Текст книги "Шаман"

Автор книги: Татьяна Успенская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Как странно, Олег ушёл, и она перестала что-либо понимать. Почему так отстранённо она воспринимает сейчас отца и мать? Что такое Кешино лечение? Откуда появилась она и куда уйдёт? Сердце может стучать отдельно от неё, от тела, само по себе, ноги могут не идти, когда голова ясна, а вместе она – мучится. Ничего не понять. Что рождает в человеке любовь и боль? Где прячется то, что зовётся душой?!

Ни один вопрос не имел ответа.

А когда Олег был жив, она знала всё. «В каждом явлении есть центральный узел, нужно его найти, – шпарила уверенно, – вот как спинной мозг связывает воедино руки, ноги…» Она даже смела поучать Олега! У него не шёл эксперимент, это случалось часто, он приходил расстроенный, жаловался ей: «Никак не пойму: вещества подобраны правильно, условия реакции обычные, время обычное, а эффекта нет!» Она важно спрашивала: «Может, ты взял не тот катализатор? Не подходящий для реакции?»

Сейчас смешно вспоминать те сентенции. Как нелепо её вмешательство в его химию! Что она понимает в этой химии? Олег же не одёргивал, а радовался тому, что она занята им. Начинал подробно объяснять, что вовсе не во всех реакциях присутствует катализатор, что дело, видимо, в неправильной постановке задачи.

До чего глупа она была тогда! Она ревновала Олега к химии. Спешила выбросить его вонючий костюм на балкон, а Олега поскорее затолкать в ванную, к воде и душистому мылу, чтобы он стал только её Олегом. Она включала его в общую орбиту с Ильёй и Варей, подсовывала понравившуюся ей книгу, тащила в театр на новый спектакль или в Архангельское – хотела, чтобы он любил то, что любит она.

Голова к голове, плечо к плечу… шестнадцать лет вместе.

– Мама, смотри, как интересно! Колокола, мама! И понавесили цветные лоскутки! Зачем? Это совсем не так, как в нашей церкви, да, мама?

Автобус затормозил. Через мгновение они с Олей очутились перед дацаном.

Лоскутки – детская наивность. Но дацан светится! Откуда, интересно, берётся этот свет? Нине стало не по себе. На неё пахнуло Вечностью. Страх приковал ноги к земле, Страх толкал – войди! Страх не пускал.

Она видела себя со стороны – бледная, с лихорадочно блестящими глазами! Чувствовала, как жалка она на фоне дацана. Тощая шея едва удерживает голову, плечи приподняты в напряжении. Кажется, в ней одной сейчас страх всех людей перед смертью и непонятностью, перед жестокостью жизни. Смертью Олега она пересеклась с вечными тайнами.

Сначала, с солнца, ничего не увидела. Долго привыкала к полумраку.

На стенах – красочные, многосюжетные картины. Каждая картина – своя история.

Людей в дацане немного: человек десять – по одному, по два и группа туристов с фотоаппаратами. Им что-то тихо рассказывает старый служитель. Лицо у него жёлтое, губы сухие. Нина прислушивается.

– Этот храм в Иволге – единственный бурятский храм в Советском Союзе, своего рода духовный центр верующих. Здесь представлена северная ветвь буддизма, она реформирована, смешана с языческими мифами. – Хрипловатый голос служителя будничен. Обычный музей, обычный экскурсовод. Говорит по-русски. Значит, группа русская.

Зачем ей этот храм? Зачем ей нужна чужая вера? Но рассказ служителя тревожит. Она подходит ближе и теперь ловит каждое слово.

– Создателем этого своеобразного вероучения был уроженец Тибета – Дзонхава, что в переводе означает «Дикий лук». Дзонхава жил в тех местах, где дикого лука было очень много. – Служитель помолчал немного, почмокал губами, словно хотел оживить их, сделать менее сухими, снова заговорил равнодушно: – Это довольно наивная разновидность классического буддизма, однако она сохранила его основные понятия, в том числе такие, как достижение нирваны, то есть вечного блаженства в результате ряда перерождений. Вы, наверное, слышали об этом. Душа человека способна переродиться в различные существа и после всех испытаний и страданий достигнуть наконец совершенства и бессмертия. – Служитель перешёл к громадной картине, Нина почти побежала за ним. – Вот смотрите, – сказал бесцветно, – на ваших глазах происходит перевоплощение души в различных птиц, зверей, гадов. По преданию, Будда в минуту откровения сказал одному из своих учеников: «Помню, тысячу лет назад я был козлёнком».

Интерес пропал. Скучно разглядывала Нина лица зверей и птиц. Ей чужда и эта легенда, и эта религия, но служитель явно знает то, что знает Кеша.

– Мама, я слышала, помнишь, ты говорила дяде Илье, что была когда-то бездомной собакой, – довольно громко сказала Оля. – Ты говорила, в войну ты изголодалась, измёрзлась, поэтому и жалеешь бездомных собак! Видишь, значит, это правда! Надо же!

Нина растерянно покосилась на дочь.

– А вот встреча Гаутамы, будущего Будды, с тремя различными видами страданий: болезнью, старостью, нищетой. В царевиче рождаются сострадание и совесть. Он учится понимать чужую боль. – Нина вздрогнула. На неё пристально смотрит Олег. Так она и знала! Олег должен был вернуться к ней. И он вернулся. Сверху, из вечной жизни.

Она шагнула к Олегу. Так он смотрел на неё, когда нужно было ехать в роддом. Олег готов был сам, за неё принять все страдания, он мучился её схватками. А она не боялась, хотела рожать. Хотела испытать муки – рождаться человек должен в муках.

– Пойдём отсюда, мама! – Оля, цепко ухватившись за руку, тянула её к выходу, но Нина не могла оторваться от лица Олега. – Мама, – шептала Оля, – на тебя все смотрят, пойдём.

– Через много лет царевичу Гаутаме открылся истинный смысл человеческой жизни: отказ от всего земного, от всего мирского, – перебил Олю голос служителя. – Высший смысл жизни – в созерцательности. Только уйдя из жизни, душа становится недоступной всему земному, суетному, грешному, всему преходящему, она устремляется туда, где ей уготовано высшее блаженство, блаженство вечное.

Нина понимала, о чём говорит служитель. Только жизнь неба, снега, листьев, деревьев торжественна и исполнена смысла, это – жизнь мироздания, тайная, до конца не дающаяся человеческому уму, к этой жизни её приобщает Кеша. «Он растворился в природе», – писал Шекли. Да, Олег растворился в мироздании, стал одним из его атомов, одной из его составных. А сейчас он зовёт её к себе, в новую, общую жизнь. Она тоже растворится в природе. Вместе с Олегом. Так просто. И совсем не страшно!

– Мама! – Тяжесть Олиной руки была сейчас лишней, мешала. – Мама!

4

– Ты дура, Нинка! – Кеша протягивает ей рюмку. – Почему не пила? Нашла место концы отдавать. Хорошо, сердобольные люди довезли до дома. Дура, больше никак не назовёшь. – Кеша ругается, а смотрит на неё с любопытством. – Много силы в тебе, Нинка, что хочешь себе внушишь. Давай лечись, дура. Девчонка растёт у тебя. Ей кто хоть без тебя наделает на голову, пока она научится жить-то! Девчонка-то у тебя ещё жидкая. Думаешь, я не знаю, что ты удумала? Кому говорю, пей! – Он насильно вливает ей в рот лекарство.

Под Кешиным гипнотическим взглядом Нина глотает обжигающую горечь. Она вспомнила: в последний момент ей захотелось лечь в траву, в зелень, чтобы стало как можно прохладнее и чтобы сразу слиться с жизнью природы. Страшно не было, было спокойно.

– Чего вы тут болтаете? – сказала она неожиданно. – Не обо мне вы печётесь, просто на мне вы хотите проверить своё могущество, вот и всё. А мне теперь ничего не нужно от вас, я не хочу лечиться. – Она не смотрела на него. Больше он не смел встряхивать её, кидать в надежду, вытягивать из равнодушия – теперь она знает: Кеша не может вернуть ей Олега, а ей без Олега жить невозможно.

Кеша ничего не сказал, забрал у неё рюмку, пошёл из комнаты. Тут же на цыпочках вошла Оля, но не решалась подойти. Её фигурка на фоне раскрытой двери была такой хрупкой, что Нина всхлипнула.

– Мама, мамочка, тебе лучше? – Оля подбежала, села к ней на тахту, припала к ней, обняла. – Мамочка, я доделала торт, конечно, он получился не такой, как у тебя, но тоже очень красивый. Дяде Кеше понравился. Дядя Кеша говорит, тебе можно вставать. Пойдём поедим, ты целый день не ела.

Как же Оля останется без неё навсегда? Слёзы копились внутри, Нина глотала их, отворачивалась от Оли. Разве кому-нибудь нужна её дочь так, как ей?

Осторожно высвободилась из Олиных объятий, встала, разгладила руками платье. Хорошо, что оно не мнётся.

– Мама, у русских Бог – мужчина, а у бурят, ты заметила, – женщина? Почему так, мама? Или, может, и мужчина, и женщина вместе, да?

Нина надела туфли, стала причёсываться.

– Я хочу сказать тебе, мама… – Оля заглянула ей в лицо. – Мне показалось, ты боишься религии, да, мама? – засмеялась. – Ты не верь. Я помню, нам ещё в детском саду говорили, что Бога нет. Церкви расписаны великими мастерами. Мастера – это ведь люди, мама, правда?

– У тебя в голове путаница. Не забивай себе голову такими вопросами. А вообще-то ты у меня очень взрослая для своих двенадцати лет.

– Во-первых, мама, не путаница, а те же противоречия, что в жизни. Во-вторых, я, мама, акселератка, а в-третьих, ты рассказывала, ты тоже рано повзрослела.

– Когда это я тебе рассказывала?

– Ты не мне, ты папе… Сейчас, мама, век такой. Вот ты не смотришь телевизор, а там читают лекции на всевозможные темы, такие интересные вещи рассказывают! Мама, ты очень красивая! – перебила себя Оля. – Ты самая красивая на свете!

Нина быстро пошла из комнаты. В дверях столкнулась с Кешей.

– Ты куда? Пока не ела, идём со мной. – Он за руку повёл её к себе в комнату.

Солнце уже ушло, но полотнище неба было ещё розовое, в красных подтёках.

Не подпасть под его власть! Только это одно понимала сейчас Нина. Мало ли травников? Понос остановить, кашель… – всё это ерунда. Если знать траву, любой сможет, Нет его власти над ней.

– Садись-ка сюда, – приказал он, подвигая ей стул.

Она продолжала стоять.

– Между прочим, – сказала, – я хочу чаю, я пить очень хочу. И целый день ничего не ела. Зачем вы меня задерживаете?

– И пить будешь, и есть. А пока сядь. – Она не успела ни о чём подумать, как его пальцы уже коснулись её висков, скользнули к ушам. Лёгкое прикосновение заставило сесть. Пальцы едва касались, а ей казалось, они, горячие, проникают глубоко внутрь и растворяют в ней боль. Не хотелось шевелиться, пусть бы оно длилось вечно, всегда – то самое, как в дацане, непонятное освобождение от памяти: нет прошлого, в ней только сумеречная розовость заката, бесконечность и свобода жизни.

– А теперь смотри прямо мне в глаза, ну? – Он больно сжал её запястья. – Повторяй за мной: «Я скоро буду здорова. Я уже сейчас ощущаю, как уходит моя болезнь». Ну, повторяй.

– Я скоро буду здорова…

– Я чувствую, как солнце согревает меня. Солнце согревает мою кожу и проникает сквозь неё в мою кровь и даёт силу и жизнь. Я растворяюсь в его лучах.

Она перестала ощущать боль в запястьях. Теперь освобождение от боли и забот горячим потоком омывало её изнутри. Сверху, от глаз, от корней волос, от кончиков ушей, шёл поток к ногам, захватывая каждую клетку тела, а потом от ног возвращался наверх, ещё горячее. Её промывает огнём. Огонь несёт освобождение.

– Повторяй, – приказывают его глаза.

– Я чувствую, солнце согревает меня… – повторяет она.

– Солнце проникает в мою кровь…

– Я есть солнце…

Руки горят, плечи горят, колени, волосы. Легко дышать. Она дышит глазами, руками, она оторвана от земли, она растворилась в свете.

– Моя болезнь растворилась огнём, – повторяет она за Кешей.

– На сегодня хватит, – оборвал он внезапно Нину, отпустил её руки. – Иди ешь. Много не ешь, а то сразу отяжелеешь. Пей много. Тебе нужно пить, с питьём уйдут яды.

Она продолжала сидеть, боясь разрушить Кешин голос, Кешин взгляд, боясь отпустить от себя огонь.

…Когда пришла на кухню, Оля с Александрой Филипповной кончали пить чай.

– Мама, мы уходим в кино. А ты ложись спать пораньше. Торт получился необыкновенный, лучше, чем в Москве. Бабушка говорит, она никогда не ела такого.

Оля прижалась к Нине. Нина крепко обняла дочь, руками ощущая её худобу, щекой – её косу. Оля совсем незнакомая, живёт своей жизнью.

– Пусть фильм тебе покажут весёлый, – сказала Нина, – а я буду пить чай. Долго буду пить, пока не напьюсь.

– Идём, Олюшка, а то опоздаем, – зовёт Александра Филипповна.

А Оля смотрит на Нину. В её глазах – удивление, недоверие, настороженность. Ничего не говорит, просто смотрит, а потом молча уходит следом за Александрой Филипповной.

Чай, как всегда в этом доме, из трав. Душистый, терпкий.

Лёгкое, невесомое тело, ясная голова!

Если она сейчас отставит стакан с чаем и прикажет себе: «Забудься, кровью омойся! Стань птицей!» – получится это или нет?

Отставляет стакан, закрывает глаза, вглядывается в себя, приказывает: «Забудься. Растворись в лучах солнца…» Но во рту – вкус чая, в ушах – шорох шин по асфальту.

Как же Кеша подчиняет себе её психику, её кровь? Нине всегда казалось, она сильнее всех, с кем сталкивала её судьба: даже Олег начинал читать те книжки, которые читала она, говорил её словами, любил ту же еду, что любила она. Даже Олег.

Нина привыкла верить тому, что есть. В эвакуации, в безвестном татарском городишке, они с матерью ели жмых и оладьи из картофельной кожуры, которую выбрасывали соседи-продавцы, и Нина, совсем ребёнок, хорошо понимала тогда, что ждать чуда смешно, что хлебу и курятине взяться неоткуда.

Кешина сила переходит грань понятного. Объяснить её Нина не может. Часто людям кажется, что, придумав тому или иному явлению подходящее название, они поняли это явление – ведь название его стало таким привычным! Как, например, привычно нам слово «гипноз»… но разве кто-нибудь может членораздельно объяснить, каким образом один человек подчиняет своей воле другого, произнося, в общем, обычные слова?!

Нет, главное в Кешиной силе то, что он заставляет её верить в себя, в себе черпать силы жить и лечиться. Этим Кеша необычен и не похож ни на кого из её знакомых.

Её тянет к Кеше. Даже далёкий, в глубине квартиры, он держит её в состоянии возбуждённого любопытства. Ей кажется, стоит только заставить его заговорить, и она всё поймёт, раскроет его тайну.

Кеша лежал в большой комнате на зелёной тахте, на той, на которой она спала. Это было до того неожиданно, что Нина остановилась в дверях.

– Иди сюда, – позвал он. Она нерешительно подошла, села в кресло, на самый краешек. – Поела? Сколько выпила стаканов чаю?

Как странно, он совсем не стесняется её. Без рубашки, в приспущенных брюках, лежит так, точно знает её тысячу лет, а они знакомы-то всего несколько дней. Нина стала смотреть на небо сквозь распахнутую дверь в его комнату. Небо всё ещё было розовым, не хотело умирать.

– Вы подняли Витю, – решилась заговорить. – Вылечили полковника. Впервые за полтора года в моей бедной голове закопошились мысли, я вижу небо за окном, я хочу есть. Это вы сделали… – Кеша не шевельнулся, тускло, сквозь прикрытые ресницы, мерцают глаза. – С детства я понимаю только то, что поддаётся анализу. Существуют законы физические, химические, биологические, и, если знаешь их, можешь понять происходящее. Всё остальное – от лукавого. А то, что делаете вы, я не понимаю. Объясните, как вы умудряетесь лечить неизлечимые болезни, с которыми не справляется медицина?! Понимаете вы сами природу вашей доброй власти над людьми? – Нина передохнула, снова на одном дыхании продолжала: – Или я непоправимо глупа, или всё происходящее – бред, сон, или всё, чем я жила до сих пор, рушится. Привычные вещи рушатся, да вообще весь мир.

Нина выдохлась. Сидела обессиленная, потная, не умея осмыслить того, что сейчас так сумбурно вывалила на Кешу, того, что наконец хоть как-то сформулировалось.

Кеша не ответил.

Несмотря на охватившую её слабость, на беспомощность рук и ног, в Нине горячо билась энергия, подаренная Кешей, голова была ясной, словно промытая живой водой. Слова служителя стояли в ушах, требовали от неё ответа.

– Что такое Вечность? – спросила она. – Она – степь? Вода? Пустота? Парабола? Замкнутый круг, по которому надо вечно двигаться? Я хочу Вечности. В дацане ко мне пришёл Олег. Он попал в Вечность. Он счастлив. В его лице нет страдания, есть покой. Объясните мне Вечность.

Кеша не ответил.

Неловкое молчание стояло, как стоит пыль в безветрии.

– Я понимаю, я просто больная, зачем со мной серьёзно разговаривать…

– Дай руку, – прервал её Кеша.

Нина наконец взглянула на него. Так же тускло, сквозь ресницы, мерцают глаза в розовом потоке уходящего солнца. Похоже, Кеша не слушал её, думал о своём. Она протягивает ему руку.

Электрический свет вспыхивает неожиданно, затмевая дневной. Кеша подносит её руку под самую лампу, привстаёт, разглядывает её ногти.

– Смотри, вот где видна твоя болезнь. И в глазах видна. И в твоём нёбе. И на мочке уха. Никакой тайны, ничего сверхъестественного, всё в организме связано: каждая клетка, каждая точка, каждая линия – самостоятельная жизнь, и отражает она жизнь всего организма. Из клетки родится человек, а клетку разве увидишь глазом? Разве увидишь глазом беду, страх, смерть? Разве увидишь, как растёт раковая опухоль? Ответь мне, какая сила движет руками вяжущей женщины, когда женщина безостановочно болтает с соседкой? Ну-ка, объясни. Объясни, почему ты сидишь рядом со мной? Что держит тебя? Ну? Не ты меня, я должен спрашивать тебя об этом. Ты хочешь знать, ты хочешь понять… почему же не можешь? Это так просто.

Нина изогнулась, ей неудобно, Кеша не замечает, больно мнёт пальцы. Он смеётся над ней! Она вырывает руку.

– Ты что? – удивляется Кеша. – Тебе что пришло в голову?

Она молчит. Гаснет лампа. И одновременно розовое небо блёкнет. Оно уже не розовое, оно посыпано пылью.

– Тебе думать о своём, мне – о своём, – говорит Кеша. – Я вот решаю, как получше ухватиться за твоё гнильё. Сейчас тебе кажется, ты почти здорова. Но это обман. В тебе болезнь загустела. Я разжижу её. И, пока она не тронется из тебя, ты несколько дней будешь чувствовать себя совсем здоровой, а как только тронется, тебя кинет в слабость – это твоя болезнь начнёт бежать из тебя. Уходить она будет долго, три месяца. Только ты ничего не бойся, ты терпи тогда, делай точно, что я скажу. Одолеешь свою слабость – будешь жить. Но это будет потом, сейчас неделя твоя, решай то, что хочешь решить при ясной голове. Что сейчас решишь, то останется с тобой на три месяца.

Нина придвинулась с креслом поближе к Кеше. Про неё говорит Кеша, а она отстранена и от себя, и от него. Она ничего не понимает.

Странная смесь книжных слов и безграмотности, вроде «ложишь».

Кто такой Кеша? Похоже, искренен, говорит то, что думает, приоткрывает завесу в свой мир, а ей кажется, он не о том говорит, говорит не о главном, о главном говорил служитель в дацане. Она пытается проникнуть за завесу, прячущую Кешу, вот сейчас поймёт, о чём он.

А он будто сам с собой говорит – глаза закрыты, руки закинуты за голову.

– Звёзды, солнце, земля, человек соединены. Моё лекарство – это солнечная энергия и вся сила земли.

Над ними гулял летний вечерний сквозняк. Слова, дыхания двух людей уносились им. Новый, неведомый мир распахивался перед Ниной. Сила, скрытая в Кеше, казалась ей великой, а сам Кеша – сверхчеловеком. Именно это ощущение – сверхъестественности, необычности происходящего заставляло Нину видеть Кешу, его комнату, точно сквозь увеличительное стекло, слышать его, точно сквозь усилитель. Она – маленькая, он – громадный. Она ничего не понимает в этой жизни, он понимает всё. Человек не умещается в привычных рамках.

Она никогда не умела расслабиться так, как сейчас расслабился Кеша, всегда напряжена, стянута, подобранна. А Кеша растворён в вечере и сквозняке.

– Вот у меня была больная. Солдат, а не баба. Распределяла жизнь по минутам: когда идти в магазин, когда пить чай, когда спать с мужем. Автомат. Не жила ведь она, Нинка. – Кеша так и не открыл глаз, уверенный, что она слушает его. Она и слушала, пытаясь уловить связь с интересующими её вопросами. – Знаешь, не берёт бабу моё лечение, и всё тут. Совсем я измучился. Говорю ей что, кивает: «Да, да». Веришь, исполняла всё буквально, а результатов никаких. Не допускала она мои слова ни до сердца, ни до ума. Ванны для кожи. Кожа – вещь хорошая, только не для внутренней встряски.

– Вы говорили, главное – самовнушение. Я поняла вас, всё зависит от самого человека. Ну, и как дальше было? Вылечили вы её?

Кеша зевнул, потянулся:

– Куда деваться? Вылечил. За кишки взялся обеими руками да и вывернул бабу наизнанку. Оживела.

– Это как? В прямом смысле? Разве можно достать кишки?

Ленивый смех рассыпался по комнате.

– Ничего баба не понимала. Жизнь прожила и так, дурой, умерла бы, если бы не я. Ты думала когда-нибудь, что есть люди, как барабан: сверху задубелые, гладкие, стук от них разносится далеко, а внутри – пусто? – Он прервал себя, сквозь ресницы посмотрел на Нину. – Я разболтался, а ты уже развесила уши. Всё одно, не поймёшь ничего, твои мозги не на то направлены, нету в тебе соображения, иначе не довела бы себя до такой красотищи. Подохнуть удумала, а самой страшно. – Нина вздрогнула. Вот оно, главное: он – как рентген. – Скажи, страшно? У нас не умеют умирать. Если правильно умирать, страшно не будет. – Кеша подмигнул ей.

Ей не по себе. Она ждёт объяснения, а то, что он говорит, непонятно. Его внешние слова не имеют смысла. Ей кажется, вслух он говорит одно, а на самом деле мерцающие глаза его передают, внушают, вкладывают в неё совсем другое. «Смерть – это переход в вечную жизнь, – слышит Нина внутренний Кешин голос. – Смерть приходит только к несовершенным людям, глухим и слепым. Высшие люди, познавшие истину, не умрут, они будут жить вечно – жизнью Вселенной. Как Гаутама, как Олег».

Этот Кешин голос, ясно слышимый, жжёт Нину изнутри.

Она встаёт, идёт к двери в Кешину комнату – в западном окне то же: сумеречное, в розовых всплесках, небо. Вечность! О Вечности не словами говорят – восходом, закатом, небом, светом.

– Смотрите, Кеша, вы об этом? – повернулась к Кеше. – Солнце не хочет уходить. В этом существует та, вечная жизнь, да?

Он не смотрел в её сторону.

А лицо – такое… подтверждает Кешину принадлежность к Вечности. И она заторопилась – заговорила о том, что так мучает её:

– Если есть вечная жизнь, почему мы не имеем оттуда никаких вестей и сами не можем послать весть? Если человек связан с Вечностью, он ведь может увидеть умершего? Как люди узнают друг друга там, в вечной жизни, если у них нет лиц? Почему людям отпущено разное количество жизни на земле, если им всем потом жить в жизни вечной?

Путаница в голове, скачущее под горлом сердце мешают сосредоточиться, выделить главное.

Кеша молчит.

Она снова садится в кресло.

– Кеша! Если есть вечная жизнь, то человеку надо поскорее перейти в неё! Зачем тогда вы лечите всех вместо того, чтобы помочь безнадёжным перейти в неё? Зачем боретесь за продление земной жизни? И почему вам дано прозрение, а мне, например, нет? Кеша, сделайте так, чтобы я встретилась с Олегом и…

– Замолчи, дура! Всё смешала, всё свалила в одну кучу. Ничего не понимаешь. Мозги – куриные… Я не всегда и не всех лечу. Когда хочу – лечу, когда не хочу – не лечу.

– Разве вы имеете право не вылечить, если вылечить можете? Клятва Гиппократа… врач обязан…

Кеша захохотал. Глаза открыл, опять закрыл.

– Какого Гиппократа? Моё право, моя власть.

Перед словом «власть» она терялась. И больше всего ей сейчас нужна была чья-то сильная власть над ней. Ей хотелось крикнуть Кеше: «Нет, нет!» А что «нет», она не знала, она ничего не понимала ни в том, что происходило в ней, ни в том, что говорил Кеша. Надо возразить Кеше, сказать ему, что слова его страшны! Чтобы он услышал её, чтобы понял, она потянула к нему руку, но не донесла, опустила на колени. Её не обдало жаром, не заледенило холодом – тихо и просто человек, лежащий перед ней, стал ей нужен.

– Моя сила, моя власть, – не заметив ничего, повторил Кеша. – Клятва… обязан… выучила трафаретки. И вообще… ты со своим куцым умишком пытаешься легко объяснить то, что, может быть, вообще не подвластно человеческому уму. Вот, смотри. – Кеша привстал, протянул руку к её лицу, не касаясь лба, приблизил к нему ладонь. Лбу стало очень тепло, даже горячо. Кеша тут же отвёл руку, лёг в прежнее положение, закрыл глаза. – Все вы, умники, похожи на лошадей в шорах, не видите ничего, кроме дорожной колеи, по которой двигаетесь. Попробуй объясни, отчего лбу стало горячо, а потом уже рассуждай о бессмертной душе.

Раздался звонок. Нина вздрогнула. В сумерках никак не могла сообразить, что означает этот звонок. Близко ночь.

– Поди открой, – приказал Кеша.

Она встала, пошла в коридор, зажгла свет, распахнула дверь. Небольшого роста седой человек, в очках, с узенькой острой бородкой, привалился к стене. Кожа у него – серо-жёлтая, глаза – с блёклой плёнкой, губы – белые. И только щёки – розовые. Он никак не мог продышаться и заговорить: хлюпал грудью, поглядывал в беспокойстве по сторонам.

– Вам плохо? – Нина взяла его под локоть, ввела в дом. – Сядьте, пожалуйста. – Пододвинула стул. – Я сейчас принесу воды.

Человек не сел.

– Здесь живёт Иннокентий Михайлович? – заговорил неожиданно громко, сквозь хрипы и хлипы в груди. – Скажите ему, пусть примет меня.

Нина поёжилась от этого его властного нетерпения, жестом пригласила в комнату и робко вошла следом. Она думала, Кеша сразу увидит, как плох мужчина, тут же вскочит, поспешит надеть рубашку и пойдёт его осматривать. Но Кеша, мельком взглянув на больного, даже не пошевелился. Он по-прежнему полулежал, широко раскинув ноги, и лениво поглядывал из-под ресниц на неё, словно в комнате посетителя нет. Мужчина беспомощно покачивался на худых ногах.

– Садитесь, пожалуйста, – торопливо предложила Нина. Ей было неловко за Кешу она не знала, что делать.

Равнодушно поглядел больной на Кешу, отвернулся. Видно, ему и в голову не пришло, что вольно лежащий на тахте человек и есть знаменитый врач.

– Надеюсь, говорить со мной будут не здесь? – задыхаясь, спросил мужчина. – Когда придёт Иннокентий Михайлович? – Был он приземист, с узким полукружием губ, углами вниз, с большим носом. Только щёки не вязались с его больными глазами, с его желтизной. Нина не могла понять, почему они такие розовые. – Мне нельзя ждать! – воскликнул мужчина. – Мне плохо. Мне нужно срочно. Я заплачу, сколько он захочет.

– Вы присядьте, – просила Нина, пододвигая всё ближе к нему стул.

– Иди сюда, – позвал её лениво Кеша. Он явно наслаждался нетерпением мужчины и её смущением. – Значит, на чём я остановился? Ты вот болтаешь об астральном мире. А читала ты Папюса? Почитай, полезно. Я выучил его наизусть. Не думай, что общение с астральным миром невозможно вовсе. – Кеша помолчал. – Существует путь, как говорит Папюс, хорошо направленный на достижение желаемого. Это – голос безмолвия, смирения и – любовь смирения. Безмолвие – первое и самое важное условие духовной жизни человека.

Нина не понимала, о чём говорит Кеша. Ей было неловко, хотелось схватить Кешу за руки, подвести к больному, но она застыла в неловкой позе, странно парализованная Кешиным взглядом.

– Когда он примет меня? – едва сдерживая дрожь и раздражение, спросил мужчина.

«Сейчас взорвётся», – спиной Нина ощущала бешенство гостя. В ней тоже дрожало бешенство. Все жизненные устои разом рухнули. Что же за чудовище с розовым пупком лежит перед ней? Нина с трудом сдерживалась, чтобы не закричать на Кешу. Сцепила руки перед грудью.

– «Безмолвие развивается, как цветок Смирения, как корень Гордости, – продолжал как ни в чём не бывало Кеша, но Нина видела его язвительную улыбку, спрятанную в углах губ, острый блеск глаз из-под щёток ресниц. – Горе безмолвным… они завистливы в своём звании и горды своей наукой, их глаза выказывают могущество, но они не сумели приобрести Смирения… В то же время они эгоистичны, как корень».

– Послушай! – прервала его Нина нетерпеливо.

Но он холодно продолжал:

– «Таким образом, с одной стороны – Безмолвие, Смирение, Любовь, с другой – Знание, Гордость, Эгоизм. Таковы два пути, которые постоянно скрещиваются и которые нужно всегда различать в эволюции человеческого существа к совершенству. Тот, кто познал Единство, спокоен, как Безмолвие, смирен, как маленький ребёнок, радостен, как влюблённый!» Ты поняла что-нибудь?

– Я не могу больше ждать. Мне плохо, слышите, девушка? Разве можно заставлять ждать больного человека? Я только что из больницы, я с кровати, я стоять не могу. Да меня никто никогда не заставлял ждать! – воскликнул он по-детски пронзительно. – Даже министры не позволяют себе этого!

– Вот и иди к министрам, – сказал Кеша. – Их покупай на свои деньги.

Мужчина, видно, наконец, понял, что развязно лежащий человек и есть тот самый! Он тяжело, едва ставя ноги, задыхаясь, подошёл к тахте.

– Значит, это ты и есть. Да как же тебе не стыдно? Ты годен мне в сыны! Издеваешься? Пользуешься болезнью человека? Врач тоже мне… Врач должен лечить. Врач должен лечить всех больных. Правильно я с тобой… да тебя отсюда попрут в два счёта! Да я… – Кеша встаёт, не мигая, смотрит на мужчину. И мужчина оседает, втягивает голову в плечи, становится ещё меньше ростом, начинает лепетать: – Да если бы не нужда, разве бы я… – Он замолкает, кружится по ковру, задевает за стол с вышитыми медведями, буквально падает без сил на тахту.

– Я узнал тебя по голосу. Я узнаю тебя из миллиона. Пришёл просить помощи? Нет, ты не отворачивайся от меня, ты смотри мне в глаза. Это ты можешь: в порошок, своей властью… она у тебя большая. Ты издевался над теми, которые послабже тебя, которые под твоей властью! – говорит вроде спокойно Кеша. – Министры не заставляли тебя ждать, хоть ты и был ниже министров, а ты заставляешь людей ждать. Ты и не думал никогда о том, каково тем, которые ждут тебя в прихожей по пять часов, как они терпят. А для себя самого не оказалось терпения. Стереть в порошок ты можешь, а ты смоги кого-нибудь спасти от смерти, хотя бы самого себя, а? Чего пыхтишь? Всю кровь себе испортил злобой и своей властью. Теперь у меня она, власть, не у тебя. Убирайся отсюда. Не будет тебе спасения, подыхай.

Кеша взглядом приподнял человека, повёл в переднюю. Мужчина, заплетаясь, пошёл. Шёл, повернувшись к Кеше, лепетал:

– Сними проклятие, всё, что хочешь, сделаю для тебя. Охраню от всего мира, слышишь? Спаси. Сними проклятие. Мне только пятьдесят исполнилось.

Кеша распахнул перед ним дверь.

– Кеша! – закричала Нина, когда щёлкнул замок двери.

Она не помнила, как выбежала в коридор, как схватила Кешу за руку, потянула к себе.

– Кеша! – Она коснулась губами его щеки, отстранилась, испуганная своим движением, бесстрашно уставилась в его равнодушные глаза. – Я умоляю вас, Иннокентий Михайлович, вы такой хороший! Вы спасли мальчика от паралича, вы ноги вылечили женщине, вы каждому помогаете. Вы – большой, вы – громадный, зачем же сейчас… так мелко? Я ничего не понимаю, но я прошу вас, я вас умоляю, пойдите к нему, снимите с него проклятие.