пять. Он ещё совсем молодой. Это он с нами так состарился. Из-за нас бросил науку. А человек он редкого ума. Занялся реферированием из-за денег. – Женщина обхватила себя за плечи. Видно было, что она не спала в эти дни, словно пеплом, присыпано лицо усталостью. – Вы не знаете, какой это был человек! Мы теперь сироты, мы теперь не нужны никому.

– Нельзя так говорить! – прервала её Нина. – Вы такая красивая! И Витя красивый! Вы оба – добрые, я знаю, я сразу это поняла. Начнёте работать, люди вокруг вас будут, вы им поможете, они – вам. Вот и будет хорошо. Увидите, жизнь скоро изменится. Витя выздоровеет. Нельзя предаваться боли. – Женщина ткнулась в Нину лицом, сотрясаясь от слёз. Нина гладила её худую спину. Выпирали лопатки, как у Оли. – Вы расстраиваете Витю. Давайте уберёмся в доме. Давайте попьём чаю. – Женщина всхлипывала всё громче, как ребёнок, страстно отдающийся плачу. – Пожалейте Витю. Ему нужно выздороветь. Сегодня же придёт Кеша! Сегодня же!

– Вы… – всхлипывала женщина, – вы… вас… Бог послал.

– Мама, как ты можешь такое говорить? Её прислал дядя Кеша. Дядя Кеша, понимаешь? Ты успокойся, не надо, иначе я… не могу совсем… – Витя замолчал.

– Спаси-ибо вам. Вы правы… нужно подмести, и будем пить чай. Я сейчас приведу себя в порядок. – Женщина оторвалась от Нины, а Нина снова подошла к Вите.

– Ты не бойся. Ты потом поймёшь, ты увидишь, дедушка навсегда останется с тобой. Ну-ка, поднимайся, вставай, Если ты ходил, значит, и сейчас сможешь. Ты – сильный, ты – самый сильный на свете! Не дрожи так. Ну, вставай же, опусти ноги.

Витино лицо покрылось красной сыпью, губы сжались, руки упёрлись в тахту.

– Не могу, – сказал Витя нервно. – Зачем вы так со мной? Сразу?!

– Можешь. Не напрягайся. Скажи себе: «Могу». Ну, говори. Расслабься. Мы своей силы не знаем. Мы многое можем. Ну!

Витя шевельнул ногами, прошептал:

– Пальцы у меня живые.

Блестящими яркими глазами он смотрел на Нину, словно не верил себе, словно хотел, чтобы она подтвердила.

– Конечно, живые! – кивнула Нина. Она стояла, неудобно склонившись над Витей, и ждала. Она не сомневалась, что свет, пришедший к ней от Кеши и постоянно теперь творящийся в ней, способен проникнуть в другого, заставить жить. Вот он уже в Витиных глазах. Нина за Витю глубоко вздохнула, точно ещё хлебнула этого света, теперь идущего от Вити. – Ну, говори: «Я – сильный. Я здоров».

– Я – сильный, я здоров, – повторил звонко Витя. Он упирался руками в тахту, не сводил с Нины глаз – пил её силу, её волю. – Я – сильный. Я здоров. – Чуть-чуть, едва-едва шевельнулись ноги.

– Ты не снова заболел, это шок. А сейчас тебе открывается жизнь, ты отвечаешь за мать, ради матери ты должен встать. Ты жив, ты активен, ты силён. Ну, вставай же!

Витя смотрел ярко на Нину. Пушистая его голова светилась. Напряжение исчезло с лица, сыпь пропала. Ещё раз шевельнулись ноги, уже сильнее.

– Мама! Иди скорее! Шевелятся!

Нина ждала, вся перелившись в свой взгляд, устремлённый на Витю. Его ноги уже были на краю тахты. «Помоги ему, солнце, помоги!» – молила она, а вслух сказала:

– Ну! Ты уже почти стоишь! – Голос её сорвался в звон.

И Витя сбросил ноги на пол, встал. В эту минуту он потерял Нинин взгляд и снова рухнул на тахту. Но он не испугался, не расстроился, он закричал что было силы:

– Мама, иди скорее! Мама! Я стоял. Мама! Мама! – Он лежал туловищем на постели, ноги обмякли на полу.

Витя не понимал, а Нина понимала: она не сумела.

Никогда не суметь ей так помочь человеку, как помогает Кеша. Она обыкновенный человек, только Кеша…

С жалостью и страхом смотрела Нина на мокрое Витино лицо. Сегодня же, сейчас же нужен Кеша.

– Вы даже не знаете, какое чудо вы совершили, – шептала женщина, горячо дыша ей в щёку. – Что вы за человек… Витя поверил, я вижу.

– Я сейчас приведу врача, – перебила Нина.

Женщина растерянно развела руками:

– Нам нечем платить. Похороны взяли всё. Правда, у отца есть на книжке, но выплатят не сразу, должен пройти срок. Денег нет, – повторила она горько.

– Какие деньги?! – воскликнула Нина, стараясь не смотреть на сияющего Витю. – Иннокентию Михайловичу не нужны деньги, он получает зарплату.

Женщина удивлённо воскликнула:

– Что вы говорите?! Мы все эти годы платили ему больше ста рублей в месяц, папа мне недавно признался. Что вы?!

– Мама, я снова буду ходить, слышишь? Я добьюсь.

Нина пошла к выходу.

– А чай? У меня вскипел чай! У меня есть бутерброды! Пойдёмте.

Боль, сжавшая сердце, вывела Нину из комнаты, из квартиры, из дома. На улице её встретило солнце – оно стояло прямо над головой.

Кешин дед жил в деревне. В деревне всё по-другому: проще, нужно человеку немного. И время было другое. А у Кеши мать с сестрой на руках. Траву необходимую на асфальте не возьмёшь и один не унесёшь из тайги для всех больных – приходится докупать. И книги стоят денег. И продукты сейчас дорогие. Как же не брать денег?! Нина медленно шла домой, задрав голову, пытаясь растворить в солнце то, что вертелось у неё в голове. Но солнце не посылало к ней лучей.

Квартира была полна народу. Люди сидели неподвижно, сосредоточенные на своей болезни и ожидании. Молодой человек, тот, что просил всех поговорить с ним, просиял, увидев её. Он сильно изменился за эти несколько дней. Глаза у него уже не блёклые: жёлтые, в тёмно-коричневую крапинку, рябые.

– Здравствуйте! – Он приподнялся навстречу. – Как вы себя чувствуете? Я вижу, лучше, да? И я лучше. Я сегодня спал. Первый раз за несколько лет. У вас были когда-нибудь бессонницы?

Эта очередь – до вечера. Что придумать, чтобы Кеша прервал приём?

– Почему вы не хотите поговорить со мной? Вам тоже лучше?

Нина улыбнулась молодому человеку и шагнула к Кеше в кабинет. Она вошла стремительно, чувствуя в себе власть над ним.

Кеша держал девушку за руку, держал, как недавно держал её. Рельефный профиль, короткая широкая коса, идущая сверху и закрывающая скулу, отпечатались в Нине. Через много дней она будет помнить эту девушку.

– Кеша, старик умер, – сказала Нина, – Витя снова слёг. Срочно нужно…

– Уходи, – тихо произнёс Кеша. – Выйди вон.

Девушка не повернулась к Нине, так и сидела, вперившись взглядом в Кешу. Кешино лицо исказилось злобой. Нина попятилась к двери, не помня себя, выскочила в комнату, в коридор, на лестницу и тут опустилась на ступеньку.

«Выйди вон».

Никто никогда не говорил с ней так.

У Олега привычка, когда он сердится, шевелить бровями – вверх-вниз.

За всю войну один раз праздник вышел: уже в сорок четвёртом ехали с матерью к её сестре в город Пушкино, на платформе под скамейкой нашли мешок с семечками. Хлеба не видели вдоволь всю войну, картошки не видели, а тут – семечки! Каждое зёрнышко жевали, смаковали – за хлеб, за картошку отъедались.

Кнут как-то змея сделал бумажного. Бежали за ним по Садовой и через Садовую, перед машинами. Шофёры приостанавливались, выглядывали, ругались грязными словами. А милиционер догнал змея, смотал верёвку, за руки повёл их к тротуару. Он ничего им не сказал, только рука долго потом была немая.

Какая-то чепуха лезет в голову.

Кнут. С ним вся жизнь связана!

– Мама, идём домой. Неудобно. – Оля появляется неожиданно, гладит её по голове, пытается приподнять. Нина покорно встаёт, покорно идёт следом за Олей на кухню. – Тебе надо пить лекарство. – Оля даёт ей рюмку. Нина машинально пьёт. – Что с тобой случилось? Ты утром была такая здоровая, такая красивая!

– До свидания! – слышит Нина девичий голос, вскакивает, бежит в коридор, но дверь перед её носом закрывается. Она видит, как к Кеше идёт дядька, сильно припадая на левую ногу. А на освободившееся место, которое ближе к Кешиному кабинету, пересаживается новая девушка. Высокая грудь, чуть не до бровей ресницы. Свободная блузка, широкая юбка. Рассыпанные по плечам золотистые волосы.

– Мама, пойдём, я налила тебе чаю. – Оля тянет её из комнаты, а Нина в упор смотрит на блондинку. Кофта – голубая, юбка – голубая. Под цвет глаз. Яркие длинные ногти. У Нины ногти обламываются, никак не может сделать маникюр.

Блондинка не опускает глаз под Нининым взглядом, сначала удивлённо, потом нагло рассматривает Нину.

– Мама, пойдём. – Оля чуть не плачет.

Вышел от Кеши хромой дядька. Блондинка неторопливо встала, тронула волосы, кофту, пригладила юбку лёгким движением, неожиданно подмигнула Нине и шагнула к Кеше.

Нина обессиленно опустилась на её место. Словно она тоже, вместе с блондинкой, вошла сейчас в Кешин кабинет. Кеша дотрагивается до узкого подбородка блондинки, смотрит её нёбо, на нёбе нет чёрных точек, обозначающих болезнь, берёт в свои руки тонкие запястья. Девица здорова, она явилась к Кеше нарочно – её мучить. Нина едва сдерживает себя, чтобы снова не войти в кабинет. Кеша оглядывает блондинку, как её, подробно и предлагает ей… массаж! Он будет своими лёгкими пальцами гладить её спину, её живот, будет с ней шутить.

– Нет, не хочу! – чуть не вслух кричит Нина, встаёт и решительно идёт к Кешиной двери.

– Мама! – Оля виснет на ней, тащит из комнаты. – Что с тобой случилось, мама? На тебя все смотрят.

Пусть смотрят, ей безразлично. Хромой дядька был у Кеши десять минут, а эта… сидит чуть не полчаса. Что они там делают?

Как сквозь туман, Нина видит в дверях новых людей: солидную, представительную чету с сыном лет семнадцати. Руки всех троих заняты – цветы, коробка с шоколадом, коньяк, какая-то широкая, плотно завёрнутая доска. И ещё что-то. И ещё.

– Проходите, – машинально говорит Нина, усаживает гостей, бессознательно идёт к Кешиной двери. Что же они там делают? Господи!

– Мама, ты опять! Пойдём же, я налила тебе чаю. Пойдём, я покажу тебе, я связала три ряда – бабушка учит меня вязать.

Распахивается дверь. В солнечном свете – блондинка. Она, оказывается, очень худая. На щеках – лихорадочные пятна. Тот самый, смущённо-дерзкий румянец, который говорит, что она уже обожжена Кешей. Нина безотчётно делает шаг к блондинке, но рядом с блондинкой оказывается Кеша.

– Поняла, как принимать лекарство?

Его голос, низкий, колдовской. Только Кеша умеет гладить голосом.

– Жду тебя через неделю, – говорит Кеша.

Блондинка идёт мимо Нины, обдаёт Нину едва слышным запахом духов. Хлопает дверь.

Её, кому отныне принадлежит Кеша, блондинка даже не заметила.

«Жду тебя через неделю». Через неделю её здесь не будет. Нина опускается на стул, прямо в коридоре, беспомощно смотрит на Кешу. Кеша здоровается с вновь пришедшими.

– Ну, как самочувствие? – спрашивает.

Нине кажется, Кеша не такой, как обычно: не в меру возбуждён, глаза блестят, движения незнакомо суетливы – пошёл в комнату, вернулся в коридор.

Подарки он принимает совершенно естественно, не смущается, наоборот, разглядывает коньяк на свет, точно определяет, тот ли, что он любит.

– Спасибо, Иннокентий Михайлович, – улыбается и плачет женщина. – Век мы ваши слуги. Требуйте, что хотите. Пока муж что-то может, в общем, рассчитывайте. Жилищный вопрос… – Женщина задыхается, как от астмы. – Врачи потрясены, уверяют, что был обречён. Разводят руками. Просят открыть секрет.

Мужчина поддакивает.

– Не побрезгуйте, – говорит он, – редкая картина. Подлинник. Мы слышали, вы собираете картины.

«Не картины – книги!» Нина понемногу приходит в себя. Мальчик смотрит на Кешу, как на Бога.

– Вы не сомневайтесь, – говорит женщина. – Всё это от сердца… он у нас единственный. – Она всхлипывает. – Надежда наша. Он даже в Москве давал концерты, его приглашали.

«Что со мной случилось? Это не я. Я никогда такой не была. Я никогда не ревновала Олега. Нужно взять себя в руки. Нужно заняться Олей».

Нина заставляет себя встать, не глядя на Кешу, пройти в комнату Александры Филипповны. Та сидит на диване и вяжет. Рядом примостилась Оля, в её руках тоже спицы.

Оля быстро взглядывает на мать и тут же опускает глаза, но Нина успевает прочесть в них жалость. Нина пытается ладонями остудить щёки, трёт виски. Стыд заливает её липким, нездоровым огнём.

«Да, да, я жалка, я сошла с ума. Подумаешь, врач. Ну, талантливый врач. Но со мной-то что случилось? Я ведь люблю Олега, всю жизнь люблю только Олега. С Олегом прошло общих шестнадцать лет, с этим травником… – несколько дней. С Олегом – книги, друзья, поездки…»

– Оля, пойдём погуляем! – резко обрывает она себя.

Девочка мгновенно бросает спицы, вскакивает.

– Я, мамочка, такой парк знаю!

Олю не узнать. Румяная, округлившаяся.

Они с Олей идут в парк. Тенистые деревья, детские качалки, чистый воздух. Зелено, в жару прохладно. Гуляй, да и только. Но неодолимая сила тянет Нину обратно, в узкий коридор Кешиной квартиры.

– Мама, дядя Кеша дал мне две книги о травах. Там написано всё подробно: как собирать травы, как готовить из них лекарство. Ты не думай, я очень хорошо всё запоминаю. Записываю многое, дядя Кеша дал мне большой блокнот. Я уже знаю, как снять головную боль, как лечить язву желудка. Хочешь, расскажу тебе? Хочешь, мы сейчас пойдём собирать травы? – Оля берёт её за руку, и прикосновение тёплой узкой Олиной ладошки несёт облегчение.

«Как же я могла забыть про Олю? Взяла и сошла с ума! Никто, кроме Оли, мне не нужен. Хватит. Через два дня, лишь кончатся Олины массажи, мы уедем! Я же люблю только Олега, только Олега…» – повторяет она, точно заклинание. Но даже это магическое имя «Олег» звучит в ней, словно через вату. Олега нет. Нина вспыхнула – ощутила Кешины руки на своей шее.

– Мама, ты не думай, я всё понимаю. Ты – молодая, тебе нужна личная жизнь. И дядя Кеша вполне хороший. Он – добрый.

– Что? – Нина останавливается. – Что ты сказала?

Оля смотрит на Нину глазами Олега.

– А что? Я говорю, личная жизнь нужна каждому! Ты же, например, уже сто лет не поёшь… а ведь у дяди Кеши есть пианино, у него сестрёнка училась музыке. Я прошу тебя, давай устроим музыкальный вечер. Я хочу послушать твои песни, мама. – Оля щурится, совсем как Олег, и Нина вдруг понимает, что Оля выросла. Взяла и выросла.

– Что ты, Оля, говоришь? Мы через два дня вернёмся домой. И сразу поедем в Балашиху. Будем кататься на лодке. А захотим, махнём к морю. Или наконец на Селигер. Вот увидишь, через два дня и тронемся.

– Ты меня не обманывай, мама. – Оля качает головой. – Никуда мы через два дня не тронемся, потому что нам с тобой этого не надо. Мы с тобой ещё здесь поживём.

Нина не замечает, куда они идут, её ведёт Оля, крепко поддерживая под локоть.

Ещё совсем недавно Оля была маленькая, беспомощная, зависимая во всём от неё, была ребёнком в их маленькой семье.

Они устраивали музыкальные вечера. В субботу или в воскресенье Олег собирал толпу. Толпа – это Илья с Варей, Кнут и родители Нины. Все приходили торжественные, праздничные. После ужина Олег просил:

– Тряхнём стариной, а?

Тряхнуть стариной означало сесть за фортепьяно.

Так и стоит оно в их с Олегом комнате. Бежевый, легкий инструмент из Германии.

Песни пришли к ней благодаря Илюше.

Его голос и сейчас звучит:

– Ты думаешь, ты живёшь одну, свою, жизнь? В тебе сто миров. Больше. Ты сама себя не знаешь. И талантов своих не знаешь. Гены прадедов. Гены твоего предка тысячелетней давности… Однажды они в тебе проявятся обязательно. Слушай-ка, в тебе воет волк! А теперь ветром гонится песок, песок посвистывает вместе с ветром, слышишь?

Одержимый, фанатичный, Илья не мигает, ее, Нину, он сейчас не видит. Мелкие чёрные точки зрачков окружены серой непроницаемой водой.

– Слушай себя, обязательно слушай себя!

Останется Нина одна, закроет ладонями уши, слушает себя: как в ней гудит прошлое, звенит антенной настоящее.

Неловкая, непонятная, незнакомая мелодия… песня не песня, речитатив…

Слова соединились с мелодией не сразу. Не сразу на суд близких отдала свои странные «опыты». Ей больше нравилось играть им чужое, проверенное, всегда одинаково тревожное и любимое: «Тёмную ночь», «Бьётся в тесной печурке огонь», «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат», «Ваше величество женщина…», «Атланты»… Но отец и Олег просили её песен. Иногда целый вечер под дрожание свечей, под стук Олиных ложек по столу, под свист Ильи без счёту и времени пела.

– Мама! Я прошу, у дяди Кеши есть пианино, – нетерпеливо повторила Оля.

Сорвав с волос ленту, Нина взмахнула головой – лёгкие, богатые волосы упали свободно на спину и плечи.

– Мама, какая ты у меня красивая! – Восторженный голос Оли зазвенел на всю улицу.

Так говорил и Олег: «Какая ты у меня красивая!» «Я – курносая, – отвечала Нина. – Разве курносые бывают красивыми?» Олег смеялся.

Солнце розовым вечерним светом плавило Улан-Удэ, запылившаяся зелень деревьев устала за длинный жаркий день и поникла, асфальт жёг ступни сквозь подошвы босоножек.

Оля хочет, и пусть сегодня она, Нина, будет красивой! Ей снова двадцать!

Нина подхватила худенькую девчонку, закружила – прямо посреди улицы, не замечая прохожих. Да, она будет сегодня петь. Как давно она не пела! Полтора года. Отпустила Олю. И неожиданно, как бывало раньше, давным-давно, в ней вспыхнула строфа: «По раскалённым углям босиком – в великой боли и в великом трепете…» – зазвучала мелодия, и Нина забыла обо всём на свете. Она ворвалась в дом – лёгкая, всесильная, свободная от Кеши – сама по себе, человек.

Из кухни доносились мужские голоса. Прекрасно, у Кеши гости. Это кстати.

Стремительно подошла к инструменту, подняла крышку, и уже без её ведома пальцы припали к клавишам, нога – к жёсткому языку педали и на волю вырвались слова.

– По раскалённым углям босиком! – Голос связывался со звуками инструмента. Рассыпавшиеся по лицу и плечам волосы летели к клавишам, горели. Жала на педаль нога, бежали пальцы: «Тебе, Олег, тебе!» – В великой боли и в великом трепете!

Не опустошение, не горечь – жизнь! Волосы обжигают лицо. На мгновение она оборвала песню – поправить их, вздохнуть – глотнуть свежего воздуха. Увидела Кешу, ещё двух мужчин, скользнула взглядом по каждому и рассмеялась – чужое, случайное, не её!

Сама по себе началась песня – любимая Олегом:

Мне нравится, что вы больны не мною…

И следом ещё одна:

А я иду по деревянным городам,

Где мостовые скрипят, как половицы… —

реквием по Олегу.

– Нинка?! – удивлённо-восторженный возглас.

Откинув с лица волосы, Нина открыто разглядывает мужчин. Один, чёрный, заросший, полный, – громаден и добродушен. Наверное, это и есть Жорка. Он уставился на неё изумлёнными круглыми глазами. А у второго, длинного, худого, – прозрачные лезвия глаз. На Кешу Нина не смотрит. Кеша ей не нужен. Кешу она больше не увидит.

– Концерт по заявкам окончен, – говорит насмешливо.

– Оказывается, ты – ведьма. У тебя горят глаза.

Она снова сдержалась, не посмотрела на Кешу. Она сама по себе, она останется человеком.

– Горят! – откликнулась эхом, встала, чтобы пойти на кухню: она очень хочет пить!

– Не пущу, Нинка! – Кеша встал на пути.

Она смеётся, отворачивается от него.

– Мама, ты сейчас очень красивая! – Олин голосок приходит на помощь. Олина прохладная рука трогает её щёку. Кеша отступает.

Гудят возвращающиеся по домам машины, плавает по квартире пыль, взбаламученная длинным днём. Нехороший смешок застыл в Кешиных глазах.

Нина идёт на кухню, а Кеша уже ждет её у дверей.

– Пусти, Кеша.

Двумя руками поворачивает он к себе её лицо.

– Ты и впрямь ведьма, Нинка! У тебя косят глаза. У тебя горят волосы. Отвернись, Нинка. – А сам крепко держит её лицо обеими руками.

И она смотрит на него.

– Нет, не хочу! – говорит она пересохшим, снова воспалённым ртом. Закрывает глаза, освобождается от его рук, пятится от него по узкому коридору, так и не выпив воды.

– Испугалась?! – грохочет Кеша. – А ну, кто кого?

Она ещё движется от него, но в ней уже нет своих слов и своих мыслей, снова только его голос, его чёрный омут.

Последним усилием отстоять себя, снова не стать жалкой она делает движение к двери: вырваться на улицу, прочь от него, бежать, но оказывается у него на руках.

– Люблю ведьм. – Голос его хрипл, незнаком, груб. – Люблю выкручивать руки. – Он сжимает её так, что от боли тает сознание. Он несёт её на зелёную тахту. – Весь мир мой!

Странно, где люди?

– Оля! – зовёт она. – Оля!

Оля не откликается.

Даже половицы не скрипят в этом доме. Она плывёт в его жёстких руках, хочет оттолкнуться от них и не может, хочет освободиться от его рук и не может.

– Ведьмы должны знать своё место. – Он кидает её на зелень тахты. Он груб и нежен, он в самом деле крутит ей руки. Странно, ей не больно, ей сладко. Она падает в глубокую пропасть, где так душно, где так полно, где пахнет травой, подчинённой ему. – Ведьма, – шепчет он. – Ведьма.

Но в ту минуту, как ей совсем забыться, пропасть, она выскальзывает из-под его власти.

– Кеша, ещё не поздно, пойдём к Вите. Ты ему очень нужен.

Наверное, час стоит тишина. Нине неловко в этой тишине, потому что она снова поддалась Кеше и сама хочет раствориться в зелени травы.

– Обещай, что пойдёшь. Я прошу тебя.

Кеша встаёт, идёт к себе в кабинет, в сумеречной серости вспыхивает огонь зажигалки.

– Дура Нинка, – говорит Кеша. – Тебе больше всех надо? – Кеша возвращается назад, к ней, садится в кресло. – Пожар с этим Витей, что ли? Лежал девять лет, полежит ещё несколько дней. У него не смертельная болезнь, с его болезнью живут и по пятьдесят лет.

Не он говорит, обида его говорит, – понимает Нина. С ужасом ощущает в себе интерес к Кеше, тягу, но она не может верить ему, пока он не объяснит свои действия.

– Я с тобой ничего не понимаю, – говорит она. – То ты – подлец, то ты – гигант-спаситель, то ты – мученик. Кто ты? Почему от тебя зависят жизнь и смерть? Что такое жизнь? Ведь есть же чувство долга! Людские отношения? Люди друг перед другом стремятся казаться лучше, галстуки завязывают, уши моют, почему же ты всё время стараешься казаться хуже? Помнишь, ты говорил, ты был когда-то другой. До смерти девочки. Сейчас же всё хорошо. Сейчас же никто никуда тебя не гонит. Никто не обижает. Сейчас в травников начинают верить. Аптеки трав существуют. Центры создаются. На тебя все молятся. Почему же ты такой жестокий? В душе ты же не грубый и не жестокий. Ты же не можешь не понимать, что значит «умер кормилец»?! Ты же понимаешь, что значит – мальчик начал ходить и снова свалился. Ты всё понимаешь сам!

Вспыхивает ярко сигарета. Кешу Нина не видит, но чувствует идущее от него тепло, он – источник тепла.

– Иди ты к чёрту, Нинка. Всё испортила.

7

На следующий день за завтраком он глядит мимо неё, о чём-то весело переговаривается с Олей.

Она уговаривает себя, что ей всё всё равно.

– Ты сходишь к Вите? – спрашивает, не обращая внимания на его отчуждённость. – Они так ждут тебя! У них такое горе!

Кеша не доедает, встаёт, идёт к двери.

– Жил без тебя, никто не указывал, что мне делать. Не пропал пока. Не суй нос, куда не следует.

Где Александра Филипповна? Что он такое сказал ей? Нина не может поднять глаз на Олю. Оля, словно чувствуя это, уходит за Кешей. А она садится на стул в коридоре, смотрит на входную дверь.

Сегодня пациентов немного.

– Вы последняя? – спрашивает её мужчина. Нина не отвечает.

Как тихо! Никогда не скажешь, что в доме люди. Женщина с коровьими глазами по-хозяйски оглядывает новичков: ничего, все выздоровеют, придёт время.

Нина идёт на кухню, пьёт воду. Может быть, снова сходить к Вите, снова пообещать, что Кеша придёт?

Начинает прибирать на кухне.

Кеша появляется неожиданно, когда она уже совсем успокоилась.

– Мне нужно поесть, я опаздываю, – говорит холодно Кеша.

Она улыбается ему: он говорит с ней по-домашнему, как со своей. Не торопясь, зажигает газ.

– Пожалуйста, Кеша. – В эти простые слова она вкладывает всю свою веру в него. Садится напротив, смотрит, как он ест. – Сейчас, когда чуть не каждый третий умирает от рака, от инфаркта, ты спасаешь людей. – Она чувствует: снова горят щёки, снова вибрирует голос. Она не видит ни Кеши, ни еды, ни кедра за окном, говорит. – Тебя нельзя мерить обычными человеческими мерками. Наверное, каждому твоему поступку есть причина, ты, наверное, можешь объяснить, почему так…

– Дай поесть спокойно. – Кешино лицо скривилось в брезгливую гримасу.

Не отводя от него глаз, Нина улыбается ему. В ней снова возникает, в ней ширится тот, солнечный, свет, который может поднять с постели Витю, успокоить Витину мать, который возродил её.

– Я знаю, твоё могущество – доброе. Врач не может быть жестоким, иначе это уже не врач, это уже чёрная магия. Я знаю, ты пойдёшь к Вите, – громко говорит Нина, не замечая Кешиной гримасы. – Один твой взгляд…

Кеша бросает вилку и идёт из кухни. Через минуту хлопает входная дверь.

Свет продолжает стоять в ней, лёгкий, бесплотный, он волнует её своей незнакомой энергией, которую объяснить она не может и не хочет.

Квартира пуста. Только Оля в комнате Александры Филипповны читает, забравшись с ногами на постель. На шорох двери она поднимает голову.

– Мама, дядя Кеша дал мне такую книжку! Ты не представляешь себе, что написано там! Оказывается, люди могут улавливать то, что не слышно уху и не видно глазу. Ты слышала что-нибудь о салебе-ятрышнике? Древние уже знали о нём. Они брали тёмный корень, в виде сердечка, их два корня – тёмный и светлый, сушили тёмный, мельчили, а перед боем разводили водой, пили и становились очень сильными. Такое войско нельзя было победить. А знаешь, мама, что такое самая обыкновенная полынь? Тоже тайна. Ею спасаются от блох и моли. Ею лечат детей от испуга и от нервных потрясений – из неё делают дымокур. В старину гонцы натирали полынью ноги. Ты не думай, мама, что всё так просто: увидел травку и рви. Каждой травке назначено своё время: одной нужна луна, а другой – роса и раннее утреннее солнце, Ни до, ни после травка не имеет полного лечебного свойства.

Олин голос успокаивает Нину. Нина ложится на живот, кладёт голову Оле на ноги.

– Я, мама, хочу спасать людей. Дядя Кеша успевает столько рассказать мне, пока мы с ним собираем утром траву!

Александра Филипповна вошла бесшумно, в своей жакетке, в неизменном пальто.

– Олюшка, пойдём, собирайся, доченька, я сговорилась. Только она далеко живёт, на другом конце города.

– Куда вы собрались? – Нина, увидев Александру Филипповну, очень обрадовалась, села. – Вы совсем увели от меня дочь… – сказала весело.

– Почему увела? Хочешь, пойдём с нами, к одной знакомой – бабке Груне. Ей девяносто лет. Как и Кеша, заговаривает кровь, грыжу, варит лекарство из трав. Они с Кешей враждуют. Оля пристала ко мне: своди да своди.

– Да, мама, мне надо всё знать, хотя я лично буду лечить по-своему.

Нина всё больше удивлялась Оле. Живут вместе всю жизнь, а совсем друг друга не знают.

Оля причесалась, сунула ноги в босоножки, обернулась к ней:

– Не скучай, мамочка, я расскажу тебе всё, что узнаю.

Она ушла. Нина осталась сидеть на Олиной постели.

Очередной урок преподала ей Оля. Она знает, как надо жить. Она знает, что ей надо делать.

А ведь это замечательно, что Оля крепче неё стоит на ногах. Дай Бог, в жизни будет счастливее её.

Нина хотела думать об Оле, повторяла про себя её слова, а вместо Оли, её слов – Кеша с перекошенным лицом.

Что с ней? Зачем ей нужен этот странный, чужой её миру человек, с безграмотным словечком «ложить»?

Кроме того, она сейчас слаба – он силён, она больна – он здоров.

Чужой, да, но только он может дать ей силу.

Она снова легла. Свободные от Кеши, руки раскинулись, ноги раскинулись, шея замёрзла. Холодком опалило живот и грудь, Пусть Кеша перекрутит руки и ноги, пусть замучит – он делает то, чего не умел сделать нежностью своей и любовью Олег. Она хочет жить!

Сколько спала, не знает: солнце перешло на эту сторону, значит, уже вторая половина дня.

В доме тихо. Никого нет.

Рука коснулась книги, которую читала Оля. В этой книге – Кеша. Нина взяла книгу, пошла к себе, в своё низкое, уютное кресло. Полтора года она не может читать. Буквы – по отдельности каждая, смысла не получается.

Сейчас же почувствовала в себе возможность понять написанное. Глазами Оли. Глазами Кеши. Каждая травка вылезла из-под земли перед ней живая.

– Ты где? Куда запропастилась? – голос Кеши.

Она затаилась. Пусть ещё несколько мгновений она будет сама по себе.

Вода для Кеши была освобождением от усталости. Часы, проведённые в клубе, его не выматывали так, как приём больных, но и теперь, после клуба, он прежде всего включил воду. Вода падала громко, даже здесь, в гостиной, была слышна.

Кеша возник на пороге.

– Ты идёшь со мной, Нинка, – сказал небрежно.

Нина хотела спросить, куда они идут, не спросила. Как сидела, так и продолжала сидеть, пока Кеша возился у себя в кабинете. Он не закрыл дверь, и солнце из его комнаты подлетело к её лицу, к скатерти с медведями, которые тут же вспыхнули жёлто и празднично. Кеша выбирал рубашку. Делал он это по обыкновению медленно, с удовольствием – встряхивал каждую, смотрел на свет, какова она в западном солнце. Снова он был распахнутым и безобидным. Напевал что-то себе под нос, неразборчивое.

А в ванной падала вода – на всю квартиру. Нине очень захотелось к настоящей воде. Она любила море и Волгу. Ни с чем не сравнимое ощущение возникало в воде. Почти такое же… как в ту ночь с Кешей.

Кеша выбрал индийскую рубашку со слонами. Вообще рубашек у него было много, и большинство экстравагантных – наверняка доставала Варька.

– Ты видела тут одного полковника, большой человек, многое тут у нас зависит от него. Он пригласил меня в ресторан. – Кеша подошёл к ней, ущипнул за руку. – И тебя пригласил. Я сказал, что ты – моя невеста. – Нина вспыхнула, а Кеша усмехнулся. – Почему не пойти, если я его из больного сделал здоровым?