Текст книги "Шаман"

Автор книги: Татьяна Успенская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Кеша минуту ошалело смотрел на неё, потом скривился в усмешке.

– Что с тобой случилось, тихоня? – отвернулся и пошёл в комнату. Нина кинулась за ним, взяла его за плечи, не отпускала. Он стряхнул её руки. – Дура! Ты знаешь, за кого просишь? Кого пожалела?

– Знаю. – Вот что значит приобщение к Вечности: холодное непроницаемое лицо, спокойствие и равнодушие! Она преодолела страх. – Я всё знаю. Сегодня приходила его мать. По его вине погибла девочка. Мать говорила, он умирает. Это Воробьёв. Ведь так? Послушайте, дело не только в том, что вы лечите, дело в том, что вы добрый. Вы ту девочку хотели вылечить. Вы из-за неё страдали, мучились.

– Я – добрый?! – Кеша присел в смехе.

– Вы из-за неё стали такой. Вы просто отвыкли показывать доброту. Ваш полковник, Воробьёв, весь город… вас травили. Раньше вы были другой, я знаю, я всё в вас чувствую. Послушайте, если бы вы знали, какая исходит от вас справедливость. Вас полюбила моя Оля. Вы такой… я прошу вас, снимите с него ваше проклятие.

Кеша стоял перед ней, сунув руки в карманы брюк.

– Нет! – Лицо его кривилось в странной усмешке. – Пусть его… подохнет в муках, как те, кого он убил.

Она сейчас рухнет в беспамятстве перед его взглядом, ей страшно смотреть на него, но, не жмурясь, в упор, она смотрит.

– Никто из людей не может судить, жить Воробьёву или нет. Даже вы. Тем более вы, потому что вы – врач! Врач – не судья. – Нина сейчас прежняя, такая, как до гибели Олега: она отвечает за всё, что происходит вокруг, она призвана спасать, помогать, любить!

– Молчать, дура, – тихо говорит Кеша. Хочет засмеяться и не смеётся. Приподнимаются брови в живом удивлении, и снова – лишь спокойствие.

– Я прошу вас, Кеша. Для меня, для Вари, для Ильи не берите на себя такой грех. У вас же добрая душа! Идите к нему, он, наверное, ждёт, ему плохо. Он и так скоро умрёт. Пусть умрёт сам, без вас. Вы – добрый, Иннокентий Михайлович. Если бы вы знали, Кеша, какой вы добрый! Вы – могучий, Кеша. Верните ему жизнь! – Больше она не может стоять.

Кое-как добрела до зелёной тахты. Леш на живот, как любила лежать дома, при Олеге. Так разом можно освободиться от неприятного и вобрать в себя сразу много тепла и покоя. Прислушалась. Стояла глубокая тишина. Ни шагов, ни скрипа двери. Ушёл? Или стоит в передней?

Это не в квартире, это в ней тишина. Её нет, её выпил до донышка Кешин взгляд, она ушла с тем человеком, тощим, жёлтым, в очках на толстом носу. Она спускается с ним по не дающимся ступенькам, две преодолевает и садится – отдыхать. Долго, целый час, спускается, дышать трудно, твёрдый, жаркий воздух раскалившегося за день дома не проходит в лёгкие. Она хочет пить. Но у кого попросишь, если только что из больницы и нет сил пошевелить губами. Губы, язык – твёрдые, жёсткие, горят. Наконец вышла на улицу, один шаг до скамьи, и грузно на скамью упала. Куда идти? Зачем? Если проклята? Если обречена? Если нет будущего? Час, два, всю жизнь сидеть на скамье, раз всё кончено. Сидеть, пока не понесут, потому что сил жизни больше нет. Ничего кругом нет: ни прошлого, ни будущего. Какая девочка? Он не знает про ту беленькую девочку, у которой разлетаются волосы. Как хорошо, как легко не знать! Это она знает про девочку. Она. Не он. Он сидит на скамье.

– Пей! – Её переворачивают. Резкий запах дёгтя, полыни, мяты. Она различает все запахи. – Ну и горазда отключаться. Опять своё время пропустила. Если бы я не вернулся, проскочило бы.

«Не вернулся? Значит, он всё-таки ходи к той скамье? Что он сказал несчастному? Какие слова могут разрешить жить?»

– Ты совсем плоха, дура-баба. Нужно думать о себе, пить лекарство каждые два часа, а не в чужие дела соваться.

Ей хотелось услышать свой голос, чтобы понять: он, нет, она снова живёт, с неё, нет, с него снято проклятие.

– Вы говорили, каждые три часа… – Она приподняла голову, зажмурилась, выпила залпом и снова уронила голову на зелень тахты.

Над комнатой, над миром царит белый свет луны и звёзд. Луна – в широком окне, звёзды – в широком окне. Двое в комнате. Спутывают дыхание. Кеша включает золотистый свет торшера, тушит луну и звёзды. Выбирает себе книгу в шкафу. Нина воспалёнными глазами следит за ним. Тень от него прочертила диагональ через всю комнату, он не в комнате, он на всей планете главный, самый могущественный. Он умён, и он знает то, чего не знает она. Он великодушен и способен к состраданию. Благостное тепло разливается по Нине, когда она смотрит на громадного Кешу. Голова у неё кружится, И он, такой великий, послушался её? Её. Он. Неожиданно она испугалась, приподнялась на локте. Кеша присел на краешек кресла, как давеча сидела она.

– Это я раньше говорил «три», а теперь говорю «два». Ты должна делать то, что я говорю тебе, слышишь?

Нет, он на неё не сердится, он – обычный, спокойно листает книжку.

– Здорово ты над собой поработала, чуть что – отключаешься. Погоди, оживеешь. Ты чего, Нинка? – Он скользнул по ней небрежным взглядом. – Ты чего это, а? И ты туда же? – Он нехорошо засмеялся. – Я сказал тебе – «сговоримся»! Так и есть. Ты неутолённая. Ну-ну, жди, Нинка, девчонка твоя уснёт, я приду. Жди, Нинка-неутолённая. – Он встал, потянулся, снова вылез его круглый, аккуратный пупок. – Ты жди, Нинка.

Она не успела ни о чём подумать, ничего сказать, как его уже не было в комнате. Торшер погас, взлетала и опадала широкая занавеска окна. А его не было.

Как он смеет? Что он сказал ей? Никогда ей не говорили таких пошлостей! Он такой… большой, и – пошлости?! Она села, прижала руки к щекам. Снова легла. Взбунтовавшись в первое мгновение, вдруг поняла, что она ждёт его, ждёт потому, что он свободен, совсем свободен, ото всего на свете, он – над болезнями, над людьми, над бытом. И ей необходимо ощутить эту высшую свободу ото всего. Необходимо стать частью его, припасть к его силе. Эта его сила – жизнь. Если она хочет жить, у него должна она научиться, как это – жить без Олега. Только Кеша научит её быть сильной и – свободной. Только он свяжет её с природой и Вселенной! Только он откроет ей, зачем человеку дана жизнь!

Нет, не возмущение, не раздражение, не обида – в ней лишь ожидание: как произойдёт приобщение к жизни, к Вечности? Поэтому сейчас ей не стыдно, не грустно. Сейчас в ней нет памяти и нет Олега.

5

В глубокой тишине прошёл ещё час. Спала ли она, не спала, она не знает. «Нинка-неутолённая». Какое странное слово! Наверное, он оскорбил её своим смехом, своими словами, своим открытым желанием. Пусть. Она протягивает по зелени тахты руку, и рука ждёт Кешу. Она потянулась, и позвоночник её, расправившийся и напряжённый, ждёт Кешу.

Чем Кеша так отличается от всех?

Не лекарство от болезни он даёт ей, а зелье, – мелькнула нечаянная мысль.

– Кыш, кыш! – засмеялась Нина и вдруг поняла: она хочет жить. Жить! Какое ей дело до остального, если он обещает ей жизнь?!

– Дура ты, Нинка, не хочешь лечиться! – Она очнулась. Кеша стоял над ней с рюмкой. Лица его она не могла рассмотреть, Кеша расплывался, и только голос его жил в темноте.

Ей жалко было расставаться с горячей тахтой, но всё равно нужно встать, выпить лекарство, постелить постель. Она с усилием поднялась.

Как странно, лишь встала, почувствовала: непонятная сила сейчас кинет её к нему. Она качнулась в сторону, к выходу – преодолеть себя, но руки потянула к нему. И ощутила прохладные плечи, литые, с нежной кожей. Она помнила, у него в руках – лекарство, руки заняты, но ей захотелось его рук – охладить её горящую кожу, прекратить озноб. И его руки пришли к ней, обняли её шею. Самое незначительное, самое тонкое, что было в ней, он сжал обеими руками, как ошейником, нет, как мягким воротником, как защитой от всего мира. Вот, оказывается, что в ней больше всего болело и нуждалось в тепле, – шея. Шея – центр её жизни, в шее – все сцепления и нити, все волоски сосудов. Через неё из сердца – в мозг, через неё из мозга – в сердце. Кеша чуть шевелил пальцами, и из Нины уходила смерть. Вечность – не смерть, Вечность – жизнь.

Так они стояли в темноте. И над ними, и вокруг них, и в них стояла тишина. Великий, незнакомый прежде покой, полнота ощущения жизни…

А потом Кеша курил. Он лежал свободно, спокойно, как всегда, и курил. Дым лениво распадался над ними, опутывал теплом. Яркий торшер затоплял их лица светом.

– Я люблю яркий свет, – сказал Кеша и замолчал.

А Нина привстала на локте. Не мигая, она следила за его лицом. Вот Кеша чуть сощурился…

Такого с ней никогда не было. В ней всегда оставалась она сама, и именно она сама была нужна Олегу, такая, какая есть, с её авторами и с её рукописями, с её «хочу». Пусть эти «хочу» были скромными, но они были. Сейчас в ней не было её. Был только он, Кеша, и она хотела служить ему. «Прикажи! – просила она его мысленно, потому что слова представлялись ей великой трудностью, на них не было сил. – Хоть бы пить захотел!»

Но Кеша не хотел ничего. Он смотрел в потолок, в расклёшенную тень от торшера, и курил.

«Интересно, что в нём сейчас творится? – думала Нина и не думала. Она разглядывала его широкую, одинаковую в начале и в конце бровь. – Почему он так спокоен? Что знает он такое, чего не знает никто? Какие глупые вопросы! – посмеялась над собой. – Из прошлой жизни умные слова!» Наконец она поняла Кешу, в ней самой сейчас его спокойствие – ровное, глубокое, как дыхание здорового человека во сне. Она ляжет, как он, так же раскинет руки.

– Кто я есть, ты знаешь? – заговорил Кеша. Нина повернулась к нему, села, напряглась, не понимая. – Ты угадала, я был другой. Не спал ночи, сидел с больными. Шёл за десятки километров, не звали, не просили, сам шёл. Всё – людям. Ничего своего у меня не было. Видишь, жены нету, детей нету. А люди, знаешь, как потрудились надо мной?! – Он оборвал себя. – Нечего тебе, бабе, знать про то. – Он молчал тяжело. А заговорил равнодушным голосом: – Кто я есть? Один я вовсе. Звал с собой за травами Дамбу. Мой ученик в секции самбо. По тайге идёшь мягко, ешь сладко, дышишь легко. Плохо ли? А Дамба послал меня куда подальше. Что ж, я понимаю, в тайге не подерёшься. И по ковру скакать козлом легче, чем ползать на карачках, выкапывать корни, сушить травы, стоять у плиты, варить лекарство. Дамба держит первое место по самбо в республике! Слава, кубки, поездки, соревнования. Разве плохо? Другого звал мальчонку, он новенький в моей секции. Самбист из него никакой, а глаз – острый. Тоже не захотел. Ты знаешь, кто я есть? Я не как Дамба – по республике, я по всей России держал первое место целых пять лет! Это в трудовой книжке я массажист и тренер, для того только, чтобы занимать под солнцем нормальное место. Как все. Двумя жизнями поживи попробуй!

Нина коснулась его груди, готовая жалеть, готовая за него мучиться. Он даже не заметил. Не ей, себе говорил, не нужны ему ни её жалость, ни её благодарность.

– Кто я есть? А? Внук великого деда. Дед мне не чета. Он не то что зубную боль и грыжу заговорить… – Кеша помолчал, Нина досказала про себя за него: «Человека мог оживить». – Я вот люблю тряпки, и так и сяк рубашки, что Варька прислала, обглядел! А дед ходил в одних и тех же портках, в одной и той же рубахе по десять лет. Вся деревня кланялась ему. Он, точно храм, был окружён светом, мой дед. Кто я есть? – равнодушно говорил Кеша. – Бесправный колдун в третьем колене, сосланный. Самая мелкая шишка задевает меня. Мой полковник может далеко не всё. Часто приходится отбрыкиваться самому: где рублём, где подарком, где угрозой. Да разве отбрыкнёшься от всех? Уничтожить меня нельзя, как и деда, но меня можно изолировать. Достиг человек власти и считает: его-то обойдут земные беды, его-то не коснутся.

Кеша на неё не смотрел. Он не ей – себе говорил. Его снова оскорбили сегодня, и оскорбление не прошло. Кеша переживал это оскорбление так же медленно, как и радость, как и всё делал при ней уже несколько дней.

– А того дураки не понимают, что каждого когда-нибудь беда настигнет, самого сильного. Уж как Воробьёв гнал меня: в двадцать четыре часа очистить город, а ведь не выгнал, а ведь прибежал ко мне. Только поздно прибежал, я не лечу последнюю стадию, – неожиданно грустно сказал Кеша и тут же равнодушно: – А на его место запрыгнет Галкин или Синицын! И с новыми силами меня – бить! Нет, ты мне скажи, кому я отказал в помощи? Кому я приношу вред? Кому я делаю плохо? – Кешин голос зазвенел. – Ты хочешь, чтобы я выложил тебе всё в подробностях, а я не могу, я тогда потеряю силу. Да, я лечу не так, как врачи. Врачи лечат почку, ногу, ухо, а это болит не почка, не нога, не ухо, это кровь болит, болит весь организм. Лечить нужно… – Он прервал себя. – Если бы каждый вовремя подумал: трава погибнет, и из-за этого он погибнет. Трава – живая, и человек – живой, живое нужно лечить живым, жизнью, а не химию запускать в организм. Простой подорожник, который топчут все, кому не лень, простая крапива, которую вырывают как сорняк, простой лопух – лекарства самые что ни на есть главные. Они могут рассосать воспаления, они обновляют организм. Только нужно понимать травы, уметь приготовить их. Не каждый сможет. Сама земля дарит дуракам лекарства, а дураки, слепые, надутые, убивают траву. Если бы каждый, кто заливает её водой со стиральным порошком, кто выжигает её, кто ставит на ней химкомбинат, подумал, что и он… что это он сейчас умрёт, потому что нету лекарства на его болезнь и уничтожил своё лекарство именно он! – Кеша засмеялся. – Как бы он забегал, этот хрен! Посмотрел бы я на его рожу! Каждый считает: его-то обойдёт, его-то не коснётся. На десятки километров – ни одной травки! – В первый раз на Кешином лице обозначилось чувство: боль. – А ей больно гибнуть, как и человеку. Знаешь, как она корчится, задыхаясь?

Внезапно, как когда-то первую родовую схватку, Нина ощутила Кешино одиночество. Не женат, без детей, из друзей… только о Жорке слыхала. Одни травы – в бумажных пакетах, в бутылях, в кастрюлях, травы, подвешенные к потолку и ко всем гвоздям и полкам, которые только есть в доме. Травы и мать, слепо исполняющая его волю.

– Полковника я купил. Воробьёв сейчас тоже у меня в руках. А мне нужно не это. Я не хочу жить тайно. Мне нужна клиника, нужны помощники. Я хочу, чтобы меня знали. Я хочу, чтобы у меня были ученики. Думаешь, я один могу собрать столько трав, сколько нужно всем моим больным? Мне бы открытую жизнь! Да разве врачи, покончавшие свои университеты, захотят потерять свои деньги и своих больных, которых гробят? Разве пустят они меня в открытую жизнь? – Кеша замолчал. Снова закурил.

– Кеша! – позвала она.

Он лениво повернулся к ней.

– Ну?!

– Вылечи меня. Я хочу жить, – неожиданно для себя самой сказала она. – У меня смертельная болезнь, да? Ты знаешь, я сперва обрадовалась. После смерти Олега я жить не хотела.

– Дура, – перебил её Кеша. – Дура и есть. Лечись. Он равнодушно передёрнул плечами. – Мне что? Тебе нужно лечиться, не мне. Твоё лечение – длительное, прервёшь, погибнешь. Такое лекарство у тебя – должна быть непрерывность. – В его голосе зазвучала важность.

Тот пасьянс, который она раскладывала обычно применительно к каждому человеку, к Кеше был непригоден. Кеша не поддавался анализу и разбору. Пусть он только прикажет, она выполнит всё!

Если бы Нина сейчас видела себя, сильно пожалела бы: острые ключицы, острые скулы, воспалённые, блестящие глаза, лихорадочно красные щёки – жалкое личико в пламени волос!

– А ты вылечишь меня? – спросила она со страхом.

Он не ответил, сделал неопределённое движение головой, она поняла – да, конечно. Она тихо засмеялась: будет жить! Ей всё равно, где жить, возьмёт и переедет в Улан-Удэ. Будет служить Кеше. Работать можно и здесь, Раньше она работу свою любила. Ей нравилось редактировать, она будто в чужую судьбу проникала. В себе она чувствовала творческую силу и помогала авторам строить сложные, многоплановые романы. Её слушали, ей верили, её советы принимали. Но что ей сейчас до этого? Ей всё равно, кем работать: она устроится корректором, библиотекарем, если не сможет здесь найти работу редактора.

Она прочитает все книжки, которые стоят у него на полках, поймёт, что он такое говорит, на все свои вопросы сама ответит. Поймёт, как в один организм, в одну природу, в одну планету, в одну Вселенную соединяются разные, часто противоречивые явления, частицы, люди и как можно управлять природой и человеком. Кое-что она уже поняла. Самовнушение – главное. Как мало мы знаем о нашем организме, а с ним нужно уметь обращаться! Кеша говорил, печень, сердце… каждый орган – самостоятельное живое существо и понимает, что ему внушают. Все органы связаны с мозгом, подчинены ему. Не так ли связаны люди с природой, со Вселенной? Сила Кеши, видимо, в способности сосредоточить в себе великую целительную энергию, заставляющую чужие органы выживать. Как же должен иссушать Кешу каждый больной! Энергия не видна глазу, но именно энергия движет поезда, самолёты, фабрики.

Она поймёт Кешу. И будет помогать ему. Теперь им друг без друга нельзя.

– Кеша, – она коснулась его широкой брови, – я могу переехать жить в Улан-Удэ, обменяю квартиру. У меня хорошая квартира. – Затёк локоть, и Нина, вытянув руку, снизу обняла его за спину, положила ему голову на грудь.

– Зачем?

Она привстала над ним.

– Как – зачем? А разве мы теперь не будем вместе? – растерянно спросила, убеждённая, что этой ночью раз и навсегда решена их общая жизнь, именно поэтому Кеша доверил ей свою: рассказал всё о себе.

– Зачем ты нужна мне, сама подумай? Разве здесь мало баб? – Он усмехнулся, лениво зевнул. – Давай спать, Нинка. – И уже в темноте, когда щёлкнул выключатель торшера, удивлённо протянул: – Ты какая-то блажная, Нинка, я таких и не видел. Ничего не смыслишь в жизни! Спи, тебе надо много спать. Тогда лекарство даст силу.

Он боится потерять свободу, – поняла Нина, засмеялась про себя. Пусть. Это его право. Она устроится поблизости и будет просто помогать ему.

6

Свет проник в неё. Она ещё не открыла глаза, а он уже омыл ее изнутри теплом. Такого никогда не было. Этот свет заставил её встать, подойти к окну. Глаза в глаза – солнце. Как только между солнцем и ею натянулась пыльная золотая полоса с разлетающимися острыми лучами, она поняла, что главное – вот этот свет внутри, он – сразу от солнца. Им, этим бесплотным светом, могут соединиться люди, если каждый впустит его в себя. И Кешина энергия – от этого света! Нина словно воочию увидела узкую длинную кровать, на которой девять лет лежал несчастный Витя. И увидела, как Кеша лечит его. Кеша склоняется к мальчику, внушает ему, что тот здоров, и через глаза, руки, дыхание передаёт ему свою жизнь, своё здоровье. Витя подчиняется Кеше и… встаёт.

Вот что такое свет, который сейчас в ней.

На кухне сидела одна Александра Филипповна, вязала. Свистел чайник, дымилась картошка, краснели ягоды на белой тарелке.

– Где все? – спросила Нина.

Александра Филипповна удивлённо смотрела на неё, даже вязать перестала.

– Ты что такая?

– Какая?

Александра Филипповна пожала плечами, не умея объяснить.

– Где моё лекарство? – Нина распахнула холодильник, достала свою бутылку, выпила. – А куда исчезла моя дочь? Сейчас ещё так рано!

– Они с Кешей пошли к нему в клуб смотреть тренировку. Теперь уже скоро придут. – У Александры Филипповны привычно замелькали спицы в руках. – Ну-ка, садись, ешь, пей чай. Я тебя и не узнала. Видать, помогает лекарство. А я вам тут нажарила грибов. Бери-ка.

– Александра Филипповна, а зачем, когда пьёшь лекарство, нужно приговаривать? Разве само лекарство без приговора не действует?

В Нине жило сейчас то же ленивое спокойствие, которое поражало её в Кеше. Свет не уходил, он разливался в ней покоем. Белый кафель кухни казался очень белым, окна – прозрачными, кастрюли с бутылками – таинственными, а лицо Александры Филипповны – очень молодым. Не морщины испещряли это лицо, лучи того же света, который густой зеленью ожёг огурцы, красным – клубнику, желтизной – репу. Цвета были сочные, яркие, яркими показались Нине глаза Александры Филипповны – в них стоял свет. Нина теперь знает, что такое здоровье. Это свет, много света.

– Приговор делает полдела, это самовнушение. Не скажешь нужных слов, душа не тронется. Лекарство пройдёт по кишкам, а к душе не подступит, понимаешь? Понимаешь. Сила не столько в лекарстве, сколько в словах. Человек живёт словом. Словом можно обидеть, словом можно спасти. А сейчас разучились уважать и ценить слово. Как следует попросишь свою печень стать здоровой, она и послушается тебя. Она – живая, твоя печень. – Нина вздрогнула. – Глядишь, за твоё уважение она и очистит себя. Вот я помню, мы были маленькие, в соседней деревне, от нас будет километров семь, занедужил один мужик. Надо тебе сказать, мы жили тогда в сибирской деревне, в Улан-Удэ поневоле переехали – моего мужа пригласили сюда работать. Так вот… У этого мужика пятеро детей, жена, да на шее – больная мать и незамужняя сестра. Одно слово – кормилец. От работы он отупел, двух слов запомнить не мог. Так мой отец, веришь, ежедневно спешил в ту деревню, которая за семь километров, к первому приёму лекарства, чтобы мужик сказал всё, что положено. Сперва думали, не выживет. Тугой оказался мужик, три месяца лежал без движения.

Прошлого не было. Были только громадные Кешин дед и Кеша, свет несущие, была мать Кеши, любовь несущая. Было только новое, точное ощущение бытия. Нина новая. Даже кожа её слушает Александру Филипповну, каждое слово пропускает через себя. Коже холодно, горячо от слов Александры Филипповны.

– Деревня не город, – говорила Александра Филипповна, – в деревне всяк на виду. Отец боялся: умрёт мужик, как жить тогда?

– А вылечил он мужика? – нетерпеливо спросила Нина.

– Мама, мамочка! – Оля сзади обхватила Нину за плечи. – Если бы ты знала, до чего было интересно! Я видела ученика дяди Кеши. Знаешь, как он борется? Лучше всех. Раз, раз! – Оля попробовала повторить движения Дамбы, засмеялась. – Я почему-то так не могу! Там есть дядя Жора. Это друг дяди Кеши. Он такой большой, такой толстый, так смешно смотреть на него. А ещё дядя Кеша всем по очереди разглаживает мышцы. Слышишь, мама? Там зал больше, чем в нашей школе, и очень светлый. Все любят дядю Кешу, слышишь?

Тонкие Олины волосы щекотали Нину.

– Ой, я голодная! – воскликнула Оля.

Александра Филипповна поставила на стол кастрюлю с картошкой, тарелки с вилками.

Клубника зеленеет незрелыми бочками.

– Отец вылечил того мужика, обязательно вылечил. – Александра Филипповна поглядывает, улыбаясь, на Олю. – Садись, доченька, сейчас поешь и пойдёшь гулять. Я познакомлю тебя с Насибой, ей столько же лет, сколько тебе. Всё будет нескучно.

– Здравствуй! – Кеша вошёл с полотенцем через плечо. – Вымоюсь, пойдём лечиться. – Он ничем не обнаруживал вчерашнего.

И правильно. И не надо. Ей больше ничего от него не надо. Она сама знает, что ей делать.

– Я не хочу никакой Насибы. Вдруг дядя Кеша позовёт меня и расскажет, как лечить? Мама, ты совсем выздоровела?! Я так люблю тебя! Ты у меня необыкновенная! – Снова Оля повисла на ней, ткнулась в шею, горячо задышала. – Я буду всё делать для тебя, только ты выздоровей поскорее. – Оля всхлипнула. – Я хочу, чтобы ты была здоровая.

Прижав к себе дочь, внезапно остро почувствовав её снова в себе, Нина засмеялась:

– Это ты у меня необыкновенная!

Если бы кто-нибудь в течение тяжких полутора лет сказал Нине, что она будет вот такая, лёгкая и свободная, что будет смеяться, она бы не поверила. Сейчас она готовила себя к новой жизни, и за столом спокойно сидела последние минуты, и последние минуты набиралась Олиной радости, Олиного света, которые вырывались из Олиных глаз и окружали Олю горячим полем.

– Ну, пойдём.

Нина не обернулась на Кешин голос, встала вместе с Олей, пошла было вместе с Олей, счастливо ощущая Олю рядом, не желая расставаться с ней. Но Оля выскользнула из её рук, жарко зашептала:

– Ты смотри, делай всё точно. Выздоровеешь, мы тогда с тобой заживём. Слышишь, мама? У нас Селигер впереди!

Кеша уже сидел на своём потёртом стуле. Он не улыбнулся, когда она вошла, словно не ей он вчера говорил о себе, словно не он поменял вчера её судьбу. Но она не стала думать об этом, она решила, что так и надо. Кеша был для неё недосягаемым.

– Я хочу спросить. – Она не села сразу, она старалась поймать его взгляд. – Почему не приходят старик с мальчиком? Давайте я приведу их, мальчик ведь ещё очень слаб.

– Раздевайся, ложись, – равнодушно сказал Кеша. – Через десять минут явятся больные, а я ещё не ел. – Кеша привычным лёгким движением взял её за руки, сжал запястья: тот же, уже привычный, огонь прожёг её. – Ты сегодня совсем другая, – удивился Кеша. – Кровь идёт свободно. – Удивление лишь на миг мелькнуло в его глазах и исчезло. – Повторяй за мной.

Истово, видя слова, которые она произносит, чувствуя внутри болезнь и ощущая в себе лёгкое движение света, разрушающего болезнь, Нина повторяла за Кешей:

– Я почти здорова…

Она силой своей воли выбрасывала из себя свою болезнь, гнала её, как гонят постылого человека, просила у судьбы силы, чтобы выполнить своё назначение.

– Не сбивай, ты всё время сбиваешь меня, – рассердился Кеша. – Ты ещё что-то внушаешь себе. Сосредоточься.

Его руки мягко касаются её. Они передают ей своё могущество, ей кажется: теперь она сможет всё, что только захочет.

Кеша уже отошёл от неё, велел одеваться, а она продолжала лежать, боясь потерять то, что Кеша ей передал.

– Кто хочет – лечится, кто не хочет – не лечится, дело добровольное. Не заходят, значит, не надо. Хочешь, сходи к ним, не хочешь, не ходи. Адреса я не знаю. Вторая улица направо от нашей, третий дом от угла, на правой стороне. А квартира прямо против лестницы второго этажа. Меня туда привели, я не сам шёл туда в первый раз.

Улица мела солнечной пылью. Ветер был несильный, но Нине приходилось держать косынку. Её несло к дому, третьему от угла, несло к больному мальчику с яркими голубыми глазами. Со вчерашнего вечера не она решала, что ей делать, солнечная сила распоряжалась ею, и Нина не раздумывала: ей нравилось подчиняться этой силе.

Ей казалось, в неё перелилось Кешино могущество, она ощущала себя частью солнца, частью Вечности и знала: она может то, что может Кеша. Это странное ощущение высшего бытия делало её зоркой.

Идёт навстречу молодая женщина. Тяжёлая поступь, бледное лицо. Нина чувствует: женщина только что разошлась с близким человеком. Нина подходит к ней.

– Вы потерпите, – говорит мягко, – он вернётся к вам, вот увидите.

– Откуда вы знаете? – спрашивает тревожно женщина.

Нина пожимает плечами:

– Не знаю. Всё устроится, всё будет хорошо.

Женщина, опустив голову, тяжело ступая, идёт мимо.

Во все глаза Нина смотрит на прохожих. У этого мужчины – скучная жизнь, эта девочка – одинокая, у неё нет друзей…

Нина остановилась, прислушалась к себе: ни страха перед новой тайной силой, ни радости в ней нет – только солнце, как и в природе.

Улица была скучная, с серыми, грязными домами, но пахла цветами и, облитая прямым солнцем, слепила глаза, свет от асфальта снизу подсвечивал дома – съедал серую краску и грязь.

Нина снова бежала, бездумная, всемогущая, на солнечном луче.

Подъезд оказался тёмный, но и в нём пахло солнцем и цветами.

Дверь в квартиру была не закрыта. Нина нерешительно остановилась перед ней.

Странный город: почему люди не запираются?

Позвонить или войти?

Всё-таки надавила кнопку звонка. Звонок не зазвонил. Тихо вошла. Просторная передняя была усыпана листьями, головками цветов, ветками. Вот откуда на лестнице устойчивый солнечный и цветочный запах. Вместе с тем пахло терпко и приторно чем-то ещё, знакомым, неприятным. Прошлое потянуло в себя, гася в Нине свет. Ещё не поняв, почувствовала беду, но в ту же минуту ясно увидела пыльную полосу с рассыпающимися лучами, протянувшуюся между ней и солнцем сегодня утром, и решительно распахнула дверь в комнату.

В комнате – полумрак. Около самого окна, открытого и пришторенного – узкая длинная тахта. Две обнявшиеся фигуры немо застыли на ней. Нина сразу узнала пушистую голову мальчика. К его лицу, закрывая его, припала такая же пушистая женская голова. Женщина сидела неудобно, обнимала мальчика за плечи.

Сначала Нина подумала, что умер именно мальчик, но тут же встретилась с его взглядом. Глаза блестели сквозь волосы женщины. Нина поняла: умер старик. Умер, и его только что, наверное, вчера вечером, похоронили.

Худенькая фигурка женщины была скорбна, руки, видимо, онемели от напряжения.

– Здравствуйте! – сказала Нина, шагнула ближе.

Женщина резко обернулась, встала.

– Кто вы? Что вам нужно? – У неё задрожали губы. – Опять из профсоюза? Нам ничего не нужно, слышите, ничего. Мы сами. Меня обещали перевести на хорошую работу. Мне обещали дать хорошую зарплату. Витя будет оставаться один, он уже большой. Перестаньте нас жалеть. Идите, идите. Что же это такое? Не успели похоронить, приходят каждый час.

– Мама, я полагаю, это вовсе не из профсоюза, это от дяди Кеши. Это совсем другое дело, ты успокойся. – Он дёрнул штору, в комнате стало светлее. – Вас, по всей видимости, послал дядя Кеша, да? Я так и думал! Он придёт сам, вот увидишь, он снова поставит меня на ноги. – Витя махнул рукой. – Вон стул, вы садитесь, пожалуйста. Дедушка умер. Без дедушки нам жить нельзя. У меня снова отнялись ноги. Дедушка у нас был особенный человек. То, что он необыкновенно умный, то, что у него сорок девять печатных работ, – это не главное. Главное – это то, что он способен был принести себя в жертву, понимаете? – Витя пристально смотрел на Нину. – Как всегда, в тот день дедушка сидел за своим столом, вон там, посмотрите, работал. Он очень много работал, даже ночами. Я никак не мог решить задачу. Он начал мне объяснять, и вдруг замолчал, и вдруг стал сползать по стулу на пол. – Витя долго молчал. – Я позвал его. Дедушка не откликнулся. Я хотел встать и не смог. Я даже не смог позвонить маме на работу, так и лежал, пока она не пришла.

Нина удивлённо обернулась к женщине, всё-таки нужно понять, почему Витя так странно, по-стариковски говорит. Женщина смотрит на Витю жалко, точно от него ждёт помощи. Нина поняла сама. Он же всю жизнь наедине с книгами да с дедом!

– Ты не волнуйся, Витя. – Она подошла к мальчику, стала приглаживать его лёгкие мягкие волосы, а волосы не ложились, снова дыбились. – Ты ни о чём тяжёлом больше не думай. У тебя мама на руках. Ты верь: ты будешь здоров. И вы успокойтесь. – Нина взяла руку женщины в свои, сжала, старалась поймать уходящий в сторону яркий взгляд. – Что делать теперь?! Жить надо! Всё устроится. У вас такой рассудительный сын. Он будет учёным, я знаю. Вы только поверьте. Пойдёмте к окну, посмотрите, солнце! Здесь не видно, но сегодня такое солнце! Оно поможет.