Текст книги "Шаман"

Автор книги: Татьяна Успенская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Кеша же, как никогда раньше, не мог ухватить себя. Он, внутренний, сжался и боялся пошевелиться, оглох, ослеп, онемел. Он, внешний, победоносно оглядывался: каков? И пыжился оттого, что люди смотрели на него, как смотрели всегда, завися от его воли. Значит, он по-прежнему в силе! Всё здесь его: Надька, голубые занавески, золотистый свет, лабухи, уже опрокинувшие в себя водку и с жадностью накинувшиеся на еду, директор, режущий ножом поросёнка.

– Я не всё сказал. – Кеша снова поднялся, приостанавливая общее чавканье, поднял рюмку. Он ещё не знал, что будет говорить, но ему хотелось в благодарность за покорность людей сказать им что-нибудь хорошее. Тихие слова женщины из Дворца мешали ему: слова – об уважении, понимании и любви. Мешала Надька, как в детстве, открывшая рот. – Один чудак решил жениться. – Кеша глядел в детское Надькино лицо. – Жил он всю жизнь в степи, пас овец, питался травой и сыром. Стало ему одному невмоготу, бросил он своих овец и пошёл по свету искать невесту. Долго шёл, через свою степь, через чужую, через горы, реки и попал в тайгу. Тайга не пустыня, она человеку стелет под ноги незнакомую траву, деревья на пути воздвигает, высылает навстречу зверей с огненными глазами. И плохо пришлось бы юноше, если бы неизвестно откуда не явилась перед ним девушка. Окутана в зелёное. Из-за спины, как крылья, – ветки кедра, на голове – корона из сосновых свечей, платье – из пихты. Девушка улыбнулась ему. О чём говорили, что делали, нам неведомо, только расстаться не смогли. Подступила осень. Пора перегонять овец на юг, иначе они погибнут, и стал юноша звать девушку с собой: «Пойдём в степь. Всегда будут у тебя сыр, молоко и мясо. Всегда будет тебе тепло, я одену тебя в шерсть». – «Нет, – покачала головой девушка, – там у тебя живёт один ветер, я слышала, там голо и пустынно, зимой холодно, летом жарко. Оставайся лучше ты со мной. Всего у тебя будет много – кедровых орехов, свежего мяса, всегда ты будешь защищён от ветра». Не смогли договориться. Ушёл юноша в свою степь. Нравится ему степь: простор, дышится легко, ветер насквозь продувает. Пусть осень уже, пусть цветы засохли, а всё – душистые. Хорошо! Девушка тем временем ходит по своей тайге. Ложе у неё всегда мягкое, зелень сочная. Но в душах обоих поселилась печаль. Она росла, росла и превратилась в тоску. Пошли они навстречу друг другу. Шли, и каждый вёл за собой свою родину: девушка – тайгу, юноша – степь. И вот очутились они на границе степи и тайги. То девушка стрит в его степь, то юноша войдёт в её тайгу. Так и стали жить: тут и там. С тех пор тайга и степь всегда рядом, такие разные! На границе степи и тайги стоят жилища, растут дети, для которых степь и тайга одинаково родные. Я пью за то, чтобы никто из вас не уступил другому своего главного, а были бы всё-таки всегда вместе.

Надька улыбалась. Когда она улыбалась, верхняя губа приподнималась, обнажая дёсны, совсем немного, но он нарочно старался рассказать Надьке такое, чтобы она улыбнулась. С гордостью оглянулась Надька на мужа, крикнула:

– Хоть мне и не положено, хоть я и очень люблю маму, а сейчас хочу выпить за братца. Он был мне всегда как отец.

Её поддержали: и Жорка, переставший наконец скулить, и родители Кеши, и Надькины подружки, и мать. Никогда раньше не замечал, а тут заметил: мать у них совсем уже старая. Но такая гордая молодая любовь сияла в её поблёкших глазах, так счастлива была мать, что Кеша снова встал.

– Не я родил её, – сказал он громко, – и прокормить тогда я не мог даже себя, сам ещё учился. Не я работал по две смены на заводе, не я мыл детали в ледяной воде, а потому главная у нас тут сегодня, породившая невесту, вот эту Надьку, выкормившая нас, наша с Надькой мать! Прежде всего выпьем за неё, за нашу уважаемую и любимую Александру Филипповну. – Кеша говорил, и душа его уже играла. Надька не сводила с него глаз, улыбалась ему.

Мать привыкла быть в стороне. Ей никогда ничего не было нужно для себя, она хотела только, чтобы у Кеши получалось всё, как хочет он, и у Надьки бы получалось всё, как хочет она. А сейчас, когда Кеша так сказал, мать, просияв, заплакала. Впервые за всю их совместную жизнь. Даже когда отец умер, она не плакала, она рожала Надьку.

– Маманя, не надо, – крикнула Надька.

– Маманя, тут свадьба, – строго сказал Кеша.

Громко чокались, громко славили Александру Филипповну и желали ей долгих лет со здоровьем. А потом громко славили, поздравляли его. А потом родителей жениха. А потом снова молодых. Лабухи пьяно вопили и на всю катушку пользовали свои гитары. Молодёжь танцевала. Свадьба была в разгаре. О Кеше забыли.

Кеша не пил, он ходил от одного гостя к другому. Присаживался, чокался, пригубливал и отставлял рюмку, а потом заводил разговор. С одним гостем он говорил о Пришвине и о пользе трав, с другим – о пользе женщин для жизни, с третьим – о снижении рождаемости, с четвёртым – о каратэ и самбо. Был он спокоен и трезв. Быть хозяином, развлекать гостей ему нравилось. Нравилось, что все ждут его, нравилось, как слушают. Нравилось, как музыканты играют без устали, нравилось, что молодёжь пляшет до упаду и орёт. Есть он сейчас не мог. И всегда-то ел немного, а сегодня кусок не шёл ему в глотку. Всех до одного держал он в прицеле своего взгляда. Вон жениховы родители кудахчут с гостями, вон Жорка целуется с директором, оба уже хороши, а всё ещё подливают друг дружке, оборачиваются к музыкантам, подпевают пьяными голосами, вопят.

– Давай, черти, бампинг!

– А что, – кричит директор, – возьму мальцов, нравятся они мне!

Мальцы, все мокрые, уже в изнеможении, продолжают играть. Как и все в зале, они вопят, прыгают в такт мелодии, точно вместо живых костей и крови сделаны из железяк и залиты бензином.

– Горько! – орут пьяные гости, подталкивают Надьку с Кешей друг к другу.

Надька совсем красная, но молодой муж не обращает внимания на её растрёпанность и смущение, властно обхватывает за плечи, закидывает Надькину голову, целует.

Вовсю раскрутилась свадьба. Уже пели вразнобой, уже валились первые слабаки на стол, сбивая рюмки и тарелки, уже кто-то орал непотребности, а кто-то в углу плакал. Цыплят табака, осетрину на вертеле распробовали уже немногие.

Кеше вдруг надоела свадьба, и он, на полуслове бросив разговор, пошёл к двери. Кеша был один трезвый здесь, и он был ото всех и ото всего свободен. С директором и музыкантами расплатился, слова, какие надо, сказал, гостей напоил и накормил, Жорку развеселил. Только он взялся за громадную бронзовую ручку, как его всего запеленало белым. Надька и её белое платье обняли его.

– Пойдём выпьем со мной, братик, пойдём потанцуем. Я хочу плясать с тобой.

Он обернулся к ней. Надькины губы опухли, как после долгих слёз, щёки блестели, в глазах застыл пьяный смех. Но вот эти глаза дрогнули, стали чуть косыми.

«Нинка была косая, – неожиданно подумал Кеша. – С чего это они вдруг оказались похожими?»

– Я больше всех тебя люблю, – сказала Надька. – Я хочу сказать тебе спасибо. Я даже не знаю, что ещё тебе сказать. – Она ткнулась ему в шею, ее слезы щекотали его. Кеша обхватил её, стал гладить, успокаивая. Надька была его ребёнком. А она всё сильнее вздрагивала под его руками, и теперь её слёзы уже не щекотали, жгли. – Не уходи, мне без тебя плохо, – хлюпала Надька.

Подошёл жених, попросил:

– Выпейте с нами, Иннокентий Михайлович, а то Надя думает, что вы обижаетесь. А нам это ни к чему, чтобы вам было плохо с нами.

«А ничего парень», – подумал Кеша и оторвал наконец от себя Надьку. Они вернулись к разорённому столу, Кеша сел рядом с Надькиным Кешей, а Надька зашла с другой стороны и положила мордочку ему на локоть.

– Ты не обижай её, – снова сказал Кеша Надькиному Кеше, глядя в его блёклые глаза, – она у меня одна-разъединая, я вырастил её. Всё моё – ей. Я дарю вам две тысячи. Я для вас обоих на что угодно готов, что хошь сделаю для вас, только ты не обижай её, слышишь?

– Понимаем, а как же? Всё будет, как положено. Мы к вам с уважением, с благодарностью. Всю жизнь будем помнить, – кивал Надькин Кеша, просил: – Выпейте, Иннокентий Михайлович, мы с Надей просим вас. Мы с Надей уважаем вас, как родного отца.

– Я сегодня должен быть трезвым. Мне сегодня развозить всех пьяных. Что же будет, если и я с копыт долой? – Ему и в самом деле не хотелось пить, зато наконец поел: помидорину, кусок сыра, яблоко.

Домой он попал в три часа ночи. Поднабравшиеся гости развезены, молодые доставлены в их новый дом, Жорка уложен спать. И мать уже спит. А у него сна – ни в одном глазу. Зажёг свет в коридоре, кухне, комнате, походил по дому. Зачем теперь ему трёхкомнатная квартира? Зачем столько больных?

В свободную и грустную минуту он читал. Всегда читал сидя, уважая книгу. Сидел выпрямившись, читал медленно, чтобы запомнить каждое слово.

Илюшка пытал его долго, прежде чем Кеша в первый раз взял книгу, спрашивал строго и напористо: «Думаешь, тебе хватит дедова багажа? Дед жил среди трав, а ты живёшь в камне цивилизации, ты должен учиться! Ты должен быть осведомлён обо всех сегодняшних достижениях. К каждому явлению должен подходить научно. Ты должен идти в ногу с открытиями нашего времени, должен учитывать их. Наша хирургия, например, знаешь сколько людей возвращает к жизни?! Высоко стоит наша хирургия. А ты помоги ей». У Кеши сводило скулы, когда Илюша разглагольствовал, но он слушал. Однажды вдруг понял: а ведь Илюшка правду говорит. Дед – лапотный, жил в деревне, а тут – цивилизация! И взял книжку. Буквы складывал, точно по букварю учился, – так трудно слова получались. Отбрасывал книгу, а Илюшка снова принимался долбить.

То, что Кеша взглядом мог пригвоздить человека к месту, Илюша называл научно – гипноз, психиатрия и вслух вычитывал Кеше отрывки из современных книг. Кеша гордился: Илья говорил про него учёные слова.

Прошло много месяцев, прежде чем Кеша стал читать с удовольствием. Поверив в астрал, в ауру, в двойников, он растерялся – при таком раскладе он вроде бы оказывался ни при чём. До головной боли пытался понять. С новой жадностью хватался за книги. Память была отменная. Стоило один раз прочесть страницу, запоминал её навсегда, со всеми знаками препинания.

Чем больше читал, тем больше спорил с Ильёй, старался убедить его: то, что написано в книге, то – само по себе, а главное – правильно определить, чем организм болен, найти причину болезни. Об этом никакая книга не напишет. Книга – не трава, не спасёт от болячки.

И грамоты книга Кеше не прибавила: писал он с ошибками. Наверное, поэтому никогда никому не писал писем, а свои назначения больному диктовал.

Но книгу Кеша полюбил. Аккуратно ставил новую в шкаф и каждый раз, доставая, гордился, какие у него красивые книги, любовался ими.

Так и жила книга в Кешином доме – для баловства. Особая красота. Её приятно подержать в руках, приятно разбирать её складную речь.

Сейчас, когда, как ему казалось, он был на собственных похоронах, вытащил Акутагаву. Но сегодня буквы не складывались в слова. Сунув японца на место, лёг на зелёную тахту, закинул руки за голову. «Ну и Надька! Удумала. Выскочила замуж!»

Дело не в Надьке. Это Нинка.

Он совсем позабыл о ней в эти три недели. Все беды – из-за неё. Это впервые с ним, что баба бросила его. Посмела! Кеша даже вздрогнул от ненависти к Нинке: неблагодарная! Сжал кулаки, но тут же они беспомощно разжались: попробуй теперь достань Нинку! До неё теперь не добраться!

Ясно увидел Нинкин чуть косящий взгляд. Светлый, обращённый к нему. Под этим взглядом Кеша напрягся, выпрямился, ему стало неловко, что он лежит, но он продолжал лежать, придавленный этим незабытым взглядом. Так смотрела она, когда он рассказывал ей о себе. Чёрт его дёрнул сопли с бабой распустить, сроду не жаловался никому. И смотрела жалея – на себя его прошлое брала. Она вообще блажная. Такие слова говорила ему… Хороший, Вечность понимает, равнодушный к деньгам… А что, он в самом деле вовсе равнодушен к ним! Чего ещё она болтала? «Если есть вечная жизнь, почему мы никак с ней не связаны?», «Как люди узнают друг друга там, в вечной жизни, если у них нет лиц?» – вопросы под стать Илюшиным книгам, попробуй разберись! «Вечность – вода? Пустота? Замкнутый круг?», «Вы – шаман!». Несмотря на Нинкину глупость, в тепле её голоса Кеша глубоко, спокойно задышал. Почти ощутимо почувствовал её присутствие в комнате.

Чего ещё она про него болтала? Чего выдумала про него?

Её нет в комнате…

Чушь болтала. У неё не все дома. Что в ней, патлатой дуре? Чего привязалась к нему? Наполеоны тут всякие пекла, тушила мясо с яблоками! По клавишам лупила, как бешеная. Кеша покосился на пианино. Теперь ему на черта пианино! Мебель. Надька давно забросила музыку, а Нинка никогда больше сюда не приедет.

Как это – «никогда»?

Непонятная сила подняла Кешу. Он стянул с себя мятую, пропитанную потом рубаху, бросил на тахту и ясно увидел чуть косящие глаза, полуоткрытые губы, разметавшиеся по тахте рыжие волосы. Отвернулся, пошёл в кабинет, достал чистую рубаху, пару белья, носки. Не прошло и десяти минут, как он уже принял душ, оделся и, накинув на плечи пиджак, вышел из дому. До аэродрома по пустому городу и пустому шоссе он добрался на такси, за час. На его счастье, в кассе ночной диспетчер по транзиту оказался знакомым – посадил на самолёт. Лишь только солнце выкатилось из-за горизонта, самолёт взлетел. Кеша не успел опуститься в кресло, как уже спал крепким, спокойным сном и проспал до самой Москвы.

4

– А свадьба? – встретила его Варя. – Ты чего это? Что с тобой? – Варя стирала, и её руки, в мыльной пене до локтя, беспомощно повисли над полом. – Ильи нет, Илья укатил по делам.

– Где живёт Нинка? – Он кинул портфель к двери, сбросил пиджак. – Ты что, впускаешь меня или не впускаешь? Ну, чего уставилась? Я вовсе не с того света, я со свадьбы. Отправил Надьку в объятия к супругу, а сам приехал сюда. Хочу вот погулять, мне для этого Нинка понадобилась, – сказал хрипло.

Только теперь он разглядел: Варя не рада ему. Как обычно, не смеётся, даже не улыбается. Её лицо, со скошенным набок ртом, без улыбки, показалось ему незнакомым.

– Нина в больнице, – сказала Варька будничным голосом. – На исследовании. Приехала от тебя, отправила Олю со своим отцом к морю, а сама заперлась дома одна, слегла, в общем. И я бы ничего знать не знала, мне она наврала, что едет с Олей на юг, да вдруг Оля звонит из Алушты и говорит, что дядя Кеша, это ты, значит, сказал, что мама сильно больна, что она, Оля, не хотела ехать ни к какому морю, но мама уж так просила её, обещала обязательно пить лекарство, что она, то есть Оля, написала тебе письмо, что у мамы лекарства меньше полбутылки и нужно срочно выслать ещё, но что дядя Кеша, ты то есть, ей, Оле, не ответил и лекарство, значит, не пришлёшь, а потому она и звонит, чтобы я немедленно достала маме лекарство, иначе мама, так сказал дядя Кеша, может умереть. А я знаю, что ты вовсе и не поспешишь, лекарство пришлёшь не скоро, такой ты есть человек, и что сейчас ты сильно занят. В общем, звонить тебе я собиралась завтра, после свадьбы, значит, а ты взял и приехал. – Варя обтёрла руки о фартук, стояла ссутулившись перед ним, смотрела на него круглыми прозрачными глазами. – Ты привёз лекарство? – спросила. Не дождавшись ответа, продолжала: – После Олиного звонка я сразу отправилась к ней. А она еле открыла мне. От неё остались одни кости. Я, конечно, дала телеграмму в Алушту, её отцу, он сразу же вернулся, и мы поместили её в больницу. Вот уже десять дней, как она в больнице. Вроде ничего она теперь, начали облучать. А Оля всё плачет. Олю совсем не узнать.

В потоке сумбурной Вариной речи Кеша разобрал лишь одно: Нинка плоха. Как же он забыл о её болезни? Нинка для него не была больная, она была для него, как никто, здоровая! Только теперь, из дали дальней, всплыло, что письмо от Оли он получил, но тут же, за хлопотами о свадьбе, позабыл о нём. Нинка, похоже, обречена. Какое странное в соединении с Нинкой слово!

Кеша повёл плечами, покачал головой, освобождаясь от тяжести.

– Поехали! – давясь словом, сказал он. И как-то сразу заспешил. – Ну, быстрее, бросай свою стирку. Переодевайся же быстрее, я прошу тебя.

К Нинке их пустили с трудом. Только когда Кеша сказал, что он жених больной и на два дня прилетел из Улан-Удэ, ему дали пропуск.

Он не мог объяснить себе, что его гонит так, ведь минута дела не решает, но он не стал подниматься на лифте, перешагивая через три ступеньки, полез на четвёртый этаж.

– Да подожди же меня, Кеш, совсем очумел. Ну погоди же! – Варька схватила его сзади за рубаху, когда он потянул на себя дверь палаты. Но он не услышал Варьки, ворвался в палату.

И сразу увидел разметавшиеся по подушке волосы. Нинка лежала на спине. Хотел позвать, а рот ссохся, имя не получилось.

– Спит, – зашептала соседка.

– Спит, – подтвердила Варька.

Он подошёл. Узкое лицо – в рыжем обрамлении, залёгшие в чёрных подглазьях тени от чуть загнутых ресниц, родинка. Потянулся, чтобы коснуться этой родинки, этих ресниц, и отступил. Ещё минуту смотрел на неё издалека. Нинка пряталась под пододеяльником, но он видел её всю: острые плечи, длинные, узкие ноги, как у спортсменки, с острыми коленками, чуть впалый живот… он забыл, какая она, он не думал тогда, в Улан-Удэ, какая она, почему же сейчас его охватила дрожь? Почему же сейчас он с жалостью и болью в себя вбирает скрытую под пододеяльником худобу этой женщины? Почему он хочет, так немилосердно хочет услышать её голос?! Она пела… она говорила чуть с придыханием, точно бежала по камням… что она говорила, он сейчас не помнит, о чём пела, не помнит, у неё чуть косили глаза, светлые такие глаза, ни у кого не видел таких. Вечности она хотела…

– Видишь, она тяжело больна, – невнятно сказала Варя. – Врачи говорят…

Попятился к двери, потянул Варьку в коридор.

– Дура Варька, разве такие вещи говорят при больном?

– Она же спит, она не слышит.

Кеша тащил её к лестнице.

– Почему ты уходишь? Ты не будешь ждать, когда она проснётся?

Кеша медленно шёл по ступенькам вниз.

Им встречались люди в белых халатах. С длинным худым человеком Варя поздоровалась.

– Это её врач. Он говорит, облучение продлит её жизнь на несколько месяцев. Он говорит…

Страх, которого не испытывал никогда в жизни, петлёй затянул горло. Кеша пытался проглотить этот страх и не мог. Она смеялась… пела… смотрела на него. Что ещё? Что ещё он помнит? Руки её на своих плечах… Говорила, что он хороший…

– Ты меня совсем не слушаешь. Ты слышишь меня?

Он вдруг осознал, что они куда-то едут. Огляделся. Садовая, проспект Мира.

– Нет, – сказал он. – На аэродром, Варя. Скорее на аэродром.

Дура Нинка. Не пила лекарство. Уехала.

– Ты чего это? Только прилетел и обратно? Ты чего?

В дороге он не сказал ни слова. Заговорил, вылезая из машины:

– Облучение для неё – смерть. Я знаю. Я потом ничего не смогу поправить. Ты не знаешь, ей и так немного осталось, но больше, если без облучения. Сегодня, сейчас же забери её из больницы, немедленно. Что хочешь, скажи. Скажи, муж требует к себе в Улан-Удэ, скажи, не хочет, чтобы умерла в больнице, скажи что хочешь, ты найдёшь, что сказать. – Он чувствовал, как снова тяжелеет голова. – Облучение убивает те клетки, которые ещё могут бороться. Облучение всё убивает: и больные клетки, и здоровые. Ей нечем будет бороться. Она не захотела лечиться. Я убил её, я виноват. Я… Поезжай… – Он едва шевелил языком, слова скакали несвязные. – Я завтра, как только приготовлю лекарство, вернусь. Я прошу тебя, скорее возьми её из больницы.

Он двигался, как во сне. Перед глазами по подушке, по зелёной его тахте разметались огненные волосы, её волосы, на него, не отрываясь, смотрели светлые глаза, Как во сне, он договаривался с лётчиками, чтобы его взяли, как во сне, плюхнулся в кресло. Солнце стояло в небе, когда он летел. Он смотрел на солнце и в первый раз за всю свою жизнь молился той молитвой, которой научил его дед:

– Боже праведный, спаси рабу твою Нинку, выведи её, погибающую во болезни, к жизни…

Солнце, холодное через стекло самолёта, неподвижное, казалось ему всесильным. Рыжее, всевидящее, оно опалило Нинины волосы, оно спасёт её!

– Боже праведный, помоги, спаси Нинку! – шептал Кеша. – Спаси!

К счастью, мать оказалась дома. Она мыла полы. Полы мать мыла не как все. Она прямо из ведра выливала на пол воду и медленно начинала собирать её. Тряпку выжимала над ведром. Так ведро наполнялось снова. Грязную воду из него мать выливала в унитаз, наполняла ведро новой, чистой, водой, снова выливала всю её на пол. Полы были паркетные, и Кеша каждый раз запрещал матери мыть их, он знал, что паркет от воды портится. Но мать была, как и он, – упрямая.

Сейчас он прямо на лестничной клетке снял сандалии с носками и ступил в холодную лужу.

– Ты где столько ходил? – спросила мать. Юбку она заткнула за пояс, волосы повязала платком. – Тебя тут больные спрашивают, с работы спрашивают, а я почём знаю?

Холодная вода и материн вид успокоили Кешу.

– Я был в Москве и сегодня опять улечу. Ты, мать, кончай разводить слякоть, давай варить чёрное. Ну? – Он пошёл в кухню и уже из кухни крикнул: – Быстрей давай. Там моя Нинка концы отдаёт.

И вдруг мать вошла в кухню с тряпкой в руках.

– Тебе, ироду, всего мало. Таку девку загубил. Чужих лечишь, скольких вылечил! А таку девку загуби-ил! Как она тут ходила за тобой! Наварит, наубирается, напечёт. И сама справная. А уж глаз с тебя не спускала. – Кеша вытаращился на мать. Его бессловесная мать ругалась, кричала и плакала! – Как кобель, мотаешься по бабам, думаешь, я не вижу? Я всё вижу! Или со своим Жоркой жрёшь водку, приходишь, глаз не можешь прорезать. И что с тобой сделалось? Был человек, в деда был – безотказный. Своё дело, как положено, справлял. Никому зла не делал. В судии не записывался. Никого не проклинал. Сам лекарство по домам таскал в стужу и в дождь за десятки километров. Каждого больного до ума доводил. Не позорил деда! Где дедовы заветы? Носишься за мишурой. Твой дед детей растил путём, мать не забижал. Людям облегчение делал без просьбов и умолений. Ты чего взбесился, скажи? Начнёшь лечить, бросишь. Только водку жрать… Данную тебе силу пустил по ветру. Непуть бестолковый. – Лицо матери перекосилось презрением. И Кеша забыл осадить её, слушал немо, открыв от удивления рот. – Больной, он больной и есть. Тебе Оля письмо писала, ты ответил? Я думала, ты послал ей лекарство. Значит, не послал. С каких это пор ты любишь, чтоб тебя все умоляли, на коленках елозили перед тобой? Ты – ирод беспутный, ты… как посмел предать деда? – голосила одно и то же мать. – Почто разрешил дьяволу в себя вселиться? Нету сейчас от тебя пользы. Себя потерял. Людей потерял. Я сдохну, кому ты будешь нужон? Перст разъединый! Кто за тобой ходи-ить будет? Где ты, мой прежний Кешенька? Куда сгинул? Испоганился! – Мать бранилась и тряпку, с которой стекала вода, прижимала к груди. – Она к тебе, как к культурному, приехала лечиться, как к порядочному, а ты куражился над нею, думаешь, я не видела? А ты надсмеялся над нею! О-олю сиротой оставишь!

– А ну замолчи! – пришёл в себя Кеша. – Хватит гармошку растягивать. Тебе сказали, иди делать лекарство. У меня нету часов тут с тобой разводить дебаты. – Он ссыпал в кастрюлю траву, лил воду, руки у него дрожали. Больше не обращал внимания на мать, которая продолжала всхлипывать, спешил.

Запахи травы, дёгтя, спирта перемешались, успокоили.

Мать больше не плакала. Сделав, что от неё требовалось для лекарства, она принялась замешивать тесто. Потом нарубила капусты. Варилось лекарство, пеклись пирожки. За несколько часов они не сказали друг другу ни слова. Перелили лекарство в бутыли, мать завернула два десятка пирожков, и Кеша пошёл к двери. Но тут же вернулся. В кабинете достал из-под тахты чемодан, покидал в него свитер, ботинки, рубахи. Теперь обе руки заняты и не болтаются без дела.

Пахло чистым деревом полов и травами. Мать стояла, привалившись к вешалке, из-под платка скучно смотрела на него. Он ничего не сказал ей, и она ничего не сказала ему, только перекрестила. Он вышел, хлопнув дверью. Прислушался. Дом провожал его тишиной.

На этот раз Кеша никак не мог сесть в самолёт. Знакомого диспетчера не было, к лётчикам не сумел пробиться. Тогда решил пойти к военной кассе. Там народу было меньше всего. Сумка оттягивала руку и мешала, но Кеша боялся выпустить её. Ещё издали заметив высокого статного военного, Кеша решил, что подойдёт именно к нему. А подошёл, чуть не потерял дар речи: перед ним стоял его полковник. Та же светлая седина надо лбом, те же властно-радостные глаза, те же узкие губы. И снова, как все последние дни, рядом с лицом полковника Кеша увидел Нинино лицо, услышал её голос: «Пойдём, Кеша, домой!» Почему, не задумался даже, но из всех его знакомых этот полковник сейчас показался ему самым желанным. Спокойно выдержал Кеша его сразу похолодевший взгляд и, не узнавая своего голоса, жалко сказал:

– Нинка умирает, помоги уехать, я везу ей лекарство.

Полковник засуетился: он о чём-то пошептался со стоящим перед ним военным и полез к кассе. Через минуту протягивал Кеше билет.

– А ты куда летишь? – спросил Кеша, желая только одного: чтобы они с полковником полетели вместе. Остаться одному на целых восемь часов показалось невыносимым, необходимо было иметь рядом кого-то, кто знает Нинку, с кем можно поговорить о ней.

– Я не знал, захочешь ли ты рядом… взял себе на другом конце. Удираю на два дня к своей девочке, позвала погулять.

– Поменяй, прошу тебя, – неожиданно сказал Кеша, снова не узнавая своего голоса.

И вот они в воздухе. Ни звёзд, ни луны, ни спутников, за стёклами – темень. Кеша поёжился, покосился на полковника, и снова из-за его крутого плеча выглянула Нинка: «Пойдём, Кеша, домой!» Она поняла его тогда, а он отпихнул её.

– Мне было восемнадцать лет, когда началась война. Я учился в военном училище, но, как все мальчишки, рвался на фронт. Я думал, фронт – это сразу ордена, медали, сплошной парад. Меня придерживали, сам понимаешь, оставалось всего два года учиться, и я становлюсь квалифицированным кадром. Что ж, каждый думает о себе! Страна нуждалась в специалистах, а я хотел славы. Сбежал на фронт добровольцем, рядовым, и в первый же день попал в бой. Как назло, первый бой – под солнцем! Кровь, оторванные ноги, окровавленные, изуродованные лица – в солнце! Потрясение! Ну, хватит об этом. Мне повезло со взводным. Он простой такой мужик, любил у огня с нами, с каждым по отдельности, поточить лясы. Подсядет к самому захудалому и давай расспрашивать о житье-бытье. Я всё ждал, вот заговорит со мной. Сразу разберётся, какой-такой я: голос у меня – зычный, могу руководить кем хочешь. Он же всё ходил мимо. Сначала я злился, а потом решил выслужиться перед ним. Лезу в самое пекло, а сам ищу его глазами – видит он меня или не видит? И вот однажды, помню, из-под самого носа у фашистов вытащил наш пулемёт. У самого-то от страха тряслись поджилки. Ну, думаю, смерть пришла. В меня стреляли, задело ухо. Но сгоряча никто ведь не чувствует боли! А потом обошлось, крови вышло совсем немного. И тут-то, когда я и думать забыл о взводном – не до него, ухо жжёт, ноет! – он подошёл ко мне. Я думал, будет хвалить, а он мне сказал такое! «Ты, – говорит, – прёшь на рожон, а того твоя глупая башка не разумеет, что огонь запрятан внутрь земли, что сердце запрятано внутрь человека, что мотор суётся в машину поглубже. Не мозоль ты людям глаза своей показухой. Пыль пускаешь, а проку от тебя – тьфу! Жизнь продаётся дорого, по делу». Тут уж не только ухо, весь я загорелся и с той поры притих. Вон сколько лет прошло, те слова взводного – в ушах. Правда, иной раз не могу сладить со своим характером. – Полковник умолк на минуту и вдруг торопливо сказал: – Если честно, обидел ты меня, Кеша. Я от чистого сердца к тебе, по-простому. Эти деньги я долго собирал, у меня жена… уже десять лет без ног. Отрезали. Старые раны начали гнить. Я с ней вместе был на фронте. Она меня спасла от смерти… – Кеша угрюмо молчал. Неожиданно полковник засмеялся, да так, мелким смехом: – Хи-хи-хи… – Кеша покосился на него. – А ещё, если сказать честно, твоя баба перевернула мне сердце. Ну точно моя жена в молодости. Я к ней… всей душой! И так захотелось мне доставить ей удовольствие, чтобы ей стало весело. А она, а ей… ничего не надо, на тебя смотрит. Подумал, чем её возьму?

– Ну-у… – Кеша ошалело взглянул на полковника. Говорить о Нинке расхотелось. Он вспомнил, как она смотрела на него в ресторане, как побежала прочь, как его руки со своих плеч сбросила.

Умирает Нинка… Кеша проглотил горькую слюну. Не стала принимать его лекарство.

Как же это вышло, что он забыл о Нинке? Не забыл, нет, разозлился на неё. А Нинка за один месяц сломалась. Чего бы он ни дал, чтобы вычеркнуть из жизни этот месяц!

По раскалённым углям босиком… —

пела Нинка. Все кишки перекрутила своими песнями.

Она что-то рассказывала ему о себе. Он не слушал. Она что-то говорила ему о книжках. Он не слушал. Только и услышал:

По раскалённым углям босиком…

Что она сделала с ним? Подожгла и бросила. Никогда в нём не было того, что в ней с избытком. Чего?

– Слушай, расскажи ещё что-нибудь, прошу тебя. – Кеша резко, всем корпусом, повернулся к полковнику.

Но полковник сладко спал, вытянув в истоме ноги в сторону, в проход, и уронив голову на плечо.

Кеша прильнул к стеклу: пустая чернота. Ни звёзд, ни луны, ни месяца – хоть бы узкая, узкая щель к свету!

Илье с Варей он позвонил с аэродрома. Нинку взяли из больницы.

– Ты сказала, что я приеду? – спросил он едва слышно. Варька молчала. Не в силах перенести бесконечной паузы, закричал: – Сказала?

– Нет, не сказала. А если не приедешь? Ты у нас такой: наобещаешь с три короба и не сделаешь. Зачем же ей трепать нервы? Записывай адрес.

– Я запомню.

В такси он неожиданно задремал и никак не мог понять, чего хочет от него толстый белобрысый дядька.

– Приехали! – Мужик сердился, дёргал его что было силы за рубаху. – Не задерживай, вылезай давай.

Недолгий сон принёс облегчение. Ноги теперь шли, руки крепко держали вещи. Кеша долго стоял перед тремя одинаковыми башнями. Спрашивать никого не хотелось. Корпус два. Значит, ему нужна средняя. Потом долго стоял перед лифтом. Лифт уже был на первом этаже, и дверца открыта, и Кешина нога уже стояла в лифте, а всё страшно было войти. Наконец восьмой этаж. Он боялся, что, если замешкается, не позвонит, сбежит. И сразу нажал кнопку.

Долго не открывали. Спит? Нету дома? Не может быть, чтобы не было дома. А может, Варя не знает? Хотели взять из больницы и не взяли.