Текст книги "Шаман"
Автор книги: Татьяна Успенская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)
– К какому Кеше?
Варька села на тумбочку.
– Ты что, ненормальная?! Мало того, что довела ребёнка до полусмерти, ещё дуру разыгрываешь из себя! Кеша вернул Илье жизнь, ты что, забыла? Кеша может спасти от всего. Кеша… Скорее поворачивайся, безмозглая дура. Не могла сказать раньше. Ещё билет на самолёт нужно доставать!
Всю дорогу, сначала зачем-то на проспект Мира, к Варе домой, потом в аэропорт, Варя честила Нину самыми безжалостными словами. Объясняла, как вести себя с Кешей.
– Кеше передашь вот эти рубашки, скажешь, из Югославии. Тебе давно уже пора встретиться с ним, он бы давно прочистил тебе мозги. Его матери передашь конфеты. Постарайся не попасться на глаза соседям. У него много врагов, понимаешь? Пишут доносы и анонимки. В общем, ты осторожно там, никого ни о чём не спрашивай. На работу позвоню. Матери и отцу позвоню. Всё выкинь из башки. Главное – Оля. А для этого надо добраться до Кеши.
Прощаясь, Варька сунула Нине в сумку свёрток для Кеши, конфеты и ещё свёрток.
– Это тебе, может, пригодится. Не вздумай перепутать, – усмехнулась Варька.
Оля была тиха, равнодушна к аэропортной суете, всё время приваливалась к Нининому плечу.
Наконец они в самолёте.
Нина боялась самолётов. Первый и последний раз она, девятнадцатилетняя, летела в Адлер отдыхать. Земля сверху совсем непривычная, с жёлто-зелёной чересполосицей полей, оврагов и пустырей. Пока земля была видна, Нина ощущала свою связь с ней и была спокойна, но очень скоро под ними набухли облака, и полукруг, который охватывался взглядом, превратился в чуждое Нине, белое, непроницаемое пространство. Бесплотность этого пространства, его ненадёжность помешали Нине задремать, когда все вокруг дремали, она разглядывала серебристое крыло. И вдруг по этому крылу подбежал к Нине огонь… Из самолёта на пыльную стерню поля под Ростовом вышла в полуобмороке, не вышла – буквально выпала и лежала без сил на стерне, пахнущей сухой травой и керосином, пока её не поволокли прочь от самолёта. Запах керосина, огня, сухой травы, исколотая стернёй щека – память от того первого и последнего её полёта.
Сейчас у неё на плече лежит Олина бессильная голова. Сейчас нет того страха – к своей смерти, к своей жизни Нина равнодушна. Есть только Оля, которая заболела, потому что Нина забыла о ней, а значит, предала её.
Рядом с людьми Нина не ощущала людей. Вопросы, всегда волновавшие её, отступили, мозг спал. Жил в ней только страх за Олю, утробный, нещадящий.
Заснуть Нина не сумела. Одинаково равнодушно воспринимая черноту за иллюминатором, с густо рассыпанными по ней звёздами, и прозрачную пустоту быстро пришедшего дня, с горячим глазом солнца, и далеко внизу пёстрые участки земли, межи, и приземление в незнакомом городе, и медленное такси, везущее их к Кеше, вся она была сосредоточена на молитве, творимой внутри, обращённой к непонятной – высшей силе и повторяемой бесконечно: «Спаси Олю и возьми мою жизнь. Спаси Олю».
Несмотря на пологую лестницу, они поднимались на пятый этаж очень медленно. Оля ступит на ступеньку и стоит. Лицо у Оли мокрое.
Олины глаза похожи на Олеговы, резкая выемка губ похожа, прядь волос, падающая на лоб, похожа.
Хрупкая Олина худоба, беспомощно повисшие косы, острый маленький локоток заставляли Нину тоже останавливаться на каждой ступеньке…
А вдруг Кеша не спасёт Олю?
Едва коснулась звонка, как дверь перед Ниной распахнулась. На пороге – высокий, седой полковник.
– Можно видеть… – Нина замялась. Она забыла отчество и фамилию врача, а доставать из сумки записную книжку было уже поздно. – Кешу… – сказала она нерешительно.
Полковник щурил на неё глаза, долго не отвечал. Наконец очень любезно сказал:
– Идите за мной. Пожалуйста, я вас провожу.
Она поспешно пошла, по-прежнему держась за Олин локоть.
Внезапно полковник исчез, а Нина оказалась на рубеже коридора и комнаты.
Теперь на неё со всех сторон смотрели люди. Люди сидели на зелёной широкой тахте вплотную друг к другу и на зелёных стульях вокруг длинного стола, покрытого пушистой скатертью с вышитыми медведями, и вдоль стен. Ей досталось низкое, тоже зелёное, кресло. Нина неловко опустилась в него, усадила на колени сейчас совсем невесомую дочь, огляделась. Поняла: эти молчащие люди – очередь.
Ей было неприятно, что на неё смотрят. Когда её начинали разглядывать, Нина терялась и не знала, как себя вести. Она стеснялась большой родинки у верхней губы, сильно курносого носа. Стеснялась рыжих, не подвластных расчёске волос, стягивала их лентой, но над лентой волосы жили свободно, нагло – рассыпались во все стороны.
«Никакой породы в тебе, сущая дворняжка! В наказание мне послана», – сказала ей в порыве злости мать, когда в очередной раз выгнала отца из дома. Сказала давно, а вот запомнилось. И всю жизнь Нина про себя называла себя не иначе как «дворняжка». Лохматая, рыжая, беспородная – от матери-дворянки ничего не взяла, вся в рыжего слесаря-отца.
На неё смотрели. Невольно Нина согнулась, натянула платье на ноги. Но чужая бесцеремонность тут же заставила выпрямиться, вскинуть голову. Робкая по натуре, Нина много лет училась говорить с людьми, отвечать взглядом на взгляд и сейчас уставилась на своего ближайшего соседа.
Блёклые сонные глаза, бесцветный молодой человек. Он послушно опустил голову под её взглядом. На макушке оказалась аккуратная круглая лысина.
А вот очень толстая женщина, с ровными от колен до туфель ногами в розовых чулках. «И чего в жару так вырядилась?» – Вариными словами подумала Нина. Женщина моргнула, отвела от неё влажные коровьи глаза. «Вот так-то лучше!» – снова Вариными словами подумала Нина и встретилась с другим взглядом.
Это был высохший старик, с острым носом и кадыком, в очках, за которыми блестели два детских голубых глаза. Рядом с ним сидел мальчик Олиного возраста, с точно такими же, как у старика, голубыми глазами. Правда, ни острого носа, ни кадыка у мальчика не было.
Старик не испугался её взгляда, голову не опустил. Он смотрел на Нину с такой жалостью, что у неё больно забилось сердце, – значит, с Олей совсем плохо. Покосилась на дочь: головка Оли лежала на Нинином плече так, словно шея уже вовсе не держала её. На лбу рассыпались мелкие капельки пота.
– Тебе плохо? – зашептала Нина. – Доченька, что с тобой?
Оля вполне осознанно посмотрела на мать.
– Я очень хочу спать, мама.
Нина уложила Олю, в изгибе своей руки пристроила её голову и закрыла глаза, чтобы не видеть ничьей жалости и ничьих болезней не видеть.
– Поговорите со мной, – скорее почувствовала на своей щеке, чем услышала голос. Глаз не открыла, не пошевелилась. Снова зазвучал голос: – Поговорите со мной. – Но теперь он зазвучал далеко, видимо, молодой человек обратился к старику.
Ему ответила женщина.
– Вы, я вижу, пришли в первый раз. – Это, наверное, та, с коровьими глазами. – Доверьтесь, не думайте, – произнесла она театральным шёпотом. – Я до него прошла семь врачей. Каких только лекарств ни пила! Привозили из-за границы! Ничего не помогло. Вы знаете, что такое тромбофлебит? Слышать наверняка слышали, а ведь, не испытав, ни за что не поймёте, как ноют ноги с больными венами. Ступить иногда невозможно, не то что идти, обувь надеть нельзя. Родных у меня нет, ухаживать за мной некому, приходилось по несколько раз ходить в магазин: за молоком отдельно, за хлебом отдельно – не могла поднять сумку с продуктами, любая тяжесть давила на ноги. Я думала, проведу в постели весь век, а теперь… – Женщина всхлипнула от восторга. – Картошки наконец наелась. После каждой встречи с врачом чувствую себя двадцатилетней. А ведь мне уже пятьдесят три! Только ходите к нему регулярно. Я вот не пропускаю своих дней, нет, не пропускаю. А что у вас болит?
Юноша не ответил. Нина с трудом открыла глаза. Он сидел, повесив голову на грудь. Похоже, не слышал, о чём говорила женщина. Старик повернулся к юноше всем корпусом.
– Я физик, – сказал скрипуче. – В прошлом, правда. В физике много необъяснимых на первый взгляд явлений, которые часто кажутся нам чудесами. Мне нравилось отыскивать им объяснения. Представьте себе, почти всегда я находил их! Иногда объяснения оказывались самыми простыми. Понять же действия этого человека я не могу. Он выворачивает больного наизнанку. Будьте уверены, именно наизнанку. – Старик пытался говорить тихо, но у него не получалось, он тонко, громко скрипел. – Тайну его власти над человеком я понять отказываюсь.
Скрип старика вселил в Нину надежду. Она стала слушать внимательно.
– Отец у меня тоже был физиком. Вместо сказок он рассказывал мне о земном притяжении, о вулканах, о гибели Помпеи, о ледниковом периоде и об электричестве. Чуть не с пелёнок я знал, почему бывает солнечное затмение, как рождаются молнии и радуга. А теперь… – Старик повернулся к внуку, погладил его по голове. – Посмотрите, этот мальчик лежал без движения девять лет. В два года он упал с качелей. Долго болела коленка, потом стала волочиться нога, потом отнялась. Через пять лет он мог двигать только руками. Остались живыми голова и руки… Остальное неподвижно. Сколько врачей лечило его, сказать не берусь. Какими только таблетками ни кормили! Делали уколы, массажи. Улучшения не было. А этот волшебник, – кивнул старик на дверь комнаты, – придёт – уйдёт, придёт – уйдёт. А я стою под дверью, первый раз в жизни подглядывал и подслушивал! Вроде ничего особенного не делает. Склонится над Витей, приказывает: «Смотри в глаза, ни о чём другом не думай!» Растирает его, поит лекарством, говорит что-то. Слова неразборчивы. А однажды… я даже вздрогнул от Витиного крика: «Деда, шевелятся!» Честно говоря, я потерял соображение, сполз по двери и сидел на полу, не мог подняться.
И Нина, кажется, тоже слышит захлёбывающийся Витин крик: «Деда, шевелятся!», «Деда, я сижу!».
– Другой ребёнок капризничает, – громко рассказывал старик, – а Витя… ни слезинки, ни жалобы во все девять лет! Вы не знаете, какой он у нас!
– Может, придёте к нам в гости? – спросил неожиданно старик у Нины. – Увидите его работы из пластилина: двор Екатерины II, Бородинское сражение, казнь Калашникова по Лермонтову. Такие композиции!
– Деда!
– Я от дочки скрыл знакомство с этим врачом. Вдруг и этот опыт оказался бы неудачным? А тут – чудо! Чудо! – повторил старик.
Старик с Витей, ещё десять минут назад чужие, приблизились к её судьбе вплотную, как отец, как Варька с Ильёй, как Кнут.
– А я никак не выздоровею, – раздался голос. В тёмном углу сидела пепельная старушка, в длинном платье, с перламутровой брошью, и безостановочно кивала им. – У меня болезнь Паркинсона, я всё время так и трясусь.
Нина повернулась к старику – почему же великий Кеша не вылечил несчастную? И увидела: старик худ, бледен, под глазами мешки. Да он сам тяжело болен!
Старушку врач не вылечил. Старика врач не вылечил.
И сразу ушли силы. Руки, державшие Олю, затекли до онемения, а тело расползлось по креслу, дряблое, не тело – студень. Спать. Только спать.
Наверное, она уснула бы, если бы ей не мешал солнечный свет, тёкший по полу из-под неподвижной двери, за которой находился врач. Свет рассыпался по полу веером, слепил сквозь веки, вселял беспокойство.
– А сколько времени, позвольте узнать, вы лечитесь? – грозно спросил старик.
– Я прошла четыре сеанса. И никаких улучшений.
Оля спала. Личико её было жалко. Восковое, вытянувшееся, с узеньким, острым хрящиком носа.
– Поговорите со мной, – снова громко сказал молодой человек. – Мне страшно. Я никак не могу уснуть. В голове что-то крутится, звенит, вспыхивают огни – чёрные, красные, зелёные. Уберите их! – Но тут же возбуждение покинуло молодого человека, он поник. – Я никогда не выздоровею!
– Ерунду болтаете! – рассердился старик. – Одолеет врач и вашу болезнь. Извольте не сомневаться. У нас уже целый месяц праздник. Только не могу понять, как он лечит. Гипноз, травы…
– Вся сила в крови, – прервал его Витя. – Дядя Кеша пускает по мне кровь. Возьмёт меня за руку, вот здесь, сожмёт… Посмотрите! Вонзится в меня взглядом! По мне начинает бежать кровь. От головы бежит по спине к ногам, к самым ступням, а потом от ступней к голове. Я думаю, это всё равно что огонь бежит. – Мальчик говорил звонко, чистым детским голосом. Нину очень удивила взрослая речь мальчика, она хотела разглядеть Витю получше. С трудом подняла веки. – Побегает, побегает огонь, и пальцы оживают, начинают шевелиться! – Витя смотрел на деда яркими голубыми кружками глаз, ореолом над ним пушились светлые лёгкие волосы.
Распахнулась дверь. Солнечный свет вынес маленькую худенькую девушку и втянул в себя двух пожилых женщин, одинаково высоких, с одинаковыми причёсками.
– Мальчик правильно говорит, я тоже так понимаю. Кровь бегает огнём, – подтвердила женщина с коровьими глазами.
Не сон, не явь. Нина слышала шёпот, голоса, впервые за полтора года видела лица, но горячая ткань кресла, свет от солнечных половиц обволакивали её покоем. Тоже впервые за полтора года пришёл к ней этот добрый покой. Спит она или ей кажется, что спит. Сколько проходит времени, она не знает.
От вещей в этом доме – тепло, новая жизнь. Не сон, не явь. Страдающие и радующиеся люди, странный острый запах, развешанные по стенам и над Кешиной дверью неизвестно чьи вымпелы и грамоты за спортивные успехи, книги.
Книг много. Они аккуратно стоят в шкафах. Майкл Вуд «Из летописи человеческой души», Папюс, Базант «Древняя мудрость», Кудрявцев «Магнетизм и гипнотизм, их сходство и различие», Авиценна.
На шкафах и под шкафами – папки с твёрдыми обложками, в таких лежат у них в издательстве самые большие рукописи. На подоконниках, в углах комнаты пакеты с травой и охапки сухой травы. Вот отчего в доме такой удивительный запах! Душистое сено, сладкая приторная гвоздика. А ещё горьковато подступает волнами запах полыни. Запахи кружат голову, усиливают слабость.
Что это за врач? Как он лечит? Гипноз – одно, травы – другое.
Внезапно раскрылась дверь, и в комнату вбежал ребёнок лет трёх, в золотых кудряшках. Он запрыгал по комнате.
– Н-но, н-но, – понукал он себя, высоко задирая ноги и искренне веря в то, что он сейчас на коне. – Н-но!
Розовощёкий плотный ребёнок. Но первое впечатление рассеялось очень скоро: виски и скулы мальчика подпалились желтизной. Нине стало не по себе.
Берёза перекинулась мостом через заросли влажной травы. В этой траве ногам холодно. Нина взобралась, села на согнутую грозой берёзу. Так будет всегда – рассыпавшееся в зелени солнце, ветка у лица… И Олег. Широкоскулый, широкоглазый, широкоплечий. Он стоял около, опустив руки, снизу смотрел на неё.
– У тебя острые коленки, – сказал неожиданно.
Она спрыгнула на землю, но, едва коснулась влажной травы, Олег поднял её и понёс. Близко-близко золотилась его щека. Лес снизу, запрокинутый, был совсем незнаком: ветки ёлок, лежащие плашмя, казались гладкими; розовели, складывались один на другой листья орешника.
Горький сдержанный плач вернул её в приёмную врача. Женщина нагнулась над сумкой, приставленной к креслу, на котором сидела Нина. Она очень молода, самое большее двадцать два года. Видно, никак, бедная, не может распрямиться, взять сына за руку, выйти из комнаты: бесцельно перебирает вещи в сумке. Как ребёнок – лекарство, глотает слёзы.
– Н-но! – смеётся её сын.
Утешить… сказать, что ещё можно спасти мальчика от страшной, по-видимому, болезни. А если – нельзя?..
В незнакомой комнате незнакомого города у порога незнакомого врача впервые за полтора года забылась собственная боль. Нина погладила женщину и тут же крепко сжала плечо.
– Нельзя, не надо! – сказала строго, таким не похожим на неё голосом. – Никак нельзя.
Женщина благодарно улыбнулась Нине, но улыбка получилась жалкая.
Через минуту ни женщины, ни ребёнка в комнате не было, а от врача выходил полковник.
– Следующий! – раздался его громкий голос.
Нина закрыла глаза.
Прошло так много часов, что даже невесомая Оля тяжело давила сейчас на затёкшие ноги. Но пошевелиться, переменить позу было невозможно.
«Спаси Олю. Пожелай что хочешь. Спаси Олю. Возьми меня вместо неё. Спаси Олю», – молитва творилась без усилия, жила в Нине привычно, как кровь.
– Ваша очередь.
Оказывается, её зовут: голос прозвучал прямо над ней. Нина открыла глаза. Пляшут чёрные точки. Что она должна делать? Где-то шумит вода. Или звучит музыка.
– Ваша очередь, – повторил настойчивый голос.
Проявились люди – за столом, на зелёном диване. Незнакомые люди. Проявился полковник. Смотрит на неё. Он весь блестит довольством. Блестят седые густые волосы и щёки – делают его моложавое лицо ещё более значительным. Блестят пуговицы на кителе, ботинки.
– Моя?! – переспросила она. Слабость вязала рот. Прошло, наверное, минуты три, прежде чем осознала, где она, и смогла позвать Олю: – Проснись, доченька.
С трудом сделав затёкшими ногами первый шаг, вспомнила, что снова не посмотрела отчество врача, но смотреть уже было некогда, и она решительно шагнула к двери с солнечным поддоном. Распахнула её перед Олей. «Только спаси!» – привычно стукнуло сердце.
Оля медлила, и Нина вошла первой.
Глаза, чёрные, огромные, впились в неё с необычайным любопытством, заставили остановиться на пороге. Солнечный свет – из них – проник в Нину, пролился в ноги, согрел их, от пальцев ног вверх пошло тепло, точно Нина постепенно входила в тёплое море, тёплый лёгкий обруч обхватил голову, тепло залило плечи, грудь.
– Мама, ты что?
Нина шагнула в комнату.
Потом она будет гадать, что же так подействовало на неё в эту минуту: солнце, стоящее прямо в окне, ослепившее её, или такой же яркости и силы взгляд врача. Преодолев странную расслабленность, Нина сказала:
– Дочь больна. Помогите.
Глаза не отпустили: подробно осмотрели её родинку, её шею, её безвольно висящие руки, её тяжёлые, налитые слабостью ноги, снова ощупали шею, родинку, сказали:
– Лечиться нужно тебе. Срочно. Иначе будет поздно.
Да, голос шёл от глаз, низкий, сильный.
Она хотела освободиться от него, такого неожиданно назойливого и тревожного, хотела сказать, что вот Оля… но ничего сказать не успела. Глаза остановились на Оле сами.
– Рвоты? Сильно похудела? – Врач подошёл к Оле, наклонился, одной рукой приобнял её сзади, другой – провёл по её животу, не провёл, а сделал несколько лёгких, странных движений, точно что-то вправлял! Отошёл, снова впился солнечным взглядом в Нину. – Ерунда, через неделю, самое большее через десять дней девочка будет в порядке. Лечиться нужно тебе.
Нина попятилась в распахнутую дверь. Лишь очутившись в низком кресле, пришла в себя.
Если Варя ему не звонила, значит, в самом деле, колдун.
– Мама, я хочу в уборную, – зашептала ей в ухо Оля. – И есть очень хочу.
Нине бы обрадоваться – впервые за долгую болезнь Оля сама запросила есть, но Нина лишь равнодушно кивнула, мол, иди сама ищи эту уборную, и осталась неподвижной. По спине стекал холодный пот, крутились перед глазами лица. Но это был не страх, это было избавление. Оля будет жить, а она скоро навсегда соединится с Олегом.
– В кухне сидит бабушка. Пойдём. Я сказала, что мы из Москвы и очень голодные! Мама, стало так легко в животе! – Оля улыбалась совсем как здоровая, показывая щербинку между верхними зубами, тянула Нину за руку, и Нина покорно встала, пошла мимо людей, мимо плотно закрытой двери врача – за дочерью. От слабости дрожали ноги, болело под мышками, и кости болели, хотелось лечь, вытянуться, хотя бы на минуту.
– И-и, молодые, – встретила их пожилая женщина, растягивая слова. – Как вас зовут? Ниной? У меня была сестра Нина. Уж померла, бедная. Садись, садись, доченька. Вот и чай поспел! – На весь дом свистел чайник.
Нина продолжала стоять.
– А меня зовут Александрой Филипповной. Я смолоду вдова и всю жизнь проработала на заводе, потому что нужно было поднять двоих. А вы что же, с дороги и не сказали?! Это мы сейчас мигом поправим. Кофе или чаю?
Нину вдруг замутило, она прижала обе руки ко рту.
– Вам плохо? – испугалась женщина, сияла с полки жестянку, раскрыла. – Понюхай-ка скорее. Сейчас, сейчас полегчает. Это с дороги, это с усталости.
– Мама, что с тобой?
– Сейчас полегчает, – повторила Александра Филипповна. – Уж тут такие плохонькие бывают, а поднесёшь им – приходят в себя. А теперь вот это выпейте!
Нина очнулась. Лекарство и сладкий запах травы промыли голову и грудь.
Как болит тело! Оно распалось на отдельные боли! Каждый волос болит, кости болят, под мышками болит.
– Мамочка, тебе лучше? – Оля вцепилась в Нинину руку. – Скажи что-нибудь, мне страшно.
Оля будет жить. Это главное. Нина сжала узенькую Олину руку.
А потом они втроём пили чай. Александра Филипповна разлила его в большие кружки с толстыми, уютными ручками. Нина достала из сумки шоколадный набор, который сунула ей Варя.
– Что вы, что вы! – замахала руками Александра Филипповна. – Нам не нужно. Хлеб есть, чай есть, и слава Богу! Уберите!
– Прошу вас, попробуйте. – Нина протянула Александре Филипповне открытую коробку. – Не обижайте нас с Олей.
Александра Филипповна стала очень торжественной, перекрестилась, двумя пальцами взяла конфету, откусила, долго держала во рту, пока шоколад не растаял, проглотила, сказала:
– Богатая сладость.
Они с Олей ели и слушали Александру Филипповну.
– Мы, доченька, почти всю жизнь прожили в деревне, культуры не набрались, а кое-что понимаем. Ты не молчи, доченька, тебе никак нельзя молчать. – Александра Филипповна через стол потянулась к Нининой руке, шершаво погладила её. – Ты говори, доченька, и отпустит тебя, ты вон какая плохонькая. Где же раньше была? Тебе давно нужно лечиться. Вы из Москвы? Расскажи, доченька, о твоей Москве, что у вас продают в магазинах, какие люди живут?
С тех пор как погиб Олег, Нина не ходила в магазины, на рынки, продукты приносил отец, или Варя, или мать, или Оля. Нина не знала, что ответить Александре Филипповне, и потому начала добросовестно вспоминать рассказы Варьки.
– За дублёнками нынче все гоняются. Ещё джинсы сейчас в моде. Но по своей цене ни джинсы, ни дублёнки сейчас не купишь. Спекулянтов развелось уйма, всё перекупают, приходится сильно переплачивать. – Варька могла найти общий язык с любым человеком, наверное, потому, что разговаривала с ним непринуждённо и весело, включала его в свою игру, и Нина очень старалась подражать Вариному голосу, Вариным интонациям. – Управы на них никакой нет. На рынках опять же спекулянты, за два помидора отдашь столько, сколько за килограмм мяса. Дерут по семь шкур.
Особенно Варю любили старушки и старики. И эта пожилая женщина неожиданно клюнула на легкомысленный тон Нины – засмеялась. Она смеялась всем нутром, сотрясалась от смеха. Прикрывала ладонью рот, у неё не было одного переднего зуба.
– Поди ж ты, везде одно и то же. У нас тоже снег зимой и тот стоит денег.
– Про цены я вам сказать не могу, не знаю, – призналась Нина. – Знаю, сколько чистого времени приходится тратить на дорогу в издательство. Час двадцать пять минут с одного конца Москвы в другой. Итого два пятьдесят! На работу и с работы. Многие так ездят.
Александру Филипповну она знает сто лет – затянутые в жиденький узел седые волосы, скуластое лицо, тёмные, точно спёкшиеся губы. Это её мать, её бабка, тётка. И она начала рассказывать о себе.
– В городе спервоначалу мне было тяжело. Хоть наш город и не Москва, а всё – город. В многоэтажных домах мне душно, я люблю простор, задыхаюсь от бензина, газа. Наша деревня стоит на берегу чистой реки. Травы много, бери какую хочешь. Отец был большой человек, лечил людей травами. Жизнь я уже, видишь, прожила, а второго такого не встретила. Хотел он своё умение сыну передать, а сын не получился. Пять девок! Что тут поделаешь? – Александра Филипповна не говорила, пела. Оля смотрела на неё не мигая. Странно, была Оля больная, а сейчас чаю попила, хлеба с вареньем поела, и не вырвало её. – Родилась-то я на Тамбовщине. Весь наш род – тамбовский. Только отца выслали оттуда. И нас с ним вместе. Мне было тогда пять лет, ничего не помню. Выслали его за то, что он – колдун. По темноте деревенской прозвали так, потому что вылечивал людей. – Александра Филипповна невесело усмехнулась. – Колдун, а сына себе не наколдовал.
– Почему? – спросила Оля. – Если колдун, он всё может!
– Он может только то, что человеку подвластно. – Александра Филипповна замолчала, поёжилась. Жевала тёмными губами, думала, говорить не говорить, сказала: – Был один случай… вмешался отец в Божеские дела… оживил мёртвого!
Значит, Илья соврал ей, что у него был просто летаргический сон! Если дед умел оживить человека, значит, и Кеша умеет. Значит, Кеша оживил Илью. Глаза у Нины слипались, но светлая точка уже жила в мозгу. Нина хорошо запомнила: «Мёртвого оживил!»
– Как «оживил»? – спросила Оля.
Александра Филипповна замахала на неё руками.
– Тише! Нельзя такое говорить. Грех! – сказала испуганно и дальше уже спокойнее продолжала: – Болтают люди, потому что любят болтать, ведь за болтовню не нужно платить деньги, а люди без понятия. Ты, доченька, не слушай их.
Из слабости, как из детских пелёнок, вяжущих движения, Нина не могла вынырнуть – поднять голову, пошевелить рукой-ногой, но строгий голос Александры Филипповны слышала ясно, словно в ней жило только одно чувство: слух.
– Когда родился Кеша, мой отец созвал всю деревню. Никогда особенно не пил, а тут напился. Лез целоваться к каждому, каждому кричал: «Смена мне пришла в мир! Ему всё завещаю». Отец был человек, – медленно говорила Александра Филипповна. – Ни с кого за всю жизнь не взял ни копейки, никому за всю жизнь не отказал в помощи. Жил для людей. – Нина с трудом открыла глаза. Кончик носа у Александры Филипповны покраснел, точно она долго плакала. – Не успел Кеша начать ходить, как отец стал его учить понимать травы и вовремя брать их. К больным с собой приводил, будто тот в разуме… Вы ешьте, ешьте… – приговаривала через каждое пятое слово Александра Филипповна. – Возьмите клубнички. Пейте побольше. Чай смоет болезнь.
– Здрасьте! – раздалось за спиной. – Травяной чай – это с пользой. – Нина обернулась.
Перед ней стоял среднего роста человек. Покатые плечи, круглое обычное лицо с коротким веснушчатым носом, смеющиеся глаза.
– Хочу чаю, мать. По-моему заварила?
– Это вы? – удивилась Нина.
– По-твоему, – сказала Александра Филипповна не вставая.
– Сбежала от меня, – врач растягивает слова. – От меня не убежишь.
Нина сидела прямо посередине широкой стороны стола. Подумала, что нужно бы подвинуться к углу.
– Сидите, сидите, – сказал врач. Нина испуганно дёрнулась в сторону, оказалось, с места не стронулась. – Я же сказал, сидите, – усмехнулся он.
Подошёл к холодильнику, распахнул его, долго перебирал пузырьки. Движения его были медленные, словно в замедленной съёмке. Добродушный, очень спокойный человек. «Так и должно быть у врача – тихо, таинственно и благостно», – подумала Нина.
Олег любил слово «благостно» – благостным было всё надёжное.
И этот новый в Нининой жизни дом запахами своими, книгами, непонятными папками, пакетами и магнетически спокойным Кешей был для неё благостен.
Варя зовёт врача Кеша. Сквозь страх и слабость Нина рассматривала его, пользуясь тем, что он на неё не смотрит. Ему лет сорок, не больше. Чуть оттопыренные губы. Шевелит ими, словно что-то подсчитывает. Две крупные рябинки на щеке. Морщина на лбу. Не как у всех морщина, не поперечная и не горизонтальная, а наискосок, через весь лоб. Если Кеша спас Илью и, кажется, ре спас Олю, значит, он вернёт ей Олега! Мысли путались.
Чёрная густая жидкость пахла дёгтем, но под взглядом врача Нина послушно глотнула, обжигая горечью горло, грудь, живот. Кеша смотрел, и его взгляд, источавший свет, чего-то ждал от неё. Под этим взглядом Нина глубоко вздохнула. И вместе с воздухом в неё проникла энергия, которая, как горячим сквозняком, вместе с дёгтем промела её внутри: ноющая боль в костях и под мышками стала таять. Странно, но движение в ней этой энергии сделало её ещё более неподвижной: как сквозь дым она видела сейчас и Александру Филипповну, и её громадного сейчас сына, и Олю, и круглые, бордовые, с зелёными передничками ягоды клубники.
– Тебе тоже есть винцо, – врач протянул лекарство Оле. – Выпей и идём со мной.
– Куда вы её зовёте? – Нина с трудом преодолела своё странное оцепенение.
Врач очень серьёзно стал объяснять ей:
– Сеансы ежедневно, по два раза в сутки. Мама, – прервал он себя, – она ела что-нибудь? – Александра Филипповна кивнула. – Придётся отложить до утра.
Всё гуще становилась завеса, отделявшая Нину от людей, сейчас погаснет сознание и оставит территорию огню, мечущемуся в ней. Но неожиданно Нина вспомнила: она же очень далеко от собственного дома, в городе Улан-Удэ, и у неё здесь нет никаких знакомых! Она первый раз путешествует одна, без Олега. С ним всё было просто: гостиницы, еда… Она даже не знает, как всё это делается в чужом городе. Красный закат. Уже вечер. Нина заставила себя встать.
– Надо идти, Оля. В гостиницу. Спать. Пойдём, Оля. – А сама села. И Оля, уронив голову на руку, дремала.
Нина забыла отдать врачу записку. Он не спросил её о записке. Он даже не спросил, как её зовут и откуда она взялась. И чай их посадили пить, тоже ни о чём не спросив. Сейчас врач, не обращая на неё никакого внимания, лил в стакан жидкость – из одного пузырька, из другого, из третьего. Поставил на стол глубокую широкую кастрюлю, прямо около Нининого лица. Незнакомые травы пахли терпко. Чёрные корешки, тонкие бледные пластинки неизвестных растений казались Нине спасительными и таинственными символами могущества врача. Врач налил в кастрюлю воды, поставил на огонь. Движения его успокаивали Нину, она, как и Оля, прижалась щекой к столу, поплыла по воздуху вместе с запахами, перестала слышать и видеть. Это врач их с Олей заколдовал. Она не живёт больше, её нет.
А всё потому, что Олег разбился на своём «Москвиче». «Москвич» прошёл сто тысяч, а на сто первой подвёл. Вот тебе и чудо, свалившееся на них. Разве «Москвич» виноват? В сыреньком тумане бесснежной зимы на ночном шоссе Олег налетел на каток, которым утрамбовывают асфальт. Он спешил к ней.
Олега разве нет?
– Выпей ещё! Ничего, ничего, пожжёт. Пожжёт и облегчит. Это хорошо. Будем лечиться огнём. Горе завсегда лечат огнём, особенно такое горе, как у тебя. Терпи. – Кто сказал ему, что у неё горе? – Тебя звать-то как? Ниной звать? Откуда ты взялась? Из Москвы? Столько времени в очереди просидеть! Вот дура. Чего же молчала? Ну что, лучше? – Голос гремел в ушах, а потом стал едва различимым, упал до шёпота и вовсе пропал.
3
Разбудила её Оля. В солнечном луче востока Олины волосы светились, та капля рыжины, которую Оля стащила у неё для праздников: лишь в солнце или под яркой лампой вспыхивают волосы. А так Оля получилась серенькая.
