Текст книги "Шаман"
Автор книги: Татьяна Успенская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)
Annotation
Она была счастлива с любимым мужем и дочерью. Казалось бы, это было еще вчера…
А сегодня муж погиб, а дочь – единственное, что осталось в ее жизни, – находится на грани смерти…
Медицина бессильна, но утопающие хватаются за соломинку…
И тогда старый друг приводит ее к ШАМАНУ. К человеку, достигшему совершенства в древнем искусстве целительства, унаследованном от предков, и способному буквально ВОСКРЕШАТЬ МЕРТВЫХ.
Могла ли она подозревать, что ШАМАНОМ окажется молодой и обаятельный мужчина, способный исцелить не только ее дочь, но и ее истерзанное сердце – и подарить ей, измученной и изверившейся, счастье НОВОЙ ЛЮБВИ?..
Татьяна Успенская
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
1
2
3
4
5
6
7
8
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
1
2
3
4
5
6
7
Татьяна Успенская
Шаман
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
1
В троллейбусе Нину сдавили так, что она не могла вздохнуть. Повалилась вперёд, на спины. Хотела выпрямиться, её кинуло назад. Снова рвануло вперёд. И вдруг затошнило.
Она давно догадывалась: будет ребёнок.
И, как всегда бывает, чаши весов закачались: «за» и «против».
«Против» набралось много. Олегу нужно закончить большую работу – может, получится докторская?! А у неё – Асылов. «Охотское море». Над первым томом сидели больше года. Сколько будут работать над вторым? Ребёнок оторвёт её от Олега и Ольги. Ребёнок – это бессонница.
«За» – одно, главное: будет ребёнок. Их с Олегом. Сын.
Отвратительный вкус тошноты. Чёрной краской окрасились люди, улицы, грязно-жёлтое здание издательства, обычно светлая лестница на её второй этаж.
Когда она вошла в комнату, Семён Петрович уже восседал на своём председательском месте. Тучный, коротенький, он сверлил каждого входящего обиженным взглядом.
– Опаздываем, – сказал он и чёрной плёнкой прикрыл глаза, до следующего опоздавшего.
Гладенько расчёсанный на прямой пробор, зав. редакцией сосёт мятные конфетки, тянет букву «э» и любит лозунги.
Нина лозунгов не любит. В «Охотском море» накипь дежурных слов разрушала свежесть и правду суровой жизни рыбацкой деревни, упрощала людей. Асылову казалось, главное – что сказать, а как сказать – это уже не столь важно. Нина же, заглядывая в круглое, умное лицо Асылова, мягко и настойчиво убеждала его, что прямолинейность – привилегия публицистики, что самую великую идею можно передать характером, поступком. Сначала Асылов не понимал, чего Нина хочет от него, и активно боролся с её правкой, горько и громко сетуя на «её власть и право», а кончилось тем, что они вместе, сидя в её комнате бок о бок несколько месяцев подряд, попивая чай и поедая бутерброды, которые им готовила Оля, переписали весь – первый том романа. Асылов притих. Просил её вслух перечитывать самые важные для него куски. И в последний день работы возликовал: получилось интересно!
– Спасибо! – патетически сказал он. – Надеюсь, вы поможете мне и со второй частью, правда? – Он причмокивал от восторга, заглядывал Нине в глаза, целовал руки.
А заведующий взял да аккуратным почерком вписал в Нинин праздник выброшенные лозунги вновь. Пыталась Нина уговорить Семёна Петровича снять их, тянула со сдачей рукописи, Семён Петрович словно не слышал. Тогда она сама снова повычёркивала эти лозунги.
У неё был свободный день. Она мыла голову, когда позвонил Алёша.
– Могу поздравить. Твоё «Охотское море» с лозунгами уплыло в производство, – доложил тонким голосом. – Да ты не узнаешь его! Шеф поработал в своё удовольствие. Стоял у Дины над душой, пока она перепечатывала и вклеивала его правку! – Нина пыталась одной рукой удержать мыльную шапку волос, но та всё-таки сорвалась. Пена залепила глаза, рот. – Советую схватить такси, приехать и принять бой.
Алёша в издательстве – с семнадцати лет. Был курьером, младшим редактором. Теперь редактор старший. Да ещё и председатель месткома. Он опекает Нину, как может: выбивает ей отпуск на июль – август, добывает путёвки, освобождает от овощебазы в воскресенья.
– Поторопись, Нина! – крикнул Алёша напоследок. – До конца рабочего дня час!
Как же щипало в тот день глаза, как ядовито пах шампунь!
Нина не схватила такси, а утром следующего дня, прежде всего, явилась в корректорскую – к заведующей, Елене Тимофеевне, и упросила её дать рукопись на пару часов. Началась летучка. Нина собиралась высказать Семёну Петровичу всё, что накопилось в ней против него за долгие годы, а вместо этого начала читать его вставки. Сотрудники хохотали. Когда она объявила, чья это правка, замолчали, словно подавились. Только Семён Петрович невозмутимо сосал свои леденцы.
С тех пор прошёл год.
Сегодня Нине надо ещё раз проглядеть и сдать в производство очередную рукопись. И сегодня же должна сесть за вторую часть «Охотского моря» – Асылов хочет сдать её как можно скорее.
– Начинаем летучку на тридцать минут позже. – Семён Петрович перекатил леденец за другую щёку. – Сегодня займёмся планом. Но прежде решим очередную проблему. В нашей редакции наблюдается неквалифицированный подход к выполнению своего редакторского долга. В то же время молодёжь не загружена. Кораблёва работает редактором уже год, а ни одной рукописи самостоятельно не подготовила. Хватит опекать её.
Если бы слова имели цвет, речь начальника тут же набухла бы чёрной краской. Он передал второй том «Охотского моря» Кораблёвой.
Тошнота мешала сообразить, что происходит и как ей надо поступить.
Спорами, криками летучка подвигалась к концу.
Асылов, наверное, уже томится в коридоре. Уж он обязательно добьётся, чтобы редактором осталась она! Да Асылов до директора дойдёт!
– Дондок Гоможапович, – Нина не стала дожидаться, пока автор выговорит все свои ласковые слова, – у меня отняли второй том!
– Не может быть! Какое-то вопиющее недоразумение! Мы его мигом устраним! Вы такая прелесть! – Асылов всё ещё ворковал. – Невозможно лишить меня такого редактора. Я иду к Семёну Петровичу!
Чёрная пыль на окнах, чёрные шкафы, чёрные лица сослуживцев.
Асылов вышел из кабинета заведующего бочком, через их, редакторскую, комнату мелким почерком заспешил в коридор.
– Дондок Гоможапович! – побежала за ним Дина Кораблёва.
Нина тоже пошла за ними. В коридоре Асылов ворковал и целовал Дине ручки.
День длился. С неоживающей рукописью перед глазами, с вознёй сотрудников вокруг.
– Да плюнь ты, – подошёл к ней Алёша. – Не всё равно, какую рукопись…
– Я только и делаю, что плюю, – оборвала его Нина.
Она сидела неестественно выпрямившись, недоступная для сочувствия, делала вид, что работает. А сама боролась с тошнотой.
В перерыв отправилась к Елене Тимофеевне. Та жила около издательства в однокомнатной чистенькой квартире. Чуть меньше года назад Елена Тимофеевна вышла на пенсию, и все сразу о ней позабыли. Забыла бы о ней и Нина, если бы не знала от Алёши о том, что мужа Елены Тимофеевны война убила на фронте, родителей сожгла в Смоленске, а детей у неё нет. Праздники, воскресенья – одна. Она никогда никому сама не звонила, боялась быть навязчивой. Но разве нужен звонок, чтобы представить себе, как худенькая, хрупкая Елена Тимофеевна ходит взад-вперёд по комнате, читает громко стихи, разрушая плотную, прочную тишину. Всю свою жизнь она проработала корректором – ничего, кроме как читать и запоминать, не умела. Стихи, целые абзацы прозы – её единственные родственники. Телевизионные герои – её единственные гости. Уставала читать – включала телевизор. И в её комнате поселялись олени с Севера, дельфины с Чёрного моря, дети из садиков и лагерей, певцы и обозреватели, поляки с немцами, индийцы с кубинцами – братья и сёстры всего мира.
Реальной жизнью была для Елены Тимофеевны Нина: забегала накануне праздников, звонила под Новый год, утром по воскресеньям.
Сейчас в декабрьский, промозглый день, пролившийся дождём, Нина несла ей подарки к Новому году.
– Боже мой, Ниночка! – воскликнула, увидев её, Елена Тимофеевна. – Заходи! А я всё думаю, что ты сейчас делаешь.
Даже светлая, голубоглазая Елена Тимофеевна сегодня покрыта чёрной пылью. Она носится по квартире в радости, собирает на стол печенье и творожники, ждёт длинного чая, а Нине душно и одновременно холодно, и есть совсем не хочется.
– Я вам достала печень трески и крабы, – через силу говорит Нина, выкладывая консервы. – Сервелат.
Больше десяти минут не высидела у Елены Тимофеевны. Сослалась на сдачу книги и, голодная, глухая и слепая, снова очутилась в издательстве.
Наконец – через весь город – домой, после длинного, бесцельного, пустого дня.
Как толкаются люди! Как душно в метро! Как холодно и промозгло на улице!
Ни Олин ежедневный восторг «мама пришла!», ни весёлый Олин репортаж о пройденном дне, с её и Гришиными похождениями, ни тёплая ванна и чай, ни привычная строгая аккуратность уюта не могли разрушить предательства дня.
Ждали с ужином Олега, он не шёл.
Есть не хотелось, хотелось спать. Нина сидела на красном узком кухонном диванчике, поджав ноги, чаем с лимоном гнала внутрь тошноту, тупо смотрела на еду. Оля читала книжку, время от времени бегала к телефону, врала, что мама спит. Врать Оля не умела.
– Папа! – Голос её наконец зазвенел искренностью. – Ты почему не идёшь домой? Мы умираем с голоду! – Сразу потухла. – Мама, тебя!
По телефону Олег говорить не любил.
И сейчас его голос был тускл и тягуч.
– У меня не идёт эксперимент. Ешьте одни. Не ждите. – И – гудки.
«Не спросил, что у меня, полон только собой», – подумала Нина, возвращаясь на свой диван.
Олег вернулся в одиннадцать.
Был он бледен и резче, чем всегда, пах своей химией. Сил мыться, видно, у него не нашлось. Даже есть не стал, только выпил залпом два стакана чаю. Пил он неприятно, булькая. Нина пошла в комнату.
Через пять минут, хлопнув дверью, вошёл Олег. Рубаху кинул в одну сторону, брюки – в другую, носки – в третью. И повалился на кровать.
От его одежды, Нина ощущала это почти зримо, дымком поднимался едкий запах, и через минуту Нине стало казаться, что она попала в химическую лабораторию. Снова затошнило. Нина вылезла из тепла кровати, пошла на кухню – попить воды.
Нет, ребёнка она не оставит!
На кухне горел и верхний свет, и торшер – Олег забыл выключить. Увидела немытый стакан, кипящий чайник.
От балконной двери по полу полз декабрьский холод.
Вернулась в комнату, подхватила Олеговы вещи, понесла на балкон.
– Ложись же, – неприязненно сказал Олег, – что ты устраиваешь демонстрацию? Завтра всё уберу! – В его голосе слышалось то же раздражение, что бродило в ней. И Нина взорвалась:
– Знаешь же, что теперь всё пропахнет твоей химией. Ничем её не вытравишь. Хоть бы вещи на балкон выбросил!
Он привстал на постели. Глаза у него были белые, злые.
– Выбросила сама? Ничего с тобой не случилось? Посиживаешь целые дни с книжечками и корчишь из себя усталую. Избаловалась.
Не помня себя, Нина закричала:
– Привык приходить на готовенькое! А я тоже работаю. Чем ты мне помогаешь? В магазин ходишь? Нет. Я сама таскаю тяжёлые сумки. Может быть, за собой убираешь? Нет. Я за тобой убираю. Носки стираешь? При горячей воде мог бы сам себе постирать, не развалился бы!
– Нечего было замуж выходить. Я учёный. Мне нужно, чтобы обо мне заботились. Бросай работу – сиди дома, не будешь уставать.
– Почему это я должна тебя обслуживать? Я тоже человек, рождённый однажды. Барин! У меня тоже есть моё дело.
Сон неожиданно оказался глубоким, и Нина проснулась обновлённая. Ни тошноты, ни вчерашней черноты.
Она уходила на работу раньше Олега. Уже одетая, заглянула в комнату: он спал калачиком, притянув колени к груди.
День летел стремительно: проглядела уходящую в набор рукопись, утвердила с художником иллюстрации к ней, в перерыв сумела купить на рынке кролика. День был обычный. Вчерашние сутки выпали из их с Олегом шестнадцати лет, выпали из памяти. От «вчера» осталась лишь слабость. На обратной дороге руки едва удерживали сумки с продуктами и новой толстой рукописью.
Тяжёлая дверь парадного, по счастью, чуть приоткрытая, лифт, восьмой этаж – дом.
Звонок совпал с Олиным воплем:
– Мама пришла! Сегодня у нас блины!
Оля, подпоясанная фартуком с лебедями, встала на цыпочки, поцеловала Нину, выхватила из рук сумки, по полу поволокла в кухню.
– Папа в местной командировке, в Мытищах, вернётся в двадцать один тридцать. Он уехал неожиданно, не успел тебе позвонить, – рапортовала Оля.
Нина умылась, переоделась в сиреневое домашнее платье – Олег очень любит его. Разделала кролика, сунула в духовку и, наконец, налила себе чаю.
Обыкновенный день. С Олиной улыбкой во всё лицо, с живым запахом еды возвратилось привычное ощущение дома. Даже лёгкое недомогание, даже вчерашняя ссора с Олегом не могли разрушить постоянства уюта, надёжности книжной цитадели – стеллажи поднимаются от пола до потолка с химическими книгами Олега, с её Чеховым, Пастернаком, Толстым, Цветаевой… Светло-зелёные стены их с Олегом комнаты ограждают от холода и суеты века.
Непривычно просторная без Олега кухня тонет в розовом тепле. Тарелка с блинами – перед Ниной. И, хотя сытость подступает к горлу, запах ноздрястых блинов дразнит – Нина снова потянулась к тарелке. Не донесла руку, рассмеялась:
– От жадности лопну, вот как ты вкусно готовишь! Беги заниматься скорее, а то опять не успеешь сделать уроки!
Пушистые длинные косы на груди, блестящие Олеговы глаза – вполне сносный ребёнок, даже очень ничего себе, симпатичный.
– Иди, а мне надо поработать, пока папа не вернулся.
– Ты не забудешь подогреть папе блины? Он любит хрустящие!
Неожиданно Оля соскользнула на пол, полежала секунду, подпёрла ладошками лопатки и взметнула ноги вверх. Через минуту она уже лежала на пузе, а её пятки касались затылка. Ещё через минуту, торжествующая, с вишнёвыми щеками, стояла в дверях.
– Первое – берёзка, второе – кольцо. Здорово я умею? Это меня Гриша научил. А ещё смотри! – Оля чуть подпрыгнула и в воздухе перевернулась на триста шестьдесят градусов. – Папе нравится, папа говорит, что когда-то тоже так мог. А Гриша умеет на руках ходить.
Гриша – маленький разрушитель. Как придёт, обязательно что-нибудь разобьёт: чашку, вазу, стекло. Движения у него некоординированные, он задевает за углы, сбивает стулья. Зато при нём Оля мгновенно перемывает грязную посуду, придумывает никогда не существовавшие игры, танцы, изобретает самые невероятные кушанья.
– Мама, мы с Гришей завтра едем на каток. Не пугайся, если не подойду к телефону, и не посылай ко мне бабушку. Завтра она всё равно не придёт, у неё собрание в ЖЭКе.
Две тарелки, две вилки – без Олега и мыть нечего.
Олег любит ужинать основательно. Для сметаны приспособил большое блюдце, макает в сметану и хлеб, и блин, и картошку. Для постного масла у него блюдце маленькое. А ещё он любит к блинам селёдку. Вот и получается уйма посуды.
Вода падала щедро, и Нина не сразу услышала звонок телефона.
– Я уж решил, не туда попал, – обрадовался отец.
Отец, как и всегда, коротко сообщил, что у него порядок, спросил, порядок ли у неё, и положил трубку.
Не успела отойти от телефона, позвонила мама, словно почувствовала, что звонил именно отец.
– Папа звонил? Какой у папы голос? Когда он собирается прийти? Вкусные получились у Оли блины? Достала ты кролика?
Её заставили вести группу чтецов, объяснила мама, и теперь два раза в неделю она будет сильно занята. ЖЭК решил заниматься с детьми, чьи родители работают вечерами. Мама подробно изложила Нине, что и как она собирается делать с ребятами.
Сильно запахло кроликом. Нина испугалась, что он подгорит, пообещала маме позвонить попозже, побежала доливать сметану. Не успела вытащить из духовки чугунок, снова зазвонил телефон.
Алёша приглашает их с Олегом и Олей на пельмени.
Когда мыла гречку, позвонила мамина приятельница, одинокая старушка, попросила подписать её на Даля, стала расспрашивать, как Нине работается и что она читала интересного.
Варя ни о чём не спросила, ничего не сказала, в трубке сначала что-то резко щёлкнуло, потом Рихтер заиграл Шопена.
Выключила воду, слушала, закрыв глаза. И сразу всё встало на свои места: предательство зав. редакцией и Асылова, неаккуратность Олега – мелкое, а их любовь с Олегом, Олины блины и улыбка, Варино присутствие в её жизни, вот эта музыка, освобождающая от мелочей, – главное.
У них с Олегом будет сын. Новая жизнь. Брови кустиками, как у Олега, глубокие ямки под длинными твёрдыми ключицами, как у Олега…
Дятлом уже стучали в ухо гудки, а Нина всё стояла у телефона.
Что бы сделать Олегу хорошего?
Полку Нина увидела, как только вошла в кухню. Полка – враг Олега. Стоит ему подняться из-за стола, обязательно стукнется об неё. Вся голова в шишках.
Вот что она сделает: перевесит полку повыше.
Встала на диван, освободила полку от посуды, попробовала снять, но та даже не шевельнулась. Потянуть посильнее Нина испугалась – вдруг повредит ребёнку?! Пошла звонить Кнуту.
– Можешь помочь мне – перевесить полку повыше?
В детстве они жили на одной лестничной площадке, вместе ходили в школу, он – в мужскую, она – в женскую, вместе, у неё дома, учили уроки – в комнате с двумя маленькими горластыми братьями Кнут заниматься не мог. Теперь Кнут снова каким-то чудом живёт в одном доме с нею, но приходит редко, только когда она его приглашает.
Не успела поставить чайник, в дверь позвонили.
Кнут стоял набычившись, что не вязалось с его долговязой фигурой и умным, добродушным, близоруким лицом.
– Ты ел? – встретила его Нина. – Ладно, будешь пить чай. У меня есть позавчерашний пирог с лимоном.
Кнут подносит руки к полке, снимает её, прилаживает крюки повыше. Заметить, как и что Кнут делает, невозможно: его руки только дотронулись до стены, тут же раздался её всхлип и крюк заблестел нержавейкой на новом месте. Мгновение, и полка висит на двадцать сантиметров выше прежнего.
– Ваша лаборатория по-прежнему с утра до ночи дуется в шахматы? – спрашивает Нина.
– Анекдоты да шахматы, – кивает Кнут. – Сборище бездельников.
Свою работу Кнут не любит. Вот уже пятнадцать лет он сидит в одной и той же лаборатории скромным научным сотрудником. По его рассказам выходит, что неприличные анекдоты и являются главной тематикой его учреждения. Однако Нина не помнит, чтобы при ней Кнут рассказал хоть один анекдот. Он вообще больше молчит, чем говорит. Похоже, кроме букинистических книг и угловатых громоздких фигур, которые он вырезает в свободное время из дерева, не видит и не любит ничего в жизни.
Шопен всё ещё звучит в Нине. Кнутовские щёки чуть порозовели, глаза влажной добротой смотрят на Нину сквозь очки. Наверное, и Кнут тоже слышит чистый голос Шопена. Розовый свет, горка блинов для Олега, Оля, затаившаяся с книжкой в глубине квартиры, Олегова душа, вот уже много лет живущая в Нине, – ни у кого нет такого тёплого очага, как у неё.
Зазвонил телефон.
– Нина, у меня не выходит редзаключение. Я всю ночь сидела, весь день и… не могу. Ничего не понимаю в этом романе. Он такой сложный! – чуть не плачет Дина Кораблёва. – Помоги мне.
Неприятием вчерашнего дня поднялась тошнота. Но Нина, наполненная любовью и радостью, принялась терпеливо объяснять Дине суть романа, главный его нерв, сложные характеры – сама отказывалась от любимой рукописи, отступалась от тайги, с её таинственностью, свежестью и живой жизнью, от очень талантливого Асылова, сумевшего переписать под её руководством первую часть романа от начала до конца, перечёркивала предательство – переставала болеть.
Положила трубку, вернулась к Кнуту.
– А ты знаешь, я тебя очень люблю, – сказала. – Ты мне совсем как брат.
Однажды, когда им было лет по восемь, Кнут подрался из-за неё с Усатым Немцем, так звали первого силача и первого забияку в их дворе. Немец обозвал её рыжей дурой, и Кнут кинулся драться, но был сильно избит Немцем. Сейчас Нина принялась благодарить Кнута за детское рыцарство, за сегодняшнюю полку, за книги, которые он даёт ей читать, за ненавязчивое, терпеливое братство вот уже тридцать с лишним лет.
– Ты такой человек, – улыбнулась Кнуту Нина, – такой… редкий, как все твои букинистические книги, ты сам не знаешь, как ты…
Кнут неожиданно встал и пошёл. Он сделал это так проворно и так сразу хлопнула дверь квартиры, что Нина не успела даже окликнуть его.
Снова телефон. Варя всё-таки заговорила:
– Ну, как тебе Рихтер? С ума сойти от него! Без Илюшки скучно. Звонит из своей Тмутаракани, но разве он может развеселить меня оттуда? Развесели меня ты! Я, оказывается, без Илюши и без тебя не могу жить. У Ленки музыка, театр, язык, приятели – ей нет дела до родной матери.
Варя ныла нарочно, с какой-то ей одной понятной целью. Она врала, что ей скучно, – ей всегда весело.
С Варей они учились десять лет, от первого до последнего класса. Худющая, глазастая, Варя болтлива, бесшабашна, добра, смешлива и инициативна. Она может поднять их ночью с постели и заставить плясать под новую Илюшину песню, за десять минут собраться в Ленинград, чтобы походить по Эрмитажу или пробиться на спектакль в театр Товстоногова, может нестись на машине наперегонки с милицией, а потом невинно улыбаться гаишнику и уверять его, что это ему показалось. Однажды она отдала свой любимый костюм девушке, доставившей ей из прачечной бельё, только потому, что девушка шла на первое свидание. Любое событие и любую, иногда даже не очень весёлую ситуацию Варька воспринимает как развлечение. Котёнок тычется мордочкой в стену – не может найти миску с молоком, рассыпалась клубника по полу кухни, разбилась любимая чашка, вот уже десять лет украшавшая их с Илюшей быт, – Варька смеётся.
Сейчас они быстро рассмешили друг друга.
– Скоро новость тебе сообщу, будешь рыдать от смеха, – на прощание сказала Нина, – приготовь платок для утирания слёз. Нет, не сегодня, терпи, пока я созрею.
В тишине, наступившей после шумного разговора с Варей, Нина оказалась наедине со своим прошлым и чистым листком бумаги.
До встречи с Олегом она была скованной, неуверенной в себе, считала, что её мысли и чувства касаются только её одной. Больше всех до Олега любила отца, понимала без слов, верила, что он тоже понимает её без слов, и ей никогда не приходило в голову откровенничать с ним.
Олег обрушил на неё свою жизнь, час за часом, день за днём: как напился единственный раз в жизни, когда поступил в институт, о чём подумал, когда вошёл в свою лабораторию впервые, как задумал эксперимент, лёгший в основу кандидатской, что почувствовал, когда увидел её. Он помнил всё, что хоть немного задело его в тот или иной момент жизни, и считал эти мысли, ощущения и поступки очень важными.
С такой же жадностью он отнёсся к жизни её. Ему было необходимо знать, что чувствовала, о чём думала, чем была недовольна она в поворотные моменты.
Оказалось, что и об интимных делах можно говорить. Олег считал: всё должно быть ясно.
Поначалу Нину раздражало копание в себе, она не умела рассказать, что происходит в ней, но, чтобы не обидеть Олега, добросовестно начинала вспоминать мелькнувшую ненароком мысль, беглое или глубокое своё чувство.
Оказывается, события прошлого таились в ней невесомым грузом, и волей, терпением Олега они вернулись: яркие, ничуть не потускневшие, в мельчайших деталях и голосах. И Нине стало казаться, что они тоже её настоящее, такое же важное, как Оля и Олег.
Первой из прошлого явилась к ним с Олегом маленькая Варька.
Варька зажала в руке кусок чёрного хлеба и кулёк с семечками, подошла к стройке – там медленно передвигались пленные, сунула свои дары самому обносившемуся, синему, дрожавшему от холода немцу, и – бежать.
Варька тоже была плохо одета, тоже хотела есть, но немца ей было жальче, чем себя.
Однажды она пришла в школу в мамином вечернем платье. Мама у Варьки – актриса. Накануне Варька расхвасталась, что всё на свете может, даже в мамином платье прийти, вот и пришла, потому что девчонки не поверили ей.
Рассказанный Олегу, тот день ожил совсем по-другому, чем виделся в детстве. Голые стены класса, чёрные облупленные парты, на них – ровно нарезанные листы газеты и цветной карандаш – тетрадок у них тогда не было, они писали на газетах.
– И мы на газетах писали! – сказал Олег.
На столе у учительницы – завёрнутая горсть варёной вермишели. Это Нина ей тогда принесла. Все девчонки по очереди что-нибудь да приносили, потому что у учительницы умирала от туберкулёза дочь и сама она еле ходила.
В тот день они уже сидели на местах, учительница уже просматривала чей-то домашний листок. Тут и вошла Варька.
Она была высокая для своих восьми лет, но чёрное платье, с крупными, жёлтыми цветами по подолу, всё равно оказалось неимоверно велико. Варька подтянула его, подвязала поясом.
Вошла, дверь за собой закрыла и – застыла, вытаращив глаза: испугалась. Она стояла опустив руки. Эти тонкие руки на фоне чёрного платья висели, словно неживые крылышки.
– Из какой сказки ты к нам пришла? – спросила Варьку учительница. – Ну-ка, иди сюда. Кто ты? Королева? Золушка? Фея-волшебница? Ночь? Как звать тебя?
Они все обалдели тогда: неужели учительница не узнаёт Варьку? «Это же Варька!» – наверное, хотела крикнуть каждая. Но, видно, всех, и Нину, останавливала дикая мысль: а может, и, правда, не Варька? В классе стояла тишина.
В школе не топили. Они все были в пальто, в маминых кофтах, а у Варьки-то шея – голая и руки – голые.
Путаясь в платье, Варька сделала осторожный шаг к столу.
– Я пришла из своей сказки, – начала она хрипло, но тут же крикнула звонко: – Я – Победа! Больше нет войны, и все папы вернулись! – Её голос сорвался до шёпота. – Все мёртвые ожили.
Учительница заплакала.
В восемь лет Нина не понимала, что значит – «мёртвые ожили». Тогда ещё не вернулся никто, кроме калек, и дети ждали даже тех, на которых пришли похоронки. И Варька ждала, хотя похоронка, отпечатанная на синем бланке, уже два года лежала в нише их комода под хрустальной пепельницей.
Рассказывая Олегу про Варьку, Нина поняла, почему плакала тогда учительница и почему не отругала Варьку.
Прошлое разорвал телефонный звонок. Нина не подошла. Недопёсок Варька в мамином платье стоит перед всем классом голодным, холодным февралём войны.
Раньше, до встречи с Олегом, жизнь была бездумна, шла и шла своей непрерывной колеёй, сейчас же, благодаря Олегу, к прошлому и настоящему возникли вопросы.
Зачем она живёт? Чтобы выпустить новую книжку? Чтобы вырастить ребёнка? Как она связана с миром и с природой? Что значит родство с человеком? Главное и неглавное толпилось в Нине, требуя ответа или немедленного решения.
Оставаясь одна, вот уже много лет она писала. Писала для себя – пыталась разобраться во всех своих вопросах.
Дед матери был дворянином, и мать гордилась этим своим дворянским происхождением. А сошлась со слесарем, Рыжим Чёртом – так звала его во время ссор. Нина помнит: мать размахивает кулачками перед растерянным отцом и кричит. Нине три года, она плачет, обхватывает отца за ногу, не пускает к двери, куда гонит его мать.
И всё-таки мать выгнала отца, а сама вышла замуж за солидного пожилого инженера, который раз в месяц водил её в театр.
Рыжий Чёрт не отстал. Он заявлялся к ним чуть не ежедневно, пьяный или трезвый. Приходил и, не обращая внимания на солидного мужа, сразу лез целоваться: сперва целовал её, Нину, в дурацкую родинку над верхней губой, а потом – мать. Мать отпихивала его, кричала, чтоб немедленно убирался прочь, а лишь он уходил, запиралась в ванной, пускала воду и начинала стирать. Инженер тут же шёл за папиросами или хлебом. В квартире наступала тишина, разбиваемая падающей водой. Наконец мать появлялась, злая, красная, зарёванная, и при ней, Нине, принималась честить отца: вот-де, мешает жить, лезет в чужую благоустроенную семью…
А потом началась война. И, как часто в жизни бывает, всё повернулось на сто восемьдесят градусов: Рыжий Чёрт к концу войны стал генералом.
Теперь-то Нина всё знает про жизнь своего отца. Старший из восьми детей-сирот, он пошёл работать в четырнадцать лет, десятилетку заканчивал без отрыва от работы. Мечтал поступить в институт, как только братья и сёстры подрастут. С его способностями быть бы ему учёным. Война распорядилась по-своему – привела его в лётное училище, из которого он, попав на фронт, «двинулся в генералы».
Теперь уже никто, ни в глаза, ни за глаза, не назвал бы его Рыжим Чёртом. Седина его не взяла, смерть и болезни – тоже. Он не стал пьяницей. Видно, пил для храбрости, чтобы суметь переступить запретный порог любимого дома.
Новый муж не прижился. Но отец к ним не вернулся. В конце войны он женился, и у него родился сын.
К ним он приходил часто – узнать про её школьные дела, поиграть с ней, поговорить. Мать летала по квартире, не зная, куда усадить отца. Чтобы привлечь его внимание, пела. Пела надрывно. Отец продолжал заниматься с Ниной, но отвечал невпопад, срезал кусок крыла у картонного самолёта или вместо танка на бумаге выводил закорючку. Спешил уйти. А мать, как когда-то, начинала стирать.
Годы меняли её. Не осталось ни прежней стати, ни шёлковой кожи, ни звонкого голоса. Сейчас у неё трясётся голова, мелкие чёрточки-морщины испещрили лицо, голос осип. Но по-прежнему, приходя к Нине, она, выставив вперёд подбородок, семенит на звонок отца в переднюю, сама открывает ему. Сложит руки на груди и смотрит, как он снимает генеральскую шинель, вешает фуражку, приглаживает волосы, до сих пор норовящие встать дыбом. Увидев пушинку, осторожно, не касаясь шинели, скидывает, по-девчоночьи робко сообщает:
– Сегодня у нас с Ниной котлетки. – Он идёт в комнату, а мать забегает вперёд, извиняется: – Ты уж извини, твоей любимой баранинки не достали, не взыщи. – Она извиняется долго, а потом усаживается в углу дивана. Оттуда смотрит на него.
Нина не может видеть жалкой материной улыбки.
Отец разглядывает Нину каждый раз заново, точно не видел её много лет, целует обязательно в родинку, потом гладит по волосам, обеими руками, до самой поясницы, и, как в детстве, делает ей «гармошку» – крепкими пальцами проводит снизу от подбородка до лба, ещё больше задирая её и так курносый нос.
– Кнопушка моя.
Тут на него налетает Ольга. Ольга – не Нина. Ольга не хочет рисовать картинки и делать бумажных птиц и самолёты. Она хочет двигаться: играть в мяч, плясать. Ольга заставляет плясать и деда. Гремит музыка, снизу стучит костылём соседка. Когда-то у неё было сломано бедро, воспоминанием остались костыли.
Уже совсем перед уходом отец обязательно просит Нину:
– Сыграй мне!
Это он уговорил Нину учиться музыке. В холодный, голодный сорок шестой год вдруг неожиданно в их квартиру въехало трофейное пианино, небольшое, бежевое. Когда она мёрзнувшими пальцами выводила первые неуверенные мелодии, которым научила её старенькая учительница музыки, отец сморкался и странно, горлом, кашлял.
