Текст книги "Шаман"
Автор книги: Татьяна Успенская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)
– Мама, вставай скорее, что я тебе расскажу! Мы с дядей Кешей ходили на рынок, столько всего накупили! А потом дядя Кеша собирал травки на пустыре. Такой пустырь… Ты только посмотри… – Оля сыплет ей на простыню листья, ветки, цветы. – Это зверобой, мама, смотри, какие у него цветы, это лопух, самый обыкновенный, а знаешь, как лопухи лечат?! Это подорожник, а вот… ты не смотри, что она незаметная… ой, забыла, как называется, я сейчас. – Оля несётся прочь.
Нина садится, оглядывается. Здесь она вчера просидела десять часов подряд. На этой тахте ждали вчера врача старик с мальчиком.
– Она трёхлистник, мама! – влетает Оля. – Совсем не везде растёт. Ты не представляешь себе, что я узнала! Каждая травка лечит свою болезнь. Можно совсем вылечить язву. – Оля кричит. – Мама, мне дядя Кеша уже два раза делал массаж. Распутал у меня кишки, я чувствую. Он сначала намазал живот каким-то кремом, потом долго смотрел, я даже подумала, что этот крем, как рентген, сделал мои кишки видными, а потом стал водить рукой, вот так, смотри. Нажмёт, повернёт что-то, как погладит, и опять нажмёт. Потом он поставил на пупок банку, она втянула весь живот в себя! Дядя Кеша сказал, скоро всё встанет на своё место.
У Нины затекают ноги, как вчера, когда Оля лежала у неё на коленях. Волшебны руки врача, волшебны корешки и травы, волшебны зелья, которыми поит больных врач… Горькое жжение лекарства в горле, в животе вчера вызвало сон-обморок.
– Мама, мы с тобой выздоровеем и поедем на Селигер!
Нина вздрагивает. Селигер – родина Олега. Как хотела она попасть туда! Вдруг вспоминает, что она больна, кажется, серьёзно, неизлечимо больна.
– Вот и хорошо, – говорит вслух. Вчерашнее забытьё ей понравилось. Лечиться она не будет. И не нужно будет ездить на работу через всю Москву, не нужно будет мучиться бессонницей…
– Конечно, хорошо, ты так хотела поехать на Селигер. Только нужно быть здоровой. Я уверена, дядя Кеша может вылечить любую болезнь, и твою, конечно! – смеётся Оля. – Он так хорошо знает действие каждой травы! Мама, вставай! Я хочу есть! Завтрак на столе. Тебе приготовили сюрприз, – зашептала Оля. – Ты, мама, скорее вставай, скоро придут больные. Дядя Кеша просил.
Когда Нина пришла в кухню, врач разливал по бутылям жидкость из кастрюли.
– Дядя Кеша лекарство сварил! – сообщила громко Оля. – Он каждому больному варит отдельно.
– Явилась! – повернулся к ней Кеша. – Не годится думать о глупостях, – сказал.
– Откуда вы знаете, о чём я думаю?
– Есть надо, лечиться надо, выздоравливать. – Смеющийся Кешин взгляд растопил её испуг, открыл в ней живое удивление. Она увидела заваленный едой стол. Чего только там не было! Смородина, клубника, зелень, оранжевые помидоры, репка – праздник расцветок!
– Откуда всё это?
– Сейчас же конец июля! – удивилась её удивлению Александра Филипповна. – Самая фрукта.
Кеша на неё больше не смотрел, но от него шёл покой. Вот и хорошо, укреплялась в ней уверенность, это и есть главное – покой. Ничего другого не надо.
Впервые за долгое мёртвое пространство времени захотелось есть. В кухне пахло пирожками, жаренными на подсолнечном масле, и томлёной капустой.
– Мама, бабушка меня спросила, что ты больше всего любишь. Я и сказала: «Пирожки с капустой». Бабушка всплеснула руками – вот так – и говорит: «Мой Кеша тоже больше всего любит пирожки с капустой». Мама, а дядя Кеша делал их сам. Он говорит: «Люблю готовить». – Всё это Оля прострочила одним махом, и все засмеялись.
Врач смеялся громко. Александра Филипповна – беззвучно, сотрясаясь всем телом. Руки её продолжали делать своё дело: выкладывали из кастрюли на голубую тарелку пирожки.
– Ha-ко, попробуй, самый поджаристый.
Нина старалась смотреть только на Александру Филипповну.
– Да вот, с детства люблю. Мама их вкусно печёт, а я совсем не умею. – И снова почему-то все засмеялись. – Мне вчера неважно… я чувствовала себя… – сбиваясь, говорит Нина, – в общем, забыла вам передать… привет от Вари с Ильёй. Вот они прислали вам рубашки, Оленька, принеси, пожалуйста, из сумки. Они очень любят вас, – добавила зачем-то и замолчала, потому что врач уставился на неё. Чтобы избавиться от его взгляда, она села за стол, спиной к нему.
– Так это ты с Варькой училась десять лет? Варька говорила, одни пятёрки, душа враскат. Я просил Варьку познакомить с тобой, а Варька ни в какую. «До неё, – говорит, – не доберёшься! Не по тебе Нинка!»
– Я тоже про вас много слышала, – перебила его Нина. Когда не смотрела на него, могла соображать. – Илья говорил, вы его… – осеклась, побоялась сразу о главном сказать. – Вы очень добрый, я сама вижу, вы нас с Олей приютили, я теперь вам… – запнулась, подыскивая нужное слово, – я вам за Олю… и вообще служить буду. Но послушайте…
– При чём тут «добрый»? Я вовсе не добрый. Куда тебя было девать, ежели ты была без сознания? Ты ешь, не надо обратно ложить пирог. Тебе надо есть. Капуста, пережаренная с луком, тебе полезная.
– Вы извините за вчерашнее, я совсем не помню, что тут со мной случилось, – сказала она виновато, не обратив внимания на неграмотное «ложить» врача, она неотвязно думала об одном и наконец решилась: – Я хочу спросить вас о главном, от вас зависит моя жизнь. Илья говорил…
– Погоди болтать, – перебил её Кеша. – Сперва я разберусь с тобой, потом будем чесать языки. Ты для меня, похоже, находка. Знаешь об этом? В тебе, похоже, такие залежи…
Ни сострадания, ни жалости, ни чувства собственного превосходства – лицо его безмятежно спокойно и… равнодушно. Похоже, в самом деле он не человека в ней видит, а что-то ищет в ней интересное для себя, и задумывается в середине фразы поэтому, и снова, любопытствуя, разглядывает её: изучает кожу, руки, лицо.
– Кто вы: травник, массажист, гипнотизёр? – спросила она.
Кеша усмехнулся:
– Коль настроюсь на человека, могу узнать его мысли. Угадал же твои глупости! Коли настроюсь на человека, могу узнать, чего он сейчас делает. Это как обзовёшь? Моего друга Жорку сейчас драит начальство. Потеет Жорка. Он завсегда потеет, когда встречается с начальством. Жорка сам – шишка, директор нашего клуба, я у него, видишь, служу, а начальства Жорка боится. Хватит об этом. Успела пожевать? Нет? Хорошо. Идём-ка к окну. Нет, это – на север, в нём нет солнца. Пошли-ка! У меня квартира на три стороны света. Идём на восток.
Она покорно проходит с ним в большую комнату.
Ни постельного белья, ни её сумки ре нет, снова сидят люди, словно и не уходили. Как тихо всё совершается в этом доме! Кеша, не обращая на людей никакого внимания, подводит её к окну.
– Открой рот, шире, шире. Мне нужно увидеть нёбо. Ага, я так и думал! – В его глазах подрагивает удовольствие, точно он получил неожиданный подарок.
И на кухне, когда уже уселись за стол, Кеша всё ещё улыбается во весь рот.
– Так, так, это хорошо.
Она не знает, ей-то радоваться или огорчаться. Может быть, Кеша доволен так потому, что у неё не оказалось ничего серьёзного. Конечно, наверное, так и есть.
– Ты ешь, – приказывает он.
Ей нравится, что Кеша говорит ей «ты», – значит, считает своим человеком.
– Тебе нужно есть, – говорит. – Ты обессилела, чем будешь восстанавливаться? А ну-ка, ягоды себе ложь.
Сам он, словно неохотно, берёт пирожок, откусывает немного, долго жуёт. Но жуёт этот маленький кусок с таким аппетитом, что Нина вдруг ощущает отчаянный голод. Она съедает один пирожок, другой, третий и, только когда приятная тяжесть заполняет её, начинает пить чай. Кеша всё жуёт один пирожок. Он не сводит с неё тяжёлого взгляда.
– Ты читала Папюса? Не читала. Зря. Человек должен знать про себя всё. Я раньше тоже не читал. Это Илюшка велел мне читать. Нынче, говорит, народная медицина без книжной науки бессмысленна. Говорит, я должен знать достижения. А я что? Я не против. Он мне присылает книжки, я читаю. Память у меня свежая, ничем не забитая, я всё зараз запоминаю. Так тот Папюс разобъясняет, что всеми органами руководит Разум. Вот она какая главная сила в тебе. Из-за неё ты загибаешься. Ты сама устроила себе болезнь. Понимаешь, о чём я толкую тебе? Если хочешь выздороветь, ты сама должна ухватить её, эту главную силу в себе, силу Разума. Научишься командовать собой, будешь жить. Всё от мозга. Ты слушай. Ты подчинишь себя своему Разуму, а свой Разум – мне. Будешь делать так, как я скажу тебе. У тебя редкое сочетание, прямо красота, – повторяет Кеша.
– Чему же вы радуетесь? – обескураженно спрашивает Нина. – Если я тяжело больна… разве этому радоваться нужно?
– Не болтай. Твоё дело – слушать.
Под его взглядом она встаёт.
– Хорошо, – говорит она громко, – я буду вас слушаться, только оживите мне моего мужа!
– Замолчи, – жёстко приказывает Кеша. – Не болтай.
Она оседает на стул. Наверное, об этом нельзя при людях, нельзя вслух. Зачем здесь Оля? Вот Александра Филипповна всё понимает, она исчезла. А Оля от изумления рот открыла. Сказать Оле, чтобы ушла, Нина не может: под Кешиным взглядом она онемела.
– Ты сумасшедшая. Я же толкую, ты больна. – Кеша говорит незлобно, лениво. Встаёт, потягивается. Задирается короткая рубашка, обнажается загорелый живот.
Он берёт свёрток с рубашками, принесённый Олей, и выходит из кухни.
Нина приходит в себя. Десятиметровая кухня, с тёмными таинственными бутылями, наполненными до пробок, с пузырьками, светлыми и тёмными, с кипящей в кастрюле дурман-травой, обретает реальность.
– Я пойду устроюсь в гостинице, – говорит Нина. – А потом, я вам должна деньги.
– Ты побольше молчи. Говорить не умеешь: выскакивают одни глупости. Жить будешь у меня. Моя сестра сейчас в морях плавает, жжёт кожу, её комната, где ты спала, свободная. А когда кончу мять Оле живот, поедешь домой. – Он усмехнулся, подмигнул ей. – Сговоримся. – Взял с окна пузырёк. – На день тебе, пей по столовой ложке каждые три часа. Помни, минута в минуту. При этом говори: «Я уже почти здорова. Я скоро буду совсем здорова». Слышишь? Запомнила, что я сказал насчёт Разума? Внушай себе, что ты здорова. Оля знает, что ей надо делать.
– Я тоже буду врачом! – воскликнула Оля. – Я буду собирать травы. Я буду лечить людей! – Оля восторженно смотрит на Кешу.
Кеша не стал подтягивать штаны, ушёл с голым животом, с болтающейся свободной рубашкой. А Нину запоздало окатило огнём: что значит – «сговоримся»? О чём это он?
Но она быстро успокоилась и забыла о странном слове: Кеша не сказал ей «нет»! Он спас Илью. Кеша может всё. Иначе как объяснить его власть над ней? Никогда никому она не подчинялась, даже Олегу, всегда ощущала реальность мира, всегда стол был столом, комната – комнатой, а сейчас нет ни стола, ни комнаты, ни мира, есть неуправляемая сила, исходящая от Кеши, и эта его могучая сила даёт ей надежду на несбыточное, отторгает от прошлого и настоящего – словно в волнах качает. Что это за сила?
– Мама, пойдём смотреть дацан. Дядя Кеша говорит, у нас, русских, – церковь, а у бурят – дацаны. Он говорит, там интересно. Он часто ходит туда, хотя он русский. Он говорит, чужая вера – это чужая жизнь. Врач должен понимать чужую веру, через веру узнаешь психологию людей.
Она жива! Врач вернёт ей Олега. Мир, до сих пор прикрытый чёрным пологом, проявился зелёной веткой кедра в окне, прозрачной, голубой полосой неба. Детская радость преобразила Нину: вспыхнули щёки, пришла энергия. Александра Филипповна не появилась, и Нина принялась убираться в кухне. Перемыла посуду, убавила газ под кастрюлей с травами, подтёрла пол.
С войны, с голодных, холодных лет, остался страх перед голодом и холодом. Накормить голодных, обогреть замёрзших – главное назначение её, женщины и матери.
А в эти полтора года Нина не видела, кто сыт, кто голоден, кто как себя чувствует. Чтобы не обидеть мать, равнодушно съедала то, что мать ставила перед ней. Сейчас попросила:
– Доченька, сбегай, пожалуйста, в магазин. Мне нужны мука, масло, сливки. Вот деньги.
– Ты испечёшь торт, да, мама? А может быть, сделаешь голубцы? Я так люблю твои голубцы! Я сейчас, я мигом! Ты испечёшь тот самый торт, мой любимый? Ничего, что я возьму их сумку?
Нина любила печь. В её тортах было по четыре-пять слоёв: песочный, слоёный, бисквитный, безе. Как же она не попросила Олю купить орехов на рынке?
Заученные движения не мешали ей, неожиданно возникло желание проанализировать всё, что она увидела здесь. Эта привычка развилась за годы жизни с Олегом. Они любили вместе разобраться в книжке, которую прочитали, в человеке, с которым встретились, в явлении, на первый взгляд непостижимом. Сейчас её занимало, кто такой Кеша. С подобной породой людей она ещё не встречалась.
– Ты что тут затеяла? – появилась в кухне Александра Филипповна. Она собиралась куда-то, повязала голову светлым, в чёрный горошек, платком, накинула жакетку. – Вам – лето, а нам, старикам, и в жару нежарко. Так-то вот распоряжаются годы. Брось хозяйство, сама уберусь.
– Александра Филипповна, милая! Я торт хочу испечь. Оля пошла в магазин. Только не знаю, купит ли орехов. Я когда-то вкусно готовила. Попробую голубцы сделать.
– Простите, я без стука, у вас дверь открыта. – Нина обернулась на женский голос и сразу узнала: это была та самая, пепельная, с трясущейся головой, черноглазая, старушка, которой Кеша не может помочь. Одета она была по-вчерашнему: в тёмное платье, с перламутровой брошью. – Простите, вы мать Иннокентия Михайловича? Вы разрешите поговорить с вами наедине? – Видимо, из-за того, что старушка всё время тряслась, голос её рвался, получалось, она говорит слогами. – Наедине, я очень прошу.
– А куда мы с вами пойдём? Везде сидят люди, даже в моей комнате лежит больная. Нина нас не услышит, она занята своими делами, говорите. – Тем временем Александра Филипповна выложила на буфет песок, яйца, муку. – Зачем послала девчонку тратить деньги? Вот тебе орехи. Пеки, доченька, беда любит работу. А вы, матушка, садитесь вот сюда, здесь мы ей мешать не будем. Говорить так говорить. Чайку вот налила вам, пейте с вареньем. С утра чаёк промывает хорошо. Уж как я люблю с приятным человеком пить чаёк! Садитесь, не стойте.
Олег любил, когда она печёт. Крутился около, пробовал сырое тесто, как маленький. Не отнимешь, съест половину. Особенно любил бисквитное.
Руки отвыкли делать домашнюю работу – Нина медленно замешивала тесто.
Олег любил ей помогать.
Сейчас он войдёт, скажет: «Не отвлекайся, я помою посуду, а ты поспеши, очень хочется твоего торта!»
Олег был рядом шестнадцать лет.
– Воробьёва я, понимаете? Все вылечиваются, а меня не берёт лечение, нет. Долго я не могла догадаться почему, вчера сын сказал. К вам пришла за помощью. Вы мать, я мать.
Нина покосилась на Александру Филипповну: та сидела неестественно прямо, незнакомым, сухим взглядом смотрела мимо старушки.
– Сеня, мой сын, сказал, ваш сын проклял его, – свистящим, рваным шёпотом сказала старушка. Её слова повисли в воздухе вместе с мучной пылью. – Не знаю уж, что ваш сказал моему, только с того момента Сенечка стал худеть, желтеть, а теперь и вовсе умирает.
Проклял? Можно ударить, убить, но как это – проклясть? Что же, сила врача бывает не только добрая, спасающая, несущая успокоение?! Слово «проклял» странным образом соединилось с радостью врача, когда он обнаружил в ней тяжёлую, а может быть, и вовсе неизлечимую болезнь. Выработать в себе отношение к этому открытию тёмной силы во враче Нина не умела.
– Мой сын – в больнице. Вчера сразу от вас я пошла навестить его. Понесла ему клубнички. Больше всех ягод он любит клубничку. Я её и помыла, и присыпала сахаром, взяла его любимую ложку. – Старушка помолчала, сильнее, чем обычно, тряслась у неё голова. – А меня внизу встречает медсестра, говорит: «Совсем плох!» Я еле взобралась на третий этаж. Он даже не побрился. А всегда такой аккуратный. С детства аккуратный. Мы жили трудно: война, голод, нет самого необходимого. Сенечка ни за что не наденет грязную рубашку. Кроватку как аккуратно убирал! – Старушка заплакала. – Совсем погибает мой Сенечка, не ест, не пьёт. Он с детства очень боялся слова. Помню, в войну кто-то сказал ему от зависти, что не вермишель в нашей кастрюле, а черви, так Сенечка и в самом деле увидел червей и есть не стал.
Нина давно уже не могла ничего делать. Всыпала в растопленное масло муку, вылила яйца. Нужно было всё это сбить, а она забыла – так и смотрели на неё жёлтые, круглые глаза яиц.
– За что, скажите? Что ему Сенечка сделал? Сенечка работает на одном месте двадцать лет, и все им довольны. Сенечка – добрый, друзьям раздаёт пайки, заказы к празднику: сервелат там, языки. Он любит, чтобы помочь всем, скольких устроил на работу! – Старушка всхлипнула жалко, как ребёнок.
Нине хотелось подойти к ней, погладить по пепельным волосам, как свою мать она гладила, когда та тяжело заболела. Без сомнения, без всяких размышлений она приняла сторону старушки. Врач не смеет карать, врач призван лечить!
– Помогите! – плакала старушка. – Мы не пожалеем ничего. У меня один сын, никого больше в целом свете!
Александра Филипповна не глядела на старушку, сидела по-прежнему – неестественно прямо, словно закостенев, и было непонятно, почему вдруг она, готовая жалеть каждого, помочь каждому, так резко переменилась к этой старушке.
– Он умирает. Они даже не знакомы. За что, скажите?
Потуже затянула Александра Филипповна платок, спросила сухо:
– Вы сказали, он – Воробьёв?
Старушка часто закивала.
– Воробьёв. Он никогда не обидит никого, уж поверьте мне. – Её перманент сотрясался, казалось, лёгкие, пепельные кольца сейчас слетят с головы.
– Мой Кеша когда-то был добрый. Сильно добрый. Услышит, где кто заболел, бежит туда! – сухо заговорила Александра Филипповна. – Крепко он принял от моего отца, своего деда, заповедь: «Врач живёт не для себя – для людей, врач должен лечить, спасать, любить». Только люди здорово повыбили из моего Кеши ту доброту. Так тряханули в первый раз, что еле оправился, совсем помирал. Сейчас речь не о том. Сейчас речь о вашем Воробьёве. Вот так. Чего скривились? Вы слушайте, раз любите вести разговоры. Разговоры подробности любят. Случай вышел тут у нас с ним. – Александра Филипповна говорила холодно, отрешённо, глазами смотрела тусклыми, мимо старушки. – Привели к Кеше девочку, шестнадцати лет. Красивая, беленькая. Только очень больная девочка. Кеша занимался с ней по два-три часа каждый день, все силы клал на неё. После сеанса еле доплетался до ванной. Бледный, глаза ввалившиеся, лоб потный. Я уж знаю, что ему нужно, я уж ему приготовила настой. Он должен сбросить с себя чужую болезнь: смоет водой, травкой изнутри себя прополощет – очищается. – Александра Филипповна тянула, вдавалась в подробности, прятала от всех глаза. – Девочка раз от разу оживала. Прямо на глазах уходила желтизна, щёки розовели. Если бы вы видели ту девочку… волосы беленькие…
– Зачем вы мне рассказываете про неё? – прервала старушка.
– Добрая очень. Каждый день приносила Кеше цветы. Где только брала такие? Приехала она из Омска. Одна у родителей. Родители ждали девочку вот тут, у меня. Сядут рядом, смотрят в коридор, когда она появится вслед за Кешей. Даже чайку не попьют, ждут. Сильно верили: Кеша спасёт её. Кеша говорил им, что ещё две недели – и опасность исчезнет. Знаете, болезнь уже поддалась: боли в голове прошли, рвоты прошли, кровь у неё очистилась. Уже девочка могла понемногу ходить. Даже улыбаться стала. Стала спать. Тут он и пришёл.
– Кто? Сеня?
– Не Сеня. Милиционер, – жёстко сказала Александра Филипповна, поджала губы.
– Какой милиционер?
– Настоящий. В фуражке, в форме. – Александра Филипповна говорила незнакомым Нине, равнодушным голосом и вдруг закричала: – «Аккуратный»! – Равнодушие рассыпалось. – Так вот, он пришёл, аккуратный такой, вежливый. Показал удостоверение и бумагу. И стал переписывать всех, кто в тот день ждал Кешу. Аккуратно переписывал. Проставил год рождения каждого, адрес, профессию, даже зарплату записал. Потом попросил, культурненько так, всех разойтись по домам. А потом прямо пошёл в комнату, где Кеша занимался с девочкой. Девочка очень испугалась, закричала. Ну а моего Кешу увели. Держали его месяц с лишним.
– Зачем вы рассказываете всё это мне? При чём тут мой Сеня? – кивала часто старушка.
– Кеше что… – неторопливо продолжала Александра Филипповна. – Кеша там читал книжки. У него много книжек, а времени не хватает. Кеша совсем не пострадал. За него тут… один у нас есть… хлопотал… полковник. Кеше что, Кешу выпустили. – Александра Филипповна замолчала. Она молчала долго, и стучали настенные часы. – Девочка померла. Ей было шестнадцать лет.
Старушка не спросила ещё раз, при чём тут Сеня. Она встала, шагнула было к двери, видно, не смогла уйти, снова села.
– Приказ об аресте Кеши подписал Воробьёв. Милиционер-то показал нам ордерок. «Сам Воробьёв. Никак нельзя ослушаться, извините, – всё повторял. – Моя смена…» Скромный такой милиционер, вежливый, не спешил, аккуратно так всё делал. «Я, – говорит, – при исполнении».
Старушка хотела что-то сказать, но Александра Филипповна не дала.
– Вышел Кеша, перво-наперво отправился к той девочке в гостиницу, а она как раз накануне и померла. Пробыл там недолго, вернулся. Надел белую рубашку, чёрный костюм и пошёл на приём к Воробьёву. – Александра Филипповна смотрела в окно сухими глазами. – Воробьёв не принял его, не захотел. Вернулся Кеша. Чего не знаю – не знаю, не при мне дело было, дочка слышала: он позвонил Воробьёву. Что наговорил, не знаю, врать не буду. И дочка не поняла. Только слышала, кричал он сильно. Потом стал бить стёкла в шкафах, посуду, совсем потерял голову.
– Мама, что я купила, мамочка! – влетела в кухню Оля. – Я такое достала! Бабушка, что мама вам сделает! Вы пальчики оближете. Я на рынке была. – Оля стала вытаскивать из сумки кульки. – Мам, вот тебе изюм. Вот тебе грибы, мама, сделаешь жюльены, хотя бы четыре горшочка. – Оля сияла.
Старушка встала.
– Я мать, вы мать, – трясла она головой. – Пусть меня не вылечит, теперь я понимаю, почему мне не помогает его лечение. Наверное, он знает, что я Сенина мать, и не хочет вылечить меня. Пусть я такой останусь навсегда, мне недолго уже. Сеня умирает. Я мать, вы мать.
– Доченька, умница, – ласково протянула Александра Филипповна. – Смотри, как всё купила по-хозяйски. Смотри, какая ты самостоятельная. Будешь хорошей хозяйкой. Давай-ка, повязывай фартук, помогай маме. И я уже никуда не пойду, опоздала. Устроим пир!
Старушка, согнувшись, пошла из кухни.
– Мам, давай я нарежу мясо. А потом мы пойдём гулять. Слышишь, мама? Мне мясник дал самый лучший кусок, говорит: «Молодой хозяйке!»
Ещё три недели назад Нина даже не заметила бы противоречия, сложности случившегося, сейчас же, отвыкшая от напряжённой работы, смятенно пыталась развязать узлы. Но тщетно. Мысли суетливо набегали, сталкивались, рвались. И, как когда-то, когда ей не давались фраза или ред. заключение, Нина переключилась на другую работу. Заспешила. Крем взбивала, вытаскивала из духовки слой за слоем будущего торта, готовила фарш для голубцов.
– Тут один полковник лечился у Кеши. Если бы не он, ни за что не остаться бы Кеше здесь, выслали бы, – никак не могла успокоиться Александра Филипповна. – А разве можно нам отсюда сдвинуться? Портрет моей дочки висит на Доске почёта, она у меня работает в текстильной промышленности. Могилы отцов у нас тут с Кешей: моего и его. Муж-то мой тоже в городе похоронен. Знаешь, каково уезжать от могил! Уедешь, пуповина порвётся. Все люди тут свои. Идёшь по улице, кланяются. Голо место не влечёт.
– А что за полковник? – спросила Нина. – Я тут видела полковника.
– Не простой полковник. Сначала и он изводил Кешу. Он большая власть. Требовал подписать бумагу, что Кеша не будет заниматься частной практикой. Не с самого полковника дело началось, а с газеты. Тут один явился на приём к Кеше, вынюхал всё, что ему надо, и прописал в газету фельетон под названием: «Куда смотрит милиция». Насажал в тот фельетон много трескучих слов и едучих вопросов: «А что, если про афериста-знахаря узнают в Москве?», «Почему партийные органы допускают колдовство и другие тёмные дела в советском обществе?» Полковник испугался Москвы, заставил Кешу подписать бумагу: не смей, мол, больных принимать на дому. А через некоторое время сам тяжело заболел. Приполз собственной персоной. Кеша мой, не будь дураком, показал ему фигу: «Иди, говорит, лечись своей бумагой». Еле уломал его полковник, порвал ту бумагу, поклялся помогать. Представь себе, сдержал слово, всё делает для Кеши, сколько раз уже спасал от беды. Только не смог защитить от Воробьёва, потому что Воробьёв ещё повыше его будет.
– Ма, ты не мельчи орехи, я люблю, когда попадаются в торте целиком. Давай я сама буду колоть.
Как они с Олегом ждали Олю! Как радовались, когда она заговорила! Первое слово почему-то было «тяпа». Что уж она хотела этим сказать, так и осталось неизвестным. Олег любил играть с Олей в морской бой и в шахматы. С самого начала он хотел девочку, так и заказывал: «Пусть будет дочь, похожая на тебя, обязательно рыжая». А Оля похожа на Олега. Только цвет волос не Олега и не её, серый цвет, когда нет солнца.
– Лекарство пила? Вы чего тут затеяли? Мать, зачем ещё эта ерунда? Ей на воздух надо.
– Мы, дядя Кеша, кончаем печь торт. Смотрите! – Оля распахнула дверцу духовки. – Два слоя уже испекли. Ещё два пекутся. Вот, смотрите, мы уже и крем, и безе сбили. Сейчас будем собирать части. До чего вкусный!
Кеша Олю не слышал, он смотрел на Нину, и точно переливалась в неё из Кеши жизнь. Снова она растворялась – в чудном запахе теста и трав, в голубой прозрачности неба за окном. Ни тела, ни разума – она и Вечность.
– Коли хочет приложить силу, пусть себе, не оговаривай и не отговаривай, – недовольно сказала Александра Филипповна. – Нагуляется ещё. В работе беда остынет. Ты чего пришёл? Нужно чего?
– Лекарство пила? – Нина послушно кивнула. – Ну, то-то же! Приговариваешь, когда пьёшь? Ну, то-то же! А свой бред повыкинь из головы. Мёртвое есть мёртвое. Никакой я не колдун, я действую по науке, по науке моего деда, его отца, его деда. Эта наука будет постарше всех других наук и посложнее, но это не колдовство. Разница между мной и дедом та, что дед был безграмотный, а я стараюсь, учусь. Читаю Илюшкины книги. Уже два года, по его приказанию, изучаю йогу. Йога учит про живое, а ты мне суёшь мёртвое. Кроме того, меня интересуют сегодняшняя наука и сегодняшняя жизнь. Я понял: сегодняшняя трава даёт мало пользы, потому что траву перебивают всякие атомные испытания, химия, отработанные газы от машин.
– Нет! – Нина опустилась на табуретку. – Нет! Какая там наука! Вы ни к какой науке отношения не имеете, не выдумывайте. Илья говорил, вы его воскресили! Вы можете всё! Вы… – Она задохнулась, сказала: – Шаман!
Кеша взял приготовленные для больных бутылки и вышел из кухни, не оглянувшись на неё, не сказав ни слова.
– Мамочка, я хочу гулять! Слышишь? Город посмотрим, дацан, торт соберёшь потом. – Оля тянула её с табуретки.
Заготовки для торта и для голубцов лежали на плите, столе, широком подоконнике…
– Ты что, Нина? – Александра Филипповна вытерла руки, которыми только что отмывала кастрюлю и тарелку из-под крема, обхватила Нинину голову, прижала к себе. – Доченька, пойди погуляй, Оля права. Я ничего не поняла из того, что вы тут наговорили, но чувствую, ты задумала глупость. У меня тоже мужик помер, когда я была ещё в силе. Надьку я носила. Жила бы одна, может, и повыла бы, а тут… дитя на руках, родилось до сроку, надо кормить дитя, поднять. Разве тут до себя? Мать есть мать, прежде всего мать поставлена для ребёнка, иначе не смей рожать. Себя зажми, нету тебя, когда дитя есть. Слышишь, доченька?
Нина не вслушивалась в слова Александры Филипповны, но она готова была вечно сидеть так – под однотонным, медлительным её говором, дышать травами, которыми пропахло всё тут.
– Походишь по городу, пройдёт, а я тут соберу твои голубцы. Торт доделаешь сама. Ты иди, иди. – Александра Филипповна приподняла Нину, сняла с неё фартук, подтолкнула к двери. – Иди, доченька, иди, милая, тебе нужно движение, тебе нужно походить.
– Мамочка! – Оля тянула её за руку, и Нина послушно шла. – Мама, чужой город, а мне кажется, я когда-то всё это видела. Может быть, я жила здесь раньше? С тобой так бывает? Смотри, какой красивый дом! Он один такой, наверное, старинный, его построил, мама, очень добрый человек, да? Смотри, какая стриженая площадь!
Город был небольшой, уютный. Правда, улицы очень разностильные, наверное, пристраивались они в разное время. Одна тонет в дыму железной дороги, красуется грязно-жёлтыми домами с подслеповатыми окнами, другая зелена и чиста, дома похожи на московские.
– Пойдём есть позы, мама. Бабушка говорит, это большие пельмени. Хотя, знаешь, завтра пойдём, сейчас давай поедем в дацан. – Оля потащила Нину на остановку автобуса, не успели сесть, как Оля прильнула к окну. – Мама, это и есть степь? Сколько разных цветов! Смотри, мне кажется, они уже подсыхают, правда? Дядя Кеша говорит, рвать траву нужно ранней весной, когда только-только она родилась. Всё дело в сроке: возьмёшь позже, не будет пользы. Мама, ты меня слушаешь? А ещё собирают её только на рассвете, когда есть роса. Позже нельзя, польза пропадёт.
Степь за окном. Лишь сейчас, глядя на цветущие, но уже, прямо на глазах, подсыхающие растения, Нина вдруг отчётливо поняла, что сильно больна. Без страха она восприняла эту мысль, просто и буднично. Дальше её жизнь – ровная, без конца и края, тусклая, сухая степь. Не грустно, не страшно.
– Мама, я точно буду врачом. Я записываю всё, что дядя Кеша говорит мне, буду знать столько же, сколько он. Я понимаю, это очень трудно, но я сумею.
А Олю вырастит отец.
Она не сказала отцу, что уезжает. Он наверняка звонил вчера. Приходил. Ждал её. И дёргалась щека со шрамом. После гибели Олега он приходит ежедневно.
Нина любит отца, если чувство, которое живёт в ней сейчас, можно назвать любовью. Просто, когда он оказывается рядом, она перестаёт мёрзнуть.
Он приходит и садится на диван, очень близко к ней, плечом к плечу. Раскрывает книгу.
Всю жизнь отец хотел жить с ними и всегда жил вдалеке. Оля отогреет его. И Оле с ним будет хорошо.
Ей же пора уйти. Мысль эта явилась не сегодня, много раньше, когда Нина наконец поняла, что Олега больше нет. Будничная, упорная, эта мысль уже больше года так и живёт в ней. Держит её только Оля. И глаза Олега в Оле. И что-то тайное, чего Нина ещё не знает в Оле, недосказанное от Олега. Что Олег скрыл в Оле? Что завещал ей?
– Мама, выпей лекарство, я прошу тебя, – прерывает её Олин голос.
