Текст книги "Шаман"
Автор книги: Татьяна Успенская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
Прошло много лет, прежде чем она научилась легко бежать по клавишам пальцами.
Под её пальцами рождалась мелодия, а следом – слова, слова эти цеплялись одно за другое общим чувством.
Долго Нина не решалась спеть родным и друзьям первую собственную песню.
Отец и мать так и расположились на её страницах – разорванные друг с другом материным дворянством и дешёвым тщеславием молодости и соединённые материной глубокой любовью к отцу, Ниной и Олей в единую семью.
Верёвкой вьётся жизнь. От холода и голода – к розовости блинов, к теплу, к благополучию.
Пустая страница звала разобраться в родителях, в себе самой, в Олеге, в Кнуте, в Илье, в Варьке, в сегодняшнем времени.
Олег своими настырными вопросами вернул её и в тот день, когда она провалилась на экзаменах в университет. Ничья, нигде, ни для чего. Страх перед пустотой.
И сейчас, над зачатой страницей, этот день снова живой. Она шла по Моховой. Сверху, снизу, с боков её охватывало тепло жаркого полдня. Девочка, с большими, красными бантами, плакала около ограды университета. Капало забытое мороженое, пальчики мяли его, заражались его липкостью и цветом. Девочка потеряла маму, звала её шёпотом, потому что рыдания и страх съели крик. Нина взяла девочку за липкую руку, стала расспрашивать, куда они с мамой шли, о чём говорили. Девочке было года четыре. Осоловевшая от слёз, она помнила лишь то, что у мамы болел живот. Но искать туалет на Моховой – нелёгкая задача, оставалось ходить взад-вперёд вдоль ограды, дожидаясь маму. Нина принялась рассказывать девочке про мышку Тяпу: какая мышка шалунья, прятала от хозяев вещи, а однажды хвостом смахнула с окна цветы, цветы рассыпались, и из них выросли деревья. Девочка, наконец, перестала плакать, спросила, тараща мокрые глазки: «Прямо в комнате?» К тому времени, как появилась мама, девочка уже смеялась.
Страницы заполнялись мелкими строчками. Эпизод за эпизодом, несвязные, обрывающиеся, они соединялись в единый голос тремя, не названными вслух, но звучащими настырно и тревожно вопросами: зачем, почему, как?
– Мам, я больше не могу ждать папу, у меня завтра контрольная, ложусь.
Появление Оли в середине той Нининой жизни, когда Оли ещё не было даже в Нининых мыслях, выбило Нину из неустроенности и одиночества молодости. Сонной одурью съёжены глаза, кривится в зевоте рот, длинная ночная рубашка в жёлтый горошек, босы лапы – радость, что Оля есть, что она – дочь её и Олега, сорвала Нину с места. Нина подхватила Олю на руки. Сонное тепло Олиного тела вязало движения и мысли.
Оля засыпала мгновенно, едва коснувшись головой подушки. Спокойный ребёнок. И сегодня заснула сразу, в первый раз заснула без Олега – они всегда ждали друг друга.
Сколько же времени просидела над своими листками? Сейчас половина одиннадцатого.
Шопен начал, а эти благостные часы воспоминаний довершили – Нина поняла наконец то, чего никак не могла понять раньше: есть в жизни главное, это главное главнее поступления или непоступления в вуз, главнее работы, главнее их вчерашней ссоры с Олегом, главнее предательства автора и леденцов начальника.
Сине-розовый огонь конфорки не похож на огонь очага, который нужно поддерживать, чтобы жизнь продолжалась, но он, этот огонь – очаг её дома, он греет её, он ждёт Олега тёплым чаем и тёплыми блинами, её задача – поддерживать его.
Сидеть за просторным чистым столом, ждать Олега, бездумно расслабясь в сегодняшнем благополучии, – чего ещё желать? Постепенно уходило прошлое, а Олино тепло, проникшее в неё, пока она несла дочку спать, разрасталось радостью ожидания Олега и их будущего ребёнка. Захотелось спать. Потянулась, посмотрела на часы, охнула – двенадцать!
Никогда Олег так не задерживался.
Он не хочет идти домой, – поняла Нина. – Для него живы вчерашняя ссора, её раздражение. Он ушёл от неё! Ночует у приятеля.
Что с ними случилось вчера? Никогда ничего подобного не бывало!
Они вместе шестнадцать лет, день за днём. Спешат друг к другу. Понимают друг друга. Как часто это бывает, когда чувствуешь себя виноватой, вспоминаешь самое доброе. Вышли из ЗАГСа, стоят на снежных ступенях его. «Я сейчас самый счастливый! Наступит лето, повезу тебя на родину». И несколько дней назад, ни с того ни с сего, уже совсем засыпая, сказал: «В это лето уж непременно повезу тебя на родину».
Лишь сейчас, когда он бросил её, поняла: Олег так хотел привезти её на родину, чтобы связать и её со своим истоком, со своим рождением.
Родина Олега – Селигер. Высокая трава, белые грибы, птицы, вылетающие из-под ног, лодки посередине озера, старухи в длинных чёрных одеяниях, несущие хоругви и кресты к церкви в голодную зиму сорок второго, зримы. Ничуть не меньше Олега Нина рвётся на Селигер. Но никак не получается выбраться туда.
В первое лето отец подарил им квартиру. Всё время и деньги ушли на её устройство. Потом два года подряд болела Нинина мать – Нина с Олегом неотлучно были около неё. Потом родилась Оля, и Селигер отпал сам собой. Летом снимали дачу в Подмосковье, а зимой что делать на Селигере?
Олег любит бродить с ней по Москве, ездить в метро, в электричке. Когда-то главную часть жизни Олега составляли путешествия. «Ты не представляешь себе, что такое сумерки в горах или на Енисее, это невозможно передать. Поедем на Тянь-Шань, в Карелию, покажу то, без чего меня – половина!» На мгновение вырываясь из стирок, Олиных болезней и своих рукописей, Нина отвечала всегда одно и то же: «Обязательно поедем, но сначала на Селигер». Но жизнь приковывала их к дому.
Вместе с Олей росли долги и страхи перед любой, самой скромной поездкой – боялись инфекции, сквозняков в поезде…
Выигрыш по лотерейному билету «Москвича» оглушил Нину с Олегом. Собственная машина! Решались сразу все проблемы.
Но, видимо, Селигер для них – самое недостижимое место на земле. Врачи велели лечить Олину носоглотку в Крыму, и подряд пять лет свои отпуска они проводили там. Если Олег сегодня к ней вернётся, она сделает всё возможное, чтобы в это лето они попали на Селигер.
Если Олег простит её за вчерашнее.
Во всём виновата она. Пусть её оскорбил начальник, предал автор. Пусть она плохо чувствовала себя. Но Олег говорил ей по телефону, что не идёт эксперимент. Она должна была снять с него неудачу, помочь ему. Женщина сильнее мужчины, терпеливее, она должна была простить ему раздражение, усталость, даже грубость.
Сегодня у неё светлый день. Сегодня она чувствует себя хорошо. Сегодня Кнут перевесил полку. Забыта ссора. Горит торшер, подаренный Олегом. Свет в доме. И у них будет ещё ребёнок. Сын. Вот только Олег придёт, она скажет ему об этом.
Они не ссорились никогда. Не может Олег из-за усталости, случайной обиды не вернуться домой. Он задержался в Мытищах, у товарища, главного инженера завода. Вместе кончали химфак. Заговорились. Им нужно много времени, чтобы обсудить общие дела.
Чайник кипел, блины подгорали. Нина выключила газ.
На Селигер они опять не попадут, как же она забыла? У них будет маленький. Нина засмеялась. Всё сначала. Бессонницы, пелёнки, первые шаги, первые слова.
Она присела к пианино.
Так и стоит оно в её комнате – бежевое, лёгкое, из Германии. Трофей. Кто играл на этом инструменте до неё? Отец сделал ей подарок. Отец не мог отнять у кого-то. Инструмент был бесхозный. Тогда, когда отец брал его, он уже был ничей. А может быть, здесь купил? Не мог он что-то везти себе из Германии! Надо спросить.
Снова войной потянуло по клавишам, которых она едва касалась сейчас.
Лишь сейчас осознала – а ведь песни жили в ней всегда, с детства, просто они притаились в ней до поры до времени.
Илюшины песни поют под гитару, под стук ложек по кастрюлям и тазам, под свист. Илюшины песни – о любви, о поколении, о войне, об одиночестве. Как совмещаются в Илюше его йога, его песни, его профессия инженера?
Сейчас из множества затаившихся звуков ожили, зазвучали всего три – одинокие, тихим ожиданием затревожили Нину, они повторялись и повторялись и с каждым повтором отзывались в ней всё громче.
Оборвала их, встала, натянула брюки, свитер надела, пальто, проверила ключи, пошла к двери, задевая мебель. Неясная сила вывела её из квартиры. Мягко захлопнулась за спиной дверь, почти беззвучно разъехались перед ней створки лифта.
Вышла из лифта на первом этаже и увидела отца: он стоял, припав спиной к двери парадного.
– Что ты тут делаешь? – почему-то почти без голоса спросила Нина.
– Я… должен…
Она никак не могла понять, как здесь очутился отец. Бросились в глаза незастёгнутое пальто, штатский пиджак и генеральская шапка. Одевался наспех. Беда с его женой или сыном? Почему-то в этот последний миг своего счастья она совсем не думала об Олеге.
– Папа, мы вчера поссорились, – пожаловалась отцу. – Олег меня бросил. Что у тебя случилось, папа?
Отец, не отвечая, обнял её за плечи, повёл к лифту, точно она сейчас упадёт.
– Холодно, идём домой.
Нина всё ещё не хотела принимать неурочности прихода отца, непривычной его расхлябанности. Они уже ехали в лифте, отец держал её под локоть.
– Потерпи, Нина. Потерпи. Темно было на шоссе, он не заметил, налетел на каток.
Нина всё ещё не понимала.
Вышли из лифта. В яркой передней заметила: у отца дёргается верхняя губа. Она дёргалась, когда он вернулся с войны. Несколько лет дёргалась, потом перестала.
– Олег погиб, – сказал отец.
Память оборвалась.
Первые ощущения – боль в руке и резкий запах нашатыря. Нина открыла глаза. Над ней склонилась незнакомая женщина в белом, и тут же отец стоит перед ней на коленях, растирает ей руки и ноги. Лежит она не в своей, в Олиной комнате.
В окне сеется промозглый декабрьский день. Издалека, от окна, смотрит на неё Кнут. Что он здесь делает?
Нина никак не может сообразить, что произошло, чувствует: в квартире много людей. Тяжёлые шаги в коридоре, крики: «Осторожно!», «Давай, заноси!», запах ёлки, приглушённый невнятный разговор.
Погиб Олег? – вспоминает она. – Как это могло случиться?
Рыдает Варька.
С Варей что-то связано такое, что спасёт Олега.
Нина силится вспомнить. Варя катит впереди себя коляску с маленькой Леной. Это было сто лет назад. Лена успела вырасти. Лена на три года старше Оли.
При чём тут Лена?
Что же это было, что может спасти Олега?
Нина силится вспомнить что-то самое главное в своей жизни, но бледный декабрьский день, Варин плач, жалостливые руки отца, присутствие в доме посторонних рассеивают внимание.
Тогда пели птицы и, куда ни посмотришь, зеленела трава. Там было много молодой травы. От этой травы может прийти спасение.
Как же она забыла? Совсем недавно – раскалённое Минское шоссе, две машины рядом, бок к боку. Варька за рулём. Олег за рулём. Тридцать градусов в конце мая. Сговорились, в один день взяли отгулы все четверо. Дети закончили учебный год.
Варя словно не за рулём, а в ванне, откинулась на спинку. Олег устремлён вперёд, обеими руками вцепился в руль. Он ждёт подвоха от жаркого асфальта: вдруг человек побежит перед машиной или собака. Очень Олег боится кого-нибудь задавить.
Снова Нина босыми ногами вступает с асфальта прямо в траву. Густая, росток к ростку, трава. Светло-зелёная, молодая.
На даче – десятиметровая комнатёнка с широкими деревянными досками пола и стен, с рыжей черепицей крыши, с крыльцом-террасой под широким козырьком. Летнее жильё Илюшиного отца. Сумрачно, тесно в клетке комнаты. Обед – на свежем воздухе.
Лена в купальнике, Оля в трусиках кувыркаются в траве, перекатываются, кто быстрее подкатится к рябине. Нина слышит их визг. Значит, всё по-прежнему – живое.
Костёр отгорел, в золе – картошка. На хлипком треугольном столике под щедрыми кустами ранней в этом году сирени Варька механической соковыжималкой выжимает Илье сок.
Илья – йог. Ест мало. Он худ, бородат, покоен. Как он терпит Варьку?
Илью нельзя понять. Его песни похожи на Варьку: сквозняк, смех, бег, радость. Но ни в глазах Ильи, ни в его движениях песен нет. Может, Варька придумывает их за Илюшу?
– Тебе травы не нарвать? – насмешливый дискант Варьки.
– Ты в самом деле ничего, кроме морковного сока, не будешь? – спрашивает Олег. Чуть надтреснутый, такой необычный голос Олега жив. Нина пережидает паузу, слушает Олега. – Под Новый год ты, помнится, вовсю уплетал сырный салат. – Ломкий, особенный голос у Олега.
Пусть Илья чудит. Орехи, фрукты, овощи, соки – сырятина Ильи не мешала остальным уплетать отбивные и копчёную колбасу. Тогда не вслушивалась, сейчас стала слушать тот разговор, благодарная памяти, что сохранила его в точности.
– Зачем только сок? Я поднажму на картошку. Люблю в печёной картошке шкурку. Что касается сырного салата… он обошёлся мне дорого: замучил насморк, несколько дней подряд не давал дышать, пришлось лишний раз голодать.
Возвращённая в траву, Нина снова жива.
– Почему же у меня, интересно, никогда не бывает насморка? Ем всё подряд. – Варя с аппетитом жуёт лук с колбасой. – Тут как-то, по Илюшиному приказанию, весь день ела только капусту, ни соли, ни сахара, ни-ни! А вечером, – громко расхохоталась Варька, – удрала к соседке и нажралась там селёдки с пирожными.
Олег засмеялся вслед за Варей. Только он так смеётся – закинув голову, широко открыв рот, сверкает зубами – без единой пломбы, без единого пятнышка.
– А что, мы живём один раз, верно? Так и отказывай себе во всём?! Да кому нужна вся эта преснятина? Я, может быть, вовсе и не хочу долго жить. А потом ещё неизвестно, не доказано ещё вовсе, кто дольше живёт: йоги, в которых влюбился мой Илья, или нормальные люди?
Олег наконец отсмеялся.
– Погоди, Варь, заливаться. Илюш, хоть раз объяснил бы ты мне, дураку, что к чему. Интересно же, – сказал тихо.
Илья крупноголов, горбонос, узколиц, у него всегда щёки розовые, губы яркие, глаза спокойные. Ни разу Нина не слышала, чтобы Илья закричал или проявил раздражение.
– Что даёт тебе твоя йога? А сыроядение? Это часть йоги или что-то другое? Я не понимаю.
От веток сирени к ним идёт тёплый парок, и парок этот пахнет и сиренью, и солнцем.
– Я родился два раза, – вдруг говорит Илья. – Один раз в тридцать пятом, когда родился, как нормальный человек, второй раз – в пятьдесят шестом. Вся моя юность прошла в больницах или у постели больных. Мой дедушка долго и мучительно умирал от рака лёгких. Его смерть меня переменила: из подвижного, жизнерадостного мальчишки я превратился в ипохондрика, стал бояться смерти. – Илья говорил спокойно, но его зеленоватые глаза в упор, напряжённо смотрели на Олега, точно Илья хотел убедить его своими внутренними ощущениями, своей внутренней энергией, которые не мог, не умел передать словами. – Я стал раздражительным, мнительным, в каждой ангине мерещилась опасность, угрожающая жизни. Опасность на самом деле подстерегала нас. Не прошло и пяти лет после смерти дедушки, как заболела мама. Я очень любил маму. – Илья долго молчал, смотрел в небо сквозь ветки и листья сирени. – Мама, как и дедушка, тяжело умирала от рака лёгких. Мы с папой не отдали её в больницу и, позабыв о себе, пытались бороться за неё. Она была у нас высокая, пышная, а в гробу лежала маленькая восковая старушка. С той поры, засыпая, просыпаясь, гуляя, читая, я видел, как во мне разрастается глазастая опухоль со щупальцами, как она пожирает живые клетки. Я сильно похудел. В общем, признали рак. Что долго рассказывать, однажды я умер.
Остывала картошка, пели птицы, у Ильи над губой сияли морковные усики.
Сейчас Нина вся напряглась надеждой, торопила память, глотая Илюшины слова, понимала лишь одно: Илюша умер и – жив. И Олег будет жить.
Илья смотрит на Олега, глаза в глаза. Олег, один из всех, спокоен. В его лице – любопытство.
– Я не знаю, сколько времени был мёртв. Отца спрашивать боюсь. – Снова Илья долго молчит. – Произошло чудо: меня вернули к жизни. Продрал глаза, а надо мной – потная, круглая рожа. На лбу этой рожи – муха. Это был Кеша. Без рубашки, потный, видно, много сил потратил, чтобы оживить меня.
Цепенело солнце в зените, цепенели листья. Только девочки носились друг за другом. Их полуголые, бледные, летящие фигурки на зелени травы в тот миг показались Нине призраками.
– Такого быть не может, – преодолевая в себе страх, сказала тогда Нина. Сейчас воскликнула: – Может! – перекрывая этим «может» всю свою прежнюю жизнь.
– Кто верит, кто не верит – дело добровольное, – сказал тогда Илья, дрогнули над губой морковные усики. Илья разрезал крепко пропечённую картофелину, посыпал морской капустой, полил подсолнечным маслом, откусил, стал медленно жевать.
И тут Варька захохотала:
– Ну, разыграл!
Нина грустно вздохнула: разыграл, не бывает такого!
– Какое отношение «умер» и «жив» имеют к твоему сыроядению? – Олег был очень серьёзен, словно решалась его судьба.
– Понимаешь, одно есть следствие другого. Чтобы жить, чтобы вырваться из страха перед смертью, перед человеческим несовершенством, мне нужно было выработать новое миропонимание. Совсем не похожее на то, которое формируется в нас школой и родителями. Новое во всём. Мне нужно было понять, что есть вечные категории и есть сиюминутная суета. Очень хорошо помню момент, когда я ощутил себя частью Вселенной. Я перестал думать о смерти. Теперь я знаю, что именно смерть когда-нибудь приобщит меня к Вечности. Главное потянуло за собой второстепенное. Я нашёл учителя йоги. С его помощью стал учиться правильно дышать, по-новому есть. Понял, что наша семья ела неправильно. Шкварочки, пироги, маринады… А это яды. Яды откладываются депонентами в сосудах и в кишках, не дают совершаться правильному обмену. В общем, и психика, и плоть подверглись полному перерождению. В результате я, как ты видишь, здоров и бесстрашен.
– Расскажи подробнее, – попросил Олег. – Я тоже хочу. Я тоже буду питаться, как ты. Я тоже хочу долго жить. И быть здоровым.
– Перестаньте, – остановила их Нина. Она не могла бы объяснить, почему ей стало так не по себе. Светило солнце, пели птицы, а на неё повеяло холодом.
– Мне тоже страшно, – сказала неожиданно Варька. – Не хочу! Пойдём купаться!
– Купаться, купаться! – обрадовались девочки.
– Илюша! – Нина открыла глаза, доверительно улыбнулась отцу. – Мне нужен Илья. Как можно скорее.
Подскочила Варя, отодвинула отца, слезами полила её лицо, зачастила тонким незнакомым голосом. Вереница слов свивалась в трудный, непонятный язык: «командировка», «Алтай», «нелётная погода».
Нина захотела встать. Чужие руки что-то делали с ней – гладили, держали. Вырвалась, села, потянула со стула светло-сиреневое платье, в котором ждала Олега, отец попытался не дать, Нина отняла. Усмехнулась. Надела. Встала. Она была лёгкая-лёгкая, невесомая.
– Илюша! – звала она. – Илюша! – Шла по квартире, искала его.
Перед ней расступались. Почему в её доме столько чужих людей? А Илюши нет.
– Он скоро приедет!
Наконец она поняла, что кричит ей, захлебываясь в слезах, Варька. Нина удивилась: зачем так кричать, когда в ней так тихо?
– Приедет, – обрадовалась Нина.
Она знала: Олег уже дома. Пошла к нему.
Зачем его закрыли простынёй? Поставила стул совсем близко к Олегу. Села рядом. Сняла простыню. Не закричала, не удивилась. Она терпеливо уложила руки на коленях, бесстрашно смотрела.
Лица у Олега не было – бело-синее, в подтёках, странное подобие лица. Только брови живые – кустиками. Нина стала смотреть на эти брови. Смотрела и ждала Илью.
Время стояло. Серенький зимний день вис в окне.
Она не любила оставаться дома без Олега. Олег занимал полкухни, полкомнаты, весь коридор. Сейчас комната просторна. До окна долго нужно идти. До письменного стола долго идти. Они с Олегом на острове, посередине пустоты. Можно положить свою руку на Олегову, согреть. В солнце золотится на его руке пух. Сейчас солнца нет, пуха не видно, рука у Олега – синяя, в кровоподтёках.
Она не знает, сколько часов, дней сидит с Олегом наедине.
– Нина, нужно хоронить, – голос отца. В его строгости слышится мольба. – Через час придёт автобус.
Нина качает головой, говорит звонко:
– Я не собираюсь Олега хоронить. Он будет жить со мной. Вот приедет Илюша…
За дверью рыдает Варька.
– Ты, папа, знаешь, я человек разумный. Ты, папа, поверь, так нужно. Ты потом сам поймёшь.
Она стремительно привыкала к своему новому существованию: они вдвоём с Олегом, оторванные от родных и знакомых, от Москвы и всякого подобия жизни. Оля, наверное, у матери.
Отец гладит её по голове, по плечам, дерзко разрушая их с Олегом таинство. Он подносит ей воду ко рту, лекарство, еду, она ничего не принимает.
Нина быстро привыкла к новому слёзному голосу Вари, слушала его, как слушают ветер, гуд проводов, шум воды. Привыкла к постоянной жизни за спиной: оформляли какие-то бумаги, обсуждали что-то, ей не понятное. Привыкла к идущему от Олега приторно-сладкому запаху, от которого её сначала тошнило.
Она ждала Илью.
Три дня она сидела возле Олега. Немота Олега – её будущая немота. Неподвижность Олега – её будущая неподвижность. Прошлое их спит в Олеге. На третьи сутки не выдержала – уткнулась в каменное бедро Олега, задремала.
Кто-то легко потянул её от Олега, она обернулась.
– Илюша! Приехал! Ты говорил: ты умирал, а потом ожил. Оживи Олега. – Она вцепилась в Илюшины руки. – Пусть он будет жить!
Илья попытался освободиться от её рук, не смог.
– Ты молчишь? Почему же ты молчишь? Разве не ты рассказывал? Ты умер, ты ожил, – повторяла она исступленно.
– Я не знаю, – прошептал Илья. – Кеша сказал, я не умирал. Он мне объяснял: я очень склонен к самовнушению, у меня было что-то вроде летаргического сна. Это районный врач решил, что я умер.
– Оживи Олега! – улыбалась Нина. – Мне говорят, он умер, его нужно хоронить, но ты же видишь, он ждёт жизни. Я тебе верю, Илюша. Ты сумеешь оживить его!
– Нина! – Илья обхватил её голову. – Бедная. Ты заболела. Ты не в себе. Но это пройдёт. У тебя отец, Оля. Посмотри, что творится с твоим отцом! Подумай о живых. Сколько ещё Оля может жить не дома и не учиться?! Тебе нужно жить, Нина!
Резкая боль внизу живота согнула Нину.
Боль – последняя вспышка жизни. Боль вперемежку со схватками. Она длилась несколько часов, пока врачи не прекратили её.
Лёжа в белом покое больничных простыней, Нина спала и не спала.
«И он порвал со мной», – думала она издалека о ребёнке, не мучаясь обидой, что ребёнок не захотел остаться с ней, лишь удивлённая, как просто, как быстро Олег и его ребёнок с ней расстались.
2
Та же квартира, что при Олеге, так же, как при Олеге, стоят вещи на своих местах, блестит стеклом пустой письменный стол, та же дорога на работу троллейбусом и метро, тот же стол в редакции, тот же шкаф с толстыми рукописями самотёка.
Так же утром она встаёт, готовит завтрак, вместе с Олей выходит из дома. Так же вечером готовит ужин, кормит Олю, ложится. Мама, отец заходят к ней каждый день. Заходят почти ежедневно Илюша или Варя, болтают – она не понимает о чём. Вот уже несколько месяцев отстукивают часы пустое время. Могильная тишина. Нина словно в стеклянном футляре. Ни голоса, ни шороха, ни людей, ни мыслей. С гибелью Олега оборвалось Прошлое. С десятинедельным ребёнком вырезали из неё жизнь.
Оля в фартуке с лебедями печёт блины.
– Мама, сегодня получились особенные. Иди ешь.
Оля стирает бельё, метёт пол, покупает продукты.
Оля за руку ведёт её в кинотеатр.
Оля звонит Варе с Ильёй.
«Тётя Варя, придумайте что-нибудь!» – просит Оля.
«Дядя Илюша, отвлеките маму, пожалуйста!» – просит Оля.
Звонит отцу: «Дедушка, маме нужно пойти в театр!»
Нина видит Олин фартук с лебедями и повёрнутое к ней лицо, но даже Оля оторвана от неё – по ту сторону стеклянного футляра, исходящее от Оли тепло не достигает Нины, расходится волнами по стеклу. День проходит за днём, похожий один на другой, месяц за месяцем – после гибели Олега время буксует на месте: год и ещё несколько месяцев для Нины – час, минута, секунда.
Странной в этой отторженности от всего живого казалась Нине боль, которая прочно поселилась в ней: болело всё тело, а больше всего – шея, трудно было держать голову. Как могут соединяться смерть и боль? Смерть – это ничто, это бесчувствие. Почему же ломит поясницу? Почему она чувствует простыни, колючие и ледяные, горячую подушку, тяжесть одеяла? Нина догадывается, что больна, но, наверное, так и продолжалось бы, жизнь – не жизнь, сон – не сон, если бы внезапно стекло её футляра не рухнуло и не разбилось вдребезги – Нина услышала Олин зов:
– Мама!
Зов был тихий, но отчаянный. У Оли началась рвота. Девочка пыталась сдержать её: крепко прижала руки к груди. Бледное, в испарине, личико кривилось. Слипшиеся в слезах ресницы вздрагивали при каждом новом судорожном движении.
Страхом вернулась к Нине жизнь.
– Что с тобой, Оля?!
Страх сделал Нину действенной. Она принесла из ванной таз с мокрым полотенцем, клизму и горшок, развела марганцовку, в короткие минуты между приступами обтирала Олино лицо, поила её марганцовкой.
Ни клизма, ни марганцовка не помогли – Олю рвало беспрерывно. Нина беспомощно стояла перед ней. Дрожащее худенькое тельце дочери разбудило в ней старые, спящие чувства.
Районный врач признал отравление. Сделал промывание, прописал таблетки. Но после еды Олю всё равно рвало. Оля захлёбывалась, хрипела. Лежала, скорчившись, на тахте, подтянув колени к груди, страдальчески смотрела мимо Нины.
Мама прибаливала, отец принимал экзамены в академии – Нина одна пыталась найти выход. Ночами сидела возле дочери, сторожила зыбкий сон. Стоило Оле застонать или вздохнуть, она за Олю глотала слюну, задерживала дыхание.
За окном сменялись день и ночь. Кричали в солнце птицы. Каждые десять минут скрежетал у подъезда автобус. Выпустив и вобрав в себя людей, газанув, отъезжал. Шуршали по сухому асфальту машины. Девочки прыгали под окном с двух часов дня дотемна, каждый день. А Нина не сводила глаз с Олиного лица.
Прошёл ещё один день наедине с непонятной болезнью. Поить Олю морсом, стирать с её лица пот – всё, что Нина может. Но ведь ясно: таблетки и клизмы не помогают. И Нина не выдержала: вызвала отца.
Единственный человек, способный ей помочь. Отец больше всех в жизни любит её и Олю. Он не виноват в том, что не жил никогда с ними. Это мать так решила.
Отец с собой привёз своего однополчанина – специалиста по желудочным заболеваниям. Вызвали терапевта из районной поликлиники и врача, лечившего Олю в младенчестве, – худенького, маленького старичка с громадными пушистыми усами. Получился консилиум. Мужчины тихо ходили по квартире, отец прятал от Нины глаза – снова пахнуло смертью.
Все трое отрицали отравление. Говорили про болезнь с мудрёным названием, не знакомую Нине.
Нина стала пичкать Олю новыми таблетками и микстурами.
Тянулись тягостные дни: с душными июньскими ночами, грозами, тревожными звонками отца. Нина варила Оле бульоны и морсы. Оле становилось всё хуже.
Худенькая, с маленьким жёлтым личиком, свернулась калачиком дочка Оля – единственное, что у Нины осталось от Олега.
Приходил Гриша. Стоял над Олей, засунув руки в карманы, рассказывал что-то неуверенно про практику, про Джека Лондона и дворовую собаку Лиру. Оля сквозь сонные ресницы смотрела равнодушно.
Как жила Оля эта полтора года? Фартук с лебедями, перешептывание с Гришей, игры, в которые Оля с Гришей пытались вовлечь её. Олино большеглазое лицо, повёрнутое к ней, – вспоминалось смутно, из глухого сна. Оля боролась за неё. Оля не выдержала, заболела.
Уже несколько дней длился приступ страха – мелко стучали зубы, немели руки и ноги: неужели и Оля?..
Нина гладила её косы. В углах Олиных глаз блестели слёзы.
– Оля, объясни, что ты чувствуешь? – беспомощно спрашивала. – Болит живот? Тебя тошнит?
Рвались другие слова «спаси себя», «прости за лютый эгоизм», но Нина не умела сказать их. В ней творилась молитва: «Спаси Олю, возьми меня вместо неё, спаси Олю». За окном сменялись день, ночь – длинный день, короткая ночь.
Нина не была на похоронах Олега, лежала в больнице, она не знала даже, сожгли его или просто закопали на кладбище, но она знала главное: Олег исчез навсегда. Теперь может исчезнуть Оля – чуткий отголосок Олега, девочка, в одиночку, врукопашную столько времени сражавшаяся с её и своей бедой!
Неуклюжим пальцем набрала номер.
– Варя, мне страшно, – сказала в глухую трубку, – Оля умирает.
Варю она не слышала со дня смерти Олега. Ни Вариного смеха, ни Вариных слов. Варя приезжала, тормошила, что-то рассказывала, задавала ей вопросы о работе, но её всё равно для Нины не было. Сейчас Варя сказала одно слово:
– Еду.
К чему ей Варя? Чем Варя может помочь? – подумала тут же, как только положила трубку.
Но перезванивать не стала.
Оля спала. В доме стояла тишина.
Нина прислушивалась к лифту: вот сейчас раздастся шипение раздвигаемых дверей и войдёт Варя.
Зачем ей Варя? Ну, поохает над Олей, ну, побегает из кухни в комнату и обратно в свежей активности.
Оля любила утром влезать к ним с Олегом в постель. Пусть пять минут, но обязательно полежит между ними, раскинув руки: левую на Олега, правую – на неё.
«Мне такой сон приснился, мама, мне снилась вода, папа. Я плыву с тобой, папа, и с тобой, мама. Это не море. Вода совсем не солёная, цвет у неё прозрачный. Она всё время прибывает, чистая вода, и нас с вами поднимает всё выше и выше».
«Мама, ты не забудешь подогреть папе блины? Он любит хрустящие!»
«Папа пришёл! Раздевайся. Мы сделали фаршированную картошку! Как твой эксперимент?»
«Мама, смотри, какую машину придумал Гриша, она тебе будет чистить картошку. Он в наших пятых классах лучше всех по труду!»
Был уже вечер, в западном окне повисла краюшка солнца.
Раздался звонок. От неожиданности Нина вздрогнула. Помедлила минуту. Тяжело поднялась. Это Варька.
– Что с Олей? Почему не позвонила раньше? Какой диагноз? – задавала Варька бесполезные вопросы и быстрым шагом шла в Олину комнату.
Свежим Вариным взглядом Нина увидела дочь – заострился нос, остры косточки плеч, блёклы губы, в солнце золотятся косы.
Варя, нахмурившись, долго смотрела на Олю, избегала Нининого взгляда.
– Поедешь в Улан-Удэ, – сказала наконец. – Давно пора. – Она достала из сумки блокнот, вырвала листок, села к столу, стала писать. Закончила, протянула Нине. – На. И собирайся быстро. Давно пора.
Нина повертела листок, ничего не понимая.
– Это кому? Это что?
Варька разозлилась.
– Одевайся же, не трать времени. Я отвезу в аэропорт, на вечерний самолёт. Скорее! – Она сорвала со стула Олино платье, кинула его Оле, подхватила с тумбочки три чашки, побежала с ними в кухню.
Нина пошла следом за Варей, смотрела, как та моет чашки, спрашивала испуганно:
– Куда нам ехать? Зачем? Ты что задумала?
Варька повернулась к Нине, под шум падающей воды сердито закричала:
– В Улан-Удэ, к Кеше!
