355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Татьяна Туринская » Спроси у зеркала » Текст книги (страница 1)
Спроси у зеркала
  • Текст добавлен: 10 октября 2016, 05:04

Текст книги "Спроси у зеркала"


Автор книги: Татьяна Туринская



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)

Татьяна Туринская
Спроси у зеркала

'Не хочу жить! Не хочу, не хочу!!! Господи, забери меня, я не должна жить, забери меня, забери!!!'

Ларисе казалось, что она мечется по квартире, натыкаясь на мебель и дверные косяки, сбивая все, что попадается на пути: вазоны с цветами с подоконника, фарфоровые безделушки с лакированной поверхности горки, красивую хрустальную конфетницу со стола. Однако на самом деле она не могла сделать даже этого. Она лежала на диване, смотрела в потолок совершенно сухими глазами, и почему-то не могла даже пошевелиться. Очень хотелось плакать, но плакать тоже не получалось. А еще больше хотелось умереть. 'За что, за что, Господи?!' – кричала ее душа, но тело, казалось, не слышит крика, не чувствует волнения. Как будто уже перестало жить.

'Нет, не могу, не хочу!' – наконец, воскликнула душа, и Лариса невероятным усилием воли заставила себя подняться. Внешне спокойно и даже неспешно подошла к балкону, подрагивающими руками открыла дверь и вышла. Балкон, вернее, лоджия, была застеклена, и свежий воздух проходил лишь сквозь единственную открытую створку. Лариса взялась за поручень и выглянула вниз. Впервые в жизни порадовалась: 'Как хорошо, что мы живем на четырнадцатом этаже!' Раньше этот факт ее скорее огорчал, нежели вызывал приятные эмоции, ведь лифты ломались с завидной регулярностью, и так часто приходилось подниматься пешком по совершенно неосвещенной лестнице.

Далеко внизу мельтешили люди. Сверху они казались такими маленькими, что даже не воспринимались реальными. Крошечные людишки суетились по своим таким же маленьким и незначительным, как и сами они, делам, даже не подозревая, что кому-то в эту минуту смертельно плохо. 'Им всем наплевать', – выдал разум, не сумев огорчить Ларису. Ей и без того было настолько плохо, что никто уже не смог бы огорчить сильнее. 'Да, хорошо, что мы живем на четырнадцатом этаже' – уже совершенно отстраненно порадовалась Лариса и попыталась перебросить ногу через бетонное ограждение лоджии. 'Нет, так ничего не выйдет, слишком высоко' – подумала она и вернулась в комнату за табуреткой.

Уже возвращаясь из кухни с табуреткой, Лариса вспомнила о родителях. 'Бедные…' Им будет так больно… Нет, им тоже будет очень больно! Значит, они поймут ее, значит, простят. Они поймут, что она не смогла с этим жить. И все же как-то нехорошо уходить вот так, не попрощавшись. Это не тот случай, когда можно уйти по-английски. Лариса поставила табуретку около распахнутой балконной двери и подошла к серванту. Вырвала из конспекта по общей психологии лист, размашистым неровным почерком написала: 'Простите меня, родные мои, я не смогла с этим смириться, это слишком больно. Простите, я не хотела причинить вам боль'. Задумалась на мгновение, что бы еще такого написать, чтобы родители ее поняли и не слишком горевали. Ничего оригинального не придумала, дописала еще одно 'Простите', и, даже не поставив точку, вернулась к балконной двери и взяла в руки табуретку.

И именно в эту минуту раздался звонок в дверь. Лариса замерла с табуреткой в руках: кто это может быть? Он? Нет, он ведь сказал, что все кончено, что больше никогда не придет, что ничего не будет. А раз это не он, то не стоит и отвлекаться на такие мелочи – она занята, она ужасно занята. Лариса вышла на балкон и пристроила табуретку у самого ограждения, занесла ногу…

В дверь вновь позвонили. Через мгновение кто-то отчаянно заколотил в нее ногами. Лариса поставила ногу на пол и прислушалась к шуму за дверью. Кто это так настойчив? А может, это все-таки он? Может, он понял, что ошибся, понял, что неправ? А, поняв, пришел просить прощения? Может, еще не все потеряно?! И, забыв убрать с лоджии табуретку, Лариса радостно побежала к двери, размазывая по щекам неизвестно откуда вдруг взявшиеся слезы.


Часть первая
Глава 1

Дом на Строгинском бульваре сдали в эксплуатацию в 1983 году. Дом был кооперативный, а стало быть, счастье выпало новоселам вовсе не бесплатное, однако никто из них не отчаивался по этому поводу: пусть за собственные деньги, пусть у черта на куличках, на Северо-Западе, в Строгино, едва ли не за пределами Москвы, зато свое, отдельное жилье. Ведь если рассчитывать на государство, отдельной квартирой они могли бы обзавестись еще лет через тридцать, а то и через сорок. Нет, уж лучше за собственные деньги, зато сейчас. А деньги… Что такое 'деньги'? Деньги – зло, их нужно уничтожать. Тогда почему бы не уничтожить их таким замечательным, и главное, полезным способом?

Волею судьбы семьи Лутовининых, Горожаниновых и Дидковских стали соседями. Не ближайшими, по лестничной клетке, а просто соседями по подъезду, ведь жили все на разных этажах. Просто мальчишки, Генка Горожанинов и Валерка Дидковский, сдружились во дворе, благо, оказались они ровесниками и даже в новой школе учиться стали в одном классе. Маленькая же Лариса Лутовинина присоединилась к их компании чуточку позже и не столько по интересам, сколько, можно сказать, по нужде.

Ларискина мама, Елизавета Николаевна, была парикмахершей. И на первых после переезда в новый дом порах не работала, приглядывая за четырехлетней дочкой, да заодно занимаясь обустройством квартиры. Это-то, конечно, замечательно, да вот только денег семье категорически не хватало, ведь глава семейства, Аркадий Семенович Лутовинин, хоть и был замечательным человеком, но семью этим обстоятельством, как известно, не сильно прокормишь. А по профессии Аркадий Семенович был музыкантом, играл на трубе в оркестре Радио и Телевидения, а музыка, к великому сожалению, редко кому может позволить жить на широкую ногу. Особенно если учесть, что квартирка-то Лутовининым досталась вовсе не на халяву – за нее ведь еще несколько лет придется расплачиваться. А новая квартира – это что? Это же огромнейшая прореха в семейном бюджете, можно даже сказать, дырища в кармане. Это и ремонт, и новая мебель, и остекление лоджии, и кафель в ванную, туалет, и, желательно, на кухню – только начни перечислять все необходимое, тут же благостное настроение от долгожданного переезда испарится. Так что не будет преувеличением сказать, что денег Лутовининым не хватало просто катастрофически. Супруге необходимо было в срочном порядке устраиваться на работу, да разве маленькую Ларочку оставишь дома одну? А садик по соседству обещали построить только через два года, когда Лутовининым, по большому счету, уже отпадет в нем надобность. А в уже отстроенных садах решительно ни одного свободного местечка в ближайшее время тоже не предвиделось – район-то огромный, хоть еще и не до конца застроенный, да дома все сплошь высотные, семнадцати– да девятнадцатиэтажные. Однако профессия у Елизаветы Николаевны была такая, что при желании она вполне могла бы работать и дома. И вскоре появились в округе расклеенные по столбам объявления о том, что мастер-парикмахер высшего разряда обслуживает клиентов на дому.

Именно на этой почве и сдружились Елизавета Николаевна и одна из ее лучших клиенток Изольда Ильинична Дидковская. Была Изольда Ильинична дамой весьма небедной, зато с внешностью проблемы имела совсем не надуманные. Рыжая и конопатая от рождения, всю жизнь стеснявшаяся открывать щедро усыпанные мелкими рыжими пятнышками руки, закомплексованная донельзя, Изольда Ильинична старалась компенсировать врожденные недостатки внешности уходом и даже лоском. С возрастом конопушки ее слегка побледнели, однако совсем не исчезли, кожа имела неприятный оттенок обезжиренного молока, и, как бы ни ухитрялась Изольда Ильинична, а в лучшем случае ее можно было назвать простушкой. В самом лучшем случае. Потому что ни изысканные костюмы, ни сложный макияж, ни сногсшибательная прическа не могли скрыть ее некрасиво вздернутого носа и слишком полных губ, нездоровая белизна кожи не позволяла пользоваться более-менее темным кремом-пудрой для лица, и рыхлая кожа, несмотря на все ухищрения косметологов, все равно не выглядела гладкой и красивой. Даже тщательнейший уход за внешностью не позволял Изольде Ильиничне ходить по улицам с гордо поднятой головой. Однако попыток своих она не прекращала, и появление по соседству отличной парикмахерши приняла за счастье, посланное небесами.

Сказать, что дамы сдружились, было бы неправдой. Скорее, они несколько сблизились на почве соседства и общих, в данном случае, парикмахерских, интересов. Причем в большей степени полноценной дружбе между ними препятствовала сама Изольда Ильинична. Пользуясь услугами Елизаветы Николаевны как минимум через день, с удовольствием обсуждая моду на одежду, прически и макияж, с еще большим удовольствием 'угощая' парикмахершу советами по воспитанию детей, благо ее сыну, Валерику, было к тому времени уже восемь лет, на более личные темы Изольда Ильинична предпочитала не распространяться. Елизавета Николаевна знала только о том, что муж ее постоянной клиентки служит на довольно высокой должности в министерстве финансов. Саму должность Изольда Ильинична никогда не озвучивала, но говорила о муже всегда с таким уважением, даже с почтением, что собеседники и сами догадывались о том, что служит он в том министерстве отнюдь не секретарем.

Иногда Изольда Ильинична поднималась на четырнадцатый этаж к Лутовининым, однако гораздо чаще приглашала парикмахершу к себе, на третий этаж в шикарно обставленную трехкомнатную квартиру, и, дабы не оставлять маленькую Ларочку одну в пустой квартире, Елизавета Николаевна брала ее с собой. Если Валерика в это время не было дома, Лариса спокойненько сидела и наблюдала за маминой работой, иногда с удовольствием разглядывала макеты парусников и коллекционные машинки в Валеркиной комнате. Если же мальчик оказывался дома, в его обязанность входило развлекать маленькую гостью. Валерка злился, иногда ругался, запрещая Ларочке близко подходить к своему столу, опасаясь за судьбу хрупких парусников, и тогда маленькая послушная девочка обиженно садилась в уголок дивана, скромненько складывала ручки на коленках и смирно дожидалась, когда освободится мама и они, наконец, уйдут от противного Валерки. Вернее, это потом, позже, Лариса стала называть его Валеркой, а тогда, в четыре года, никак не могла научиться выговаривать такое сложное имя и упорно звала его 'Варела'.

Однако бывали у маленькой Лариски и куда худшие дни. Это когда мама брала ее с собой к Дидковским, а там оказывался не только 'Варела', но и его друг Генка, проживающий в этом же подъезде на восьмом этаже. Вот тогда Ларисе было совсем плохо. Мальчишки вдвоем начинали издеваться над малышкой, обзывать ее 'мелочью пузатой' и 'зеленой соплей', проверяя малявку на выдержку. Неизвестно откуда, но выдержка у ребенка имелась. И, как бы ни обижали ее мальчишки, Ларочка упорно не бежала к маме жаловаться, все так же, надувшись букой, сидела в своем уголочке дивана, из последних силенок стараясь не расплакаться от обиды на незаслуженные оскорбления.

Через некоторое время по соседству с их домом открылась новая парикмахерская. Елизавете Николаевне не то что хотелось работать – правильнее будет сказать, что она должна была, просто обязана была работать! Надомные клиенты – это, конечно, хорошо, но этого совершенно недостаточно для полноценной зарплаты. Да она на одних чаевых раньше больше имела, чем нынче на приходящих клиентах. Собственно, она еще держалась на плаву сугубо за счет Дидковской, самой своей постоянной клиентки. Но что ни говори, а в парикмахерской гораздо больше условий для полноценной работы, а стало быть и для нормального заработка, а уж Изольду Ильиничну-то она по-прежнему смогла бы обслуживать дома. Да как же быть с Ларочкой?

Помощь пришла неожиданно, как раз с той стороны, с которой Елизавета ее и не ожидала. Сама Изольда Ильинична снизошла до милости и предложила:

– Да ты, Лиза, не мучайся, отправляй ее ко мне. Я все равно целыми днями дома сижу. А если и надо будет куда-то выйти, так я буду такие дела планировать на вторую половину дня, когда Валерик дома. Он ведь у меня парень уже взрослый, запросто присмотрит за твоей Ларочкой.

Лутовинина обрадовалась, да только как-то боязно было: такая фифа, вся из себя супруга едва ли ни министра финансов, и будет числиться у нее в няньках? Уж не разовая ли прихоть богатой клиентки?

– Да я бы с радостью, Изольда Ильинична, да неудобно как-то. Это ж такая обуза…

Дидковская возмутилась:

– Ну что ты такое говоришь, Лиза?! Послушала бы себя! Как же так можно – о своем ребенке, и 'обуза'! Да у тебя ж не ребенок – золото! Маленькая куколка. Такая хорошенькая, такая красавица! Уж ее ли 'обузой' называть? Мне бы такую дочечку. Не глупи. Иди себе, работай спокойно, а мы с Валериком за ней присмотрим. А ты за это будешь за моей головой присматривать – ты же знаешь, я без тебя, как без рук.

Вот так и оказалась Лариса в доме Дидковских постоянной гостьей. Вернее, это поначалу она была гостьей, но уже после недели-другой чувствовала себя там, как дома. До обеда она была на попечении Изольды Ильиничны, которую называла 'тетя Зольда', потом, когда из школы приходил Валерка, Изольда обычно уходила по своим делам, со спокойной совестью оставляя детей одних. Очень часто их компанию разбавлял Генка Горожанинов. Смеяться и издеваться над малявкой мальчишкам очень быстро наскучило, и вскорости они уже позабыли про разницу в возрасте, про то, что Лариска девочка, и спокойно занимались своими делами. Ларочка была ребенком покладистым, особых хлопот мальчишкам не доставляла. Если то, чем занимались в данную минуту Валерка с Генкой, было ей понятно и интересно, с радостью участвовала в их играх, если же не могла постичь смысла их занятий совсем еще детским своим, к тому же девичьим, разумом, тихонько нянчила любимую куклу Настю, без конца пеленая ее или меняя ей нехитрые наряды.

Вопреки опасениям Елизаветы Лутовининой, нянчиться с Ларочкой Изольде Ильиничне все никак не надоедало. Напротив, казалось, от ухаживания за чужим ребенком она только получала удовольствие. Больше того: Изольда не только нянчилась с Ларочкой, но и полюбила дарить ей красивые платья с подходящими по цвету туфельками. И называла, в основном, не по имени, а 'деточкой', 'доченькой'. Объяснялось все довольно просто для самой Изольды, но для посторонних оставалось загадкой. Изольда очень хотела еще одного ребенка, девочку, но боялась рожать. Не боли боялась, не осложнений после родов, не опасалась испортить фигуру. Нет, для нее все было гораздо страшнее: она боялась родить некрасивого ребенка. Достаточно того, как еще предстоит намучиться в жизни обожаемому Валерику. Того же, какие страдания выпадут на долю еще нерожденной дочери, Изольда не пожелала бы и врагу.

Да, вот так все очень просто и сложно одновременно. Родить Валерика она была просто вынуждена, хотя и догадывалась, что ребенок получится не особенно красивым. Да и откуда ей, красоте, взяться-то? Изольда и сама была далеко не красавицей, отчего страдала всю свою жизнь, с детства уверенная, что замуж ее никто никогда не возьмет. Взяли… Нескоро, правда, не сразу, но взяли. Изольде было уже тридцать два года, когда ее познакомили с еще более некрасивым, чем она сама, мужчиной. Владимиру Александровичу в то время было уже почти сорок. Первая ассоциация, непременно возникавшая в голове у каждого при взгляде на него, была у всех одна: 'Фантомас'. Лысый, словно бильярдный шар, больше того, лицо его было начисто лишено любой растительности, даже ресниц и бровей, и голые до неприличия надбровные дуги пугали зрителя чудовищной своею выпуклостью. Зато тело Дидковского-старшего не напоминало абсолютно не было похоже на подтянутую спортивную фигуру Фантомаса. Скорее, похож он был на огромного паука неизвестной породы с крошечным телом и длиннющими тоненькими лапками.

Нельзя сказать, что Владимир Александрович понравился Изольде. Пожалуй, то же самое можно сказать и о нем: уж ему-то Изольда тем более не понравилась. Просто оказалось, что никому они оба не нужны, никто не хочет связывать свою жизнь с такими некрасивыми экземплярами хомо сапиенс, никто не хочет рисковать будущими детьми. Просто встретились два одиночества… Они и сами-то довольно долго привыкали друг к другу, что уж говорить о других, не познавших на собственной шкуре этой беды, когда каждый встречный смотрит на тебя кто с ужасом и отвращением, кто с неприкрытой насмешкой…

Привыкли. И даже рискнули родить ребеночка. Не знали даже, какой пол наследника будет предпочтительнее: с одной стороны, девочка могла бы прятать свою некрасивость при помощи косметики, с другой – не слишком-то косметика помогла в этом самой Изольде. Мальчику же не помогут вообще никакие ухищрения, никакие уловки. Правда, в народе говорят, что мужчина должен быть чуть-чуть красивее обезьяны, в смысле, что мужчине красота вовсе ни к чему. Если эта поговорка справедлива, то почему тогда Владимир Александрович так страдал всю жизнь от недостатков внешности? Почему с завидной регулярностью ловил на себе полные ужаса и отвращения взгляды? Впрочем, какой бы вариант ни выбрали супруги Дидковские, а от этого их выбора не зависело ровным счетом ничего. Выбор должна была сделать природа. И через девять месяцев Изольда Дидковская родила здоровенького мальчугана.

Да, хоть с этим повезло: Валерик рос здоровым благополучным мальчишкой. Пока благополучным. До тех пор, пока не осознал всей своей некрасивости. Вот тут-то Изольда и порадовалась, что родила не девочку: хорошее бы будущее ее ожидало с такой-то внешностью! Валерик поровну взял 'достоинств' от обоих родителей: мамину болезненно-белую рыхлую кожу, вздернутый нос и толстые губы, папины слишком крутые надбровные дуги и хилую 'конструкцию', волосы светло-рыжего оттенка, очень тоненькие и редкие, тоже, наверное, достались малышу в наследство от папы. Конечно, для родителей свое дитя – самое родное, самое красивое и гениальное, однако Дидковские, несмотря на всю любовь к малышу, прекрасно понимали: красивым их сына можно назвать лишь с натяжкой. С очень большой натяжкой. Поэтому и решили остановиться на одном ребенке. Как ни хотелось обоим девочку, но мук адовых собственному дитяти пожелать не могли. А потому девочка, здоровенькая и красивенькая, осталась лишь в мечтах у обоих.

И тут вдруг судьба подбросила им подарок в виде соседской девочки Ларисы. И пусть она не их родная дочка, пусть лишь приходящая, и даже совсем не дочь, а просто соседский ребенок, но ведь этот ребенок только ночует в родном доме, а все остальное время-то проводит не где-нибудь, а именно в доме Дидковских! И с Валериком Ларочка сдружилась, как с родным братишкой! А какая она красавица! Как раз такая, о какой мечтали Дидковские: не рыжая, не белая мышь, каких они, насмотревшись на собственные отражения в зеркалах, откровенно ненавидели, а смугленькая, темненькая, с огромными темно-карими глазищами, потрясающе длинными ресничками-опахалами и просто ошеломляющим послушанием. Изольда с Владимиром Александровичем буквально нарадоваться не могли на девочку: невероятно покладистый ребенок никогда не доставлял им ни малейших хлопот, безропотно подчиняясь существующим в доме правилам: всегда аккуратненько ставила туфельки в прихожей, поиграв игрушками, непременно расставляла их по местам, никогда не хныкала и не капризничала, кушала с нескрываемым аппетитом то, что подавали, ни в коем случае не кривясь: 'Я такого не ем'. Даже противную пенку в молоке глотала почти с улыбкой на лице, боясь огорчить тетю Зольду. И уже очень скоро Дидковские смотрели на Ларочку не как на соседскую девочку, а как на свою родную дочь.


Глава 2

Шли годы, дети подрастали. Конечно, львиную долю времени маленькая Ларочка проводила в обществе Валерки и Генки Горожанинова. Однако не забывала и о том, что она девочка, а стало быть, ей просто необходимы подружки. Девочек в этом доме тоже хватало: как-то так получилось, что кооперативные квартиры приобретали, в основном, не пенсионеры, и не слишком молодые люди, а как раз самый золотой возраст – лет так чуть-чуть за тридцать, под сорок. И детей в новом доме оказалось много, и, так сказать, разных. В смысле, разных возрастов: кто, как, например, Лутовинины, к моменту переезда имели лишь одного ребенка, да и того почти младенческого возраста, у кого-то дети были постарше, как Валерка с Генкой, а у кого и вовсе было по двое-трое. В общем, так или иначе, а в подружках Лариса недостатка не испытывала.

Ближе всего она сошлась с Юлей Сметанниковой и Наташей Баглай. Кто знает – не окажись девчонки волею судьбы одноклассницами, быть может, и развела бы их какая-нибудь оказия со временем по разным углам жизненного ринга. Но в том-то и дело, в том-то и штука, что в списках первоклассников, вывешенных на дверях школы, и Лариса Лутовинина, и Юля Сметанникова, и Наташа Баглай оказались ученицами одного класса. Можно сказать, судьба сделала свой выбор.

Обе девочки жили в соседнем подъезде, а потому между собой они сдружились задолго до появления в их компании Ларисы. Однако благодаря своему покладистому характеру Ларочка влилась в их маленькое общество вполне органично. Впрочем, своим присутствием особо им не докучала, по-прежнему большую часть свободного от школы времени проводя в обществе Валерки с Генкой.

Гена Горожанинов, являясь ближайшим и, пожалуй, единственным другом Валерика Дидковского, если не считать Ларочки, в то же время был ему полной противоположностью. Может, и нельзя было Генку назвать абсолютно красивым мальчиком, может, и имелись у него какие внешние недостатки, но в присутствии патологически некрасивого Валерки Генка выглядел 'супербоем' – в смысле, до супермена еще не дорос, зато в остальном полностью соответствовал этому громкому званию. И, естественно, бегали за Генкой не только все соседские девчонки, но и одноклассницы.

Да что там говорить об одноклассницах, если и Ларочкины подружки были безоговорочно влюблены в Горожанинова. И скромница Наташа Баглай, довольно крупная девочка с длинными толстыми косами, и юркая Юля-сливка, прозванная так за фамилию Сметанникова. И если Наташа влюблена была в Генку, пожалуй, скорее за компанию с подругой, то Юлька, похоже, сходила с ума по 'супербою' вполне всерьез. По крайней мере, Ларочке неоднократно доводилось передавать Генке записки от влюбленной подружки.

Сливка завидовала Ларисе. Не тому, что подруга является более удачливой соперницей, а завидовала Ларискиной вхожести в круг ближайших Генкиных друзей. Неоднократно Юля с Наташей напрашивались в их тесную компанию, и если Лариса не находила возможности отказать подругам, то получалось у них не нормальное общение, к которому с раннего детства привыкла Ларочка, а форменный дурдом. Никак не хотели мальчишки видеть в девчонках нормальных людей, непременно нужно было дергать их кого за косы, кого, как, например, Юльку-сливку, за юбку, а иногда и весьма откровенно щипать ее за попку, раз уж не могла похвастать косами, как подруга. Лариса при этом совершенно игнорировалась, упорно не причисляемая к девичьему полу – Лариса была своя в доску, Лариска была не девочкой – другом.

Как медленно тянется время в детстве! Вернее, дети почему-то ощущают его течение именно так, несмотря на обилие событий и приключений. То, чего взрослому хватило бы на месяцы переживаний, у детей без труда укладывается в один день, и при этом они еще стонут от непомерной растянутости времени. И лишь с возрастом приходит ощущение того, как невероятно, фантастически быстро летит время: мимо, мимо, мимо…

Но пока еще ни девочки, ни мальчики не поняли всего коварства времени. Они все еще были детьми, они все еще страдали от его медлительности. Лариса со Сливкой по-прежнему учились в одном классе, а Наташу Баглай бабушка стала возить в спецшколу с математическим уклоном. Казалось бы – какая математика в девять-то лет? Однако ж нет, что-то в ней рассмотрели учителя, порекомендовали родителями именно ту математическую школу. В результате у ребенка почти не оставалось времени на игры с подружками. И все больше времени Лариса со Сливкой проводили вдвоем.

Сливка, еще не войдя в переходный возраст, уже ни о чем другом, кроме мальчиков, не могла думать. Даже нет, не о мальчиках она думала, а о Генке Горожанинове, только о нем. Гена был ее светом в окошке, ее воздухом. Пожалуй, единственной темой, на которую Сливка живо откликалась кроме бесконечных разговоров о любимом Геночке, была персона Валерки Дидковского. Вернее, поразительная Валеркина некрасивость. Смеяться над Валеркой Сливка могла часами, и даже считала это занятие доблестью и острословием, в который раз подмечая его жиденькие волосенки, его бесцветные прозрачные глаза, делающие его похожим на привидение, худенькие ручки-ножки, болтающиеся плетьми в рукавах да штанинах. Говорила о нем со злостью и ненавистью, неизвестно на чем основывающимися. А может, это была самая обыкновенная ревность? За то, что не она, а Валерка постоянно находится рядом с предметом ее обожания, не она, а Валерка Дидковский ходит с Генкой в кино, не с ней, а с Валеркой дружит Геночка… И не догадывалась тогда Лариса, что точно такую же, если не большую ненависть испытывает Сливка к ней самой. Валерка-то, по крайней мере, мальчишка, и он всего-навсего отнимает у Генки море времени, тем самым не позволяя ему обратить внимание на влюбленную Юльку. А вот Лариска… Лариска-то – девочка, а стало быть, прямая угроза личному Юлькиному счастью. Это сегодня Генка не видит в ней девочку, а завтра? Что будет завтра?

Пришло и завтра. И Ларочка, маленькая худенькая девочка, уже не такая красавица, как в раннем детстве, этакий гадкий утенок в свои одиннадцать лет – ни девочка, ни девушка, так, маленькое нескладное большеротое существо с едва наметившимися выпуклостями в области груди, доставлявшими хозяйке уйму неудобства, привлекла к себе пристальное мальчишеское внимание. Не Генкино, нет. Валеркино…

Валерке было пятнадцать лет. Все друзья-приятели уже вовсю крутили романы с девчонками, кое-кто, как, например, ближайший друг Гена Горожанинов, успел даже испробовать запретный плод – по крайней мере, если верить его словам, а для недоверия у Валерки вроде как не было оснований. И только Валере никак не удавалось заинтересовать собственной персоной ни одну девочку.

Это в раннем детстве он не осознавал собственной некрасивости, это тогда ему было наплевать на весьма скромную свою, мягко говоря, внешность. Теперь же, войдя в переходный возраст и познав таинственное волнение при взгляде на красивую женщину, не однажды обнаружив утром мокрое пятно в трусах, понял, как трудно ему придется в жизни со столь непрезентабельной-то внешностью. Валерке хотелось чего-то запретно-волнительного, а в ответ на свои призывные взгляды он ловил лишь насмешки и неприкрытое отвращение в глазах каждой встречной девочки. Лишь одна не отворачивалась, лишь одна не кривилась презрительно при взгляде на него. Да, она еще совсем маленькая, она еще совсем не понимает, чего сейчас хочется Валерику больше всего на свете, но она была рядом. Она всегда была рядом…

Смешная нескладная Ларочка с безобразно торчащими под кофточкой 'прыщиками' вместо груди вызывала в Валере дикое возбуждение. И, маясь душными бессонными ночами под одеялом, не в силах оторвать руки от непотребного занятия, Валерка представлял себе не шикарных див с обложек глянцевых журналов, не признанных длинноногих красавиц-мулаток из группы 'Кофе с молоком', не королеву красоты родной школы десятиклассницу Элеонору Покрышкину. Нет, каждую свободную минуточку своей жизни, когда руки сами собою тянулись в штаны, Валера, содрогаясь от сладострастия, представлял себе знакомую до одури, до ощущения родственности, нескладную девочку Ларису.

Изольда Ильинична, по-прежнему не работавшая и большую часть времени проводившая дома, не раз уже ловила горящие Валеркины взоры, адресованные Ларочке. Прекрасно понимая, какие чувства может в этом возрасте испытывать мальчик к девочке, понимая, как нелегко сейчас ее драгоценному сыночку с его-то внешностью, однажды решилась на откровенный разговор.

– Валерик, – обратилась она к сыну, когда за Ларочкой только-только закрылась дверь, а Владимир Александрович по обыкновению еще не пришел с работы. – Что ты думаешь о Ларочке?

Валерка притих, не зная, что можно ответить на такой вопрос. Изольда Ильинична подождала несколько мгновений и пришла сыну на помощь:

– Ну, вот Ларочка в нашем доме, как родная, она же у нас с раннего детства обитает. Как ты к ней относишься, сынок?

От одного этого имени Валерка почувствовал шевеление в штанах, а мать еще спрашивает, как он к ней относится?!! 'Эх, мама, знала бы ты…'

– А как я могу к ней относиться? – с нарочитым пренебрежением в голосе ответил он. – Нормально отношусь.

Однако ему не удалось обмануть мать. Изольда Ильинична продолжила тихим, вкрадчивым голосом:

– Нормально? Я не думаю, сынок, что это нормально, по крайней мере, в твоем возрасте. Конечно, было бы лучше, если бы с тобой об этом поговорил папа, но его никогда не бывает дома в нужное время. Работа, работа… В общем, сынок, я так понимаю, что ты вырос. Я вижу, какими глазами ты смотришь на Ларочку. Я знаю, чего ты хочешь, знаю, о чем ты думаешь. Знаю не потому, что я такая проницательная мама, а потому что все мальчики в этом возрасте чувствуют приблизительно одно и то же. Каждый через это проходит, сынок, каждый. Вот только ты у меня – совсем не каждый. Ты у меня не совсем такой, как все…

Валерка горько усмехнулся. Хотел сказать грубо, как взрослый мужчина, но в голосе сквозили истерические нотки, выдававшие, как нелегко ему справиться со всеми свалившимися проблемами:

– 'Не такой'! Спасибо за деликатность, мама. Но можешь говорить открытым текстом, я и без тебя знаю, что я урод!

– Ну зачем ты так, сынок? – мягко одернула его Изольда Ильинична. Подошла к сыну, прижала к себе его голову, ласково поцеловала в макушку. – Что поделаешь, Валерик, мы все не красавцы. Не повезло. Я и сама всю жизнь страдаю, и папа страдал так же, как и ты. Но он ведь не стал изгоем, он, наоборот, нашел свое место в обществе, причем довольно теплое и уютное, ты же не станешь этого отрицать? Наш папа – очень уважаемый человек, далеко не каждому красавцу дано добиться такого положения, как у него. Пока красавцы по бабам бегали, наш папа строил карьеру. Вот и у тебя, сыночек, впереди прекрасное будущее. Это сейчас тебе тяжело. Этот возраст вообще каждому человеку нелегко дается, хоть мальчикам, хоть девочкам, а если еще прибавить к этому твою особенность…

Валерка вырвался из материнских объятий, отскочил на середину комнаты и выкрикнул, не в силах скрыть обиду:


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю