Текст книги "Мой любимый хаос. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Татьяна Сотскова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 15 страниц)

Глава 15
Кларити

Мы шли молча, петляя по лабиринту знакомых до тошноты тоннелей. Я не видела ничего, кроме его спины – широкой, чуть сгорбленной, и ритмичного движения трости, которая отстукивала дробь, под которую неровно билось моё сердце. Стук-скреб, стук-скреб. Будто отсчитывала секунды, оставшиеся до чего-то важного.

В голове проносились обрывки, как осколки разбитого зеркала: масляная улыбка Дариса, холодные дула стражников, оглушительный грохот, за которым последовала его рука – сильная, цепкая, вытаскивающая меня из-под груды пыли и страха.

И вот он привёл меня обратно. В то самое здание, откуда я сбежала с таким высокомерием. В ту самую мастерскую, где мы впервые говорили, и где я, пропитанная чужой кровью, сказала, что иду наверх. Круг замкнулся. Ирония была горькой, как полынь.

Он отворил дверь и молча пропустил меня вперёд, жестом.

– Проходи. Присядь, – сказал он просто, без прежней насмешки.

Я вошла и замерла посреди комнаты, на том самом месте. Здесь всё было так же, до последней пылинки: тот же массивный стол, заваленный картами, те же тени, пляшущие на стенах, тот же знакомый запах – металла, дыма и чего-то ещё, неуловимого, что было его запахом.

Но теперь я смотрела на всё это другими глазами. Это была не ловушка. Это было убежище. Единственное место в этом аду, где за мной хотя бы пришли. И на этот раз здесь не было трупов.

Джеймс медленно, с видимым усилием прошёл к креслу, стоявшему в дальнем углу комнаты, и тяжело опустился в него. Старые пружины жалобно заскрипели, приняв его вес.

Он положил свою потрёпанную трость на стол, за которым я ещё так недавно, казалось, в другой жизни, чинила какую-то безделушку, и провёл ладонью по лицу, смахивая пыль взрыва и вековую усталость.

Он выглядел не просто уставшим после боя – он выглядел выжатым досуха, почти что пустым, будто все силы, все эмоции остались там, в том кабинете, где он стрелял в собственного брата.

Я так и осталась стоять посреди комнаты, не решаясь пошевелиться. Та дикая дрожь, что колотила меня изнутри, наконец утихла, оставив после себя странное, почти ледяное спокойствие. Как будто после урагана, когда всё внутри выжжено и опустошено, и остаётся только тишина и ясность.

Он молча смотрел на меня через стол, заваленный деталями и инструментами. И это был уже не тот взгляд, что раньше – не любопытство к диковинке, не холодная оценка угрозы или потенциального ресурса. Он смотрел на меня как на равного. Как на того, кто прошел через тот же огонь, видел ту же грязь и предательство, и не сгорел. Как на союзника, чью ценность он проверил в деле.

– Спасибо, – наконец выдохнула я.

Слово вырвалось само, тихое, без намёка на пафос или театральность, но до краёв наполненное тем, что я чувствовала в этой ледяной пустоте, – признательностью, граничащей с изнеможением.

Он просто кивнул, не меняя своего уставшего, отрешённого выражения.

– Я помогаю редко, – сказал он, его голос был низким и хриплым, как скрежет камня. – Но, если уж помог, значит, ты этого стоишь. И я обещал тебе защиту. Я сдержал слово. Я её дал.

В его словах не было ни намёка на желание произвести впечатление, вызвать ответную благодарность или что-то потребовать. Это была простая, суровая констатация факта, не требующая украшений. И именно в этой простоте, в этой полной отсутствии всякой игры и притворства, заключалась его настоящая, неоспоримая сила. Сила, которая была куда надежнее всех золочёных обещаний и благородных речей его брата.

– Ты видела их, – начал он. Голос был ровным, без эмоций, чистый деловой расчёт. – Видела, как они встречают предложение о помощи. Теперь ты понимаешь, с кем имеешь дело.

Я молча кивнула. Понимала. Слишком хорошо. Холодные глаза Дариса, направленные на меня стволы – этот урок был выжжен в памяти огнём.

– Ты – маг. Артефактор. – Он откинулся на спинку кресла, и оно снова жалобно застонало. – Ты можешь создавать то, против чего у них нет защиты. Никакой'.

Он не спрашивал. Не сомневался. Он констатировал факт, как будто читал инструкцию. Он видел меня насквозь – мой страх, мою ярость, и то, что пряталось под ними – тот самый потенциал, из-за которого всё это и началось.

– Им нельзя позволить победить, – добавил он тише, и в глубине его усталых глаз мелькнула та самая искра. Искра того самого безумия, за которое его, наверное, и прозвали Безумным. Но сейчас она не отталкивала. Нет. Она заставляла присмотреться, задуматься: что же творится в голове у этого человека? Мне дико захотелось это разгадать, докопаться до сути, понять, что заставляет его идти против всего мира. – Они сотрут нас в порошок. В буквальном смысле. Нам не останется места.

Я снова кивнула, не в силах отвести взгляд. Слова были закончены. Теперь я была готова не просто слушать, а слышать.

– Вот моё предложение, – Джеймс сложил руки на столе, и его пальцы, покрытые старыми шрамами и въевшимся машинным маслом, сплелись в тугой, несгибаемый замок. – Ты остаёшься здесь. В моих владениях. Я предоставляю тебе мастерскую – не лачугу, а настоящее рабочее место. Всё, что нужно: инструменты, материалы, чертежи, если понадобятся. Полную защиту. И абсолютную неприкосновенность. Никто, ни одна душа в Поднебесье, не сунется к тебе с вопросом или угрозой без моего прямого разрешения.

Он перечислил условия ровным, деловым тоном, без эмоций, будто говорил о поставках угля или провизии. Но за каждым простым, будничным словом стояла реальная, ощутимая сила и власть, добытая в бесчисленных подпольных войнах этого города. Это не были пустые обещания.

– Твоя задача – оружие. – его взгляд, прежде уставший и отрешённый, стал тяжёлым, как свинец, и упёрся в меня, словно пытаясь прощупать саму душу. – Оружие против магов. Против их энергетических щитов, против их заклинаний, против тварей, которых они могут призвать из иных слоёв. Всё, что может дать нам хоть каплю преимущества в темноте. Всё, что может их остановить, ранить, убить. Всё, что может уровнять наши шансы.

Я слушала, и внутри всё сжималось в холодный, твёрдый ком. Создавать оружие… Этому не учили в Академии. Нас учили созидать, творить, улучшать жизнь. Собирать механических помощников, чинить сложные агрегаты, вкладывать магию в мирные артефакты.

То, о чём он просил, было тёмной, запретной стороной моей профессии. Силой, чтобы калечить и убивать тех, кто, по сути, был мне подобен. Кто обладал тем же даром, что и я.

– Ты будешь под моей защитой, – повторил он, и в его голосе не было ни капли сомнений или неуверенности. Только факт. – Никто. Ни торгаши живым товаром, что рыщут по трущобам, ни золочёные стражники Верхнего города, которым прикажут найти и обезвредить. Ты становишься моей личной… инвестицией.

Он сделал небольшую, но очень важную паузу. Он не сказал «пленницей». Не сказал «рабом». Он сказал «инвестицией». Это был продуманный, взвешенный нюанс. Инвестицию берегут, в неё вкладываются, о ней заботятся, от неё ждут отдачи. В этом слове, несмотря на весь его цинизм, сквозила определённая… честность. Прямота, которую я уже успела оценить.

Я сделала шаг вперёд, до самого края стола, и уперлась в него ладонями. Шершавая древесина впивалась в кожу, но эта легкая боль была кстати – она помогала сохранять ясность мысли, не давала голосу дрогнуть.

Вся внутренняя дрожь и неуверенность смолкли, их сменила странная, холодная твёрдость, рожденная отчаянием и пониманием, что терять мне уже нечего.

– Хорошо, – сказала я, и мой голос прозвучал на удивление чётко, без тени колебаний. – Я согласна. Я остаюсь. Но… – я сделала небольшую, но весомую паузу, – … у меня тоже есть условия. И они не обсуждаются.

Мужчина медленно, почти лениво поднял бровь. В его усталых, видавших виды глазах мелькнуло нечто – сначала лёгкое удивление, а следом, как мне показалось… быстрое, молниеносное одобрение?

Казалось, он не ожидал, что у меня хватит духу не просто принять его ультиматум, а начать торговаться с ним на его же территории, смотря прямо в глаза.

– Первое, – заявила я, впиваясь в него взглядом, пытаясь донести всю серьёзность своих слов. – Я не буду создавать оружие для убийства беззащитных. Никогда. Только против тех, кто сам носит доспехи и держит в руках оружие. Против вооружённых магов и солдат Верхнего города. Никаких расправ над мирными жителями, над слугами, над теми, кто не может дать отпор. Это мой ультиматум.

Я видела, как он слушает, не перебивая, его лицо оставалось невозмутимым.

– Второе, – продолжила я, и голос мой окреп, наполняясь силой собственного, выстраданного решения. – Я не буду делать то, что считаю аморальным. Никаких устройств для пыток, никаких «артефактов чумы» или прочей запретной ереси, о которой я читала в архивах. Только честное оружие для честной войны. Если, – я с горькой иронией подчеркнула это слово, – можно назвать хоть что-то в этом аду честным.

Джеймс не перебивал, а на его губах дрогнула едва заметная улыбка. Одним только взглядом он дал понять, что я могу продолжать, и я заговорила снова, выдержав приличную паузу.

– И третье, – закончила я, не отводя от него глаз, чувствуя, как последние остатки страха сменяются решимостью. – Вы предоставите мне всю возможную информацию о магии, которую только сможете найти. Всё, что у вас есть. Отчёты о стычках, описания их тактики, обрывки их заклинаний, сведения об артефактах. Мне нужно знать, против чего я работаю. Что они могут, как думают, каковы их слабости. Без этого я буду просто тыкаться в темноте, а вы не получите ничего стоящего.

Я стояла, слегка подавшись вперёд, и ждала. Воздух в комнате снова натянулся, как струна, но на этот раз по-другому. Это была не угроза, а переговоры. Диалог. И наконец я чувствовала, что контролирую хоть что-то в своей собственной жизни. Хоть эти три пункта. Но они были моими.

Джеймс смотрел на меня несколько долгих секунд, не моргая. В его усталых глазах я видела, как что-то смещается, перестраивается. Он видел уже не ту перепуганную, потерянную девчонку из другого времени, что упала к его ногам в переулке, а человека, способного смотреть в лицо реальности и стоять на своём. Партнёра по сделке. Пусть и не по своей воле, пусть и загнанного в угол, но сохранившего свои принципы.

Уголки его губ дрогнули, вытянувшись в нечто, отдалённо напоминающее улыбку, но без тени тепла.

– Честная война? – его голос прозвучал с лёгкой, привычной усталой иронией. – В этом мире такое редко встретишь. Почти музейная редкость. Как единорог или благородный советник.

Он медленно, с привычным усилием, подавшись корпусом вперёд, поднялся с кресла. Пружины снова жалобно взвизгнули. Он опёрся костяшками пальцев о стол, и я увидела, как напряглись мышцы на его предплечьях.

– Но ладно. Принимаю твои условия. Никаких расправ над мирными. Никакой тёмной магии и прочей мерзости, о которой ты начиталась в своих книжках. Только солдаты. Только те, кто сам выбрал этот путь и держит в руках оружие.

Он протянул мне руку через стол, заваленный железом и бумагами. Не изящную, ухоженную кисть аристократа, а сильную, широкую, испещрённую шрамами и старыми мозолями руку рабочего, бойца и, по сути, правителя этого подземного царства. Это была рука, которая держала и оружие, и инструмент, которая и ломала, и строила.

Я посмотрела на его ладонь, на грубую кожу, на следы давних порезов, потом подняла взгляд ему в глаза. И не увидела в них ни капли обмана, хитрости или желания меня переиграть. Только ту самую холодную, несгибаемую решимость и ту странную, искривлённую, но стопроцентную честность, которая, как я уже поняла, была его главной валютой в этом мире лжи.

Я сделала глубокий вдох и вложила свою, ещё чистую и нетронутую, руку в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моих – хватка была твёрдой, крепкой, как стальные тиски, но не сокрушающей. Надёжной. В этом рукопожатии не было дружбы или доверия. Но было взаимное признание и договор.

Сделка была заключена. Моя судьба, хоть я этого и не желала всеми фибрами души, была теперь намертво прикована к его войне, к его борьбе, к его ненависти. Но впервые с того момента, как я очнулась в этом аду, у меня появилось чёткое, осязаемое чувство, что я хоть что-то, хоть эти три пункта, решаю сама. И этот крошечный островок контроля в бушующем океане хаоса стоил очень многого.

– Мастерская будет готова завтра, – сказал он, разжимая пальцы, и моя рука, вдруг ставшая странно легкой и пустой, опустилась вдоль тела. – В старом складе у Водостока. Помещение небогатое, но просторное и с хорошей вентиляцией. Всё, что нужно – инструменты, материалы – составляй список и отдай Гаррету. Чёрт, – он хрипло кашлянул, – даже если тебе звёзды с неба понадобятся, найду способ их достать. Или не хуже того.

Он развернулся и подошёл к старому, потертому до дыр шкафу, достал оттуда бутылку с мутной желтоватой жидкостью, больше похожей на технический спирт, и два не первой свежести стакана с надтреснутыми краями.

– Выпьешь? – спросил он, и осколки стекла звякнули в его грубых ладонях. – За наш… вынужденный альянс. Или как там это теперь стоит назвать?

Я молча кивнула. Мне в тот момент было абсолютно плевать, что это за отрава. Виски, самогон, разведённый ацетон – мне отчаянно нужно было что-то, чтобы заглушить подступающую к горлу внутреннюю дрожь, которая, несмотря на всё принятое решение и видимое спокойствие, снова пыталась вырваться наружу.

Он налил по две щедрые порции и протянул мне один из стаканов. Я взяла его, почувствовав шершавость стекла, и, не моргнув глазом, одним решительным движением опрокинула всё содержимое в себя.

Жидкость обожгла горло огненной волной, заставив выступить предательские слезы, но внутри растеклась тяжёлым, почти обжигающе-согревающим комом, на время вытеснив ледяную пустоту.

– Добро пожаловать в Поднебесье, Кларити, – произнёс он, и в его всегдашнем хриплом, прокуренном голосе впервые за весь вечер прозвучала не сухая ирония или приказная резкость, а нечто отдалённо похожее на грубое, но искреннее тепло. На понимание. На солидарность между двумя людьми, по своей воле запершими себя в этой клетке.

Я поставила пустой стакан на стол с глухим, финальным стуком. В этом звуке, казалось, окончательно затих отзвук всех моих прежних жизней – беглой аристократки, напуганной жертвы обстоятельств, наивной просительницы, молящей о пощаде.

Прах был развеян. Теперь я была оружейником в частной армии безумного хромого барона подполья. И, по чудовищной иронии судьбы, это было самое ясное, честное и недвусмысленное определение себя за всё это время.

У меня была роль. Была цель. Были условия. И был стакан самого отвратительного пойла в мире, который я только что разделила с единственным человеком в этом городе, который смотрел на меня без желания убить, купить или продать. Пока что.

Меня отвели в ту же комнату, что и в прошлый раз. Те же решётки на окне, тот же скрипучий пол. Но на этот раз я не чувствовала себя в ловушке. Эти стены были не клеткой, а крепостью. Доверие, купленное не словами, а кровью и взрывом, оказалось прочнее любых замков.

Я подошла к окну и уперлась лбом в прохладное стекло, глядя на мигающие внизу неоновые огни. Они выхватывали из тьмы клочки ржавых крыш, груды хлама, силуэты людей. Этот город был уродливым, жестоким и смертельно опасным.

Но он был честным. Он не прятал своё гнилое нутро за блестящими мраморными фасадами и сладкими, фальшивыми улыбками. Здесь всё было, как есть: голод, ярость, борьба. И в этой отчаянной простоте была своя, исковерканная правда.

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Пути назад не было. Академия, будущее, семья, которая отреклась – всё это уплыло в туман, стало сказкой, не имеющей ко мне отношения.

Но теперь, здесь, в самом сердце этого ада, у меня появилась цель. Не та, что навязали другие, а своя. Защитить это гнездо хаоса. Дать этим отчаявшимся, озлобленным людям шанс против тех, кто смотрел на них свысока, как на насекомых. Использовать свой дар не для служения, а для сопротивления.

Я была Кларити Доусон, маг-артефактор. И чёрт возьми, я собиралась перевернуть этот прогнивший мир с ног на голову. Начиналась моя война.

Глава 16
Дарис

Я стоял посреди своего кабинета, вернее, того, что от него осталось. Воздух был густым и едким – смесь известковой пыли, дыма от сгоревшей проводки и чего-то горького, химического, что нещадно щипало глаза и гортань. Язык прилип к небу, словно обсыпанный мелким пеплом, и каждый вдох отдавался в легких тяжестью и горечью.

Прах рухнувшей стены лежал толстым, серым саваном на моём дорогом тирийском ковре, забиваясь в изысканные узоры, словно насмехаясь над всем моим тщеславием, над годами, потраченными на то, чтобы отстроить эту витрину статуса и власти.

Каждый осколок хрусталя от люстры, каждое осколок стекла от витрины хрустел под подошвой моего идеально начищенного ботинка с таким звуком, будто ломаются не вещи, а самые основы моего мира.

Это был не просто взрыв, не акт вандализма. Это было послание, выжженное на стенах огнём и грубой, примитивной силой. Плевок. Плевок прямо в моё новое, выстраданное, выгрызенное у судьбы положение.

И этот плевок прилетел прямо из прошлого. Из той самой грязи и тьмы Поднебесья, из которой я с таким немыслимым трудом выбрался, отряхивая с себя её липкую паутину.

Мои пальцы с такой силой впились в край уцелевшего стола, что полированное красное дерево, казалось, вот-вот треснет. Он осмелился. Мой собственный брат.

Это хромое, безумное, неотёсанное животное, не способное понять ничего, кроме языка кулаков, взрывчатки и примитивной злобы.

Он не мог смириться с тем, что я поднялся выше, и потому решил просто разрушить всё, до чего мог дотянуться.

Я отдавал приказы сквозь стиснутые зубы, глядя в задымлённую пустоту, где раньше была дверь:

– Убрать это. Всё. Найти её. Прочесать каждый квартал, каждый вонючий переулок, каждую подземную цистерну. Я хочу знать каждую щель, каждую крысиную нору, где эта стерва может прятаться. Живой или мёртвой – не имеет значения.

Гнев кипел во мне, но не яростный и горячий, а холодный, концентрированный, ядовитый, как стекающий по ржавой трубе конденсат. Они оба заплатят за этот день.

И брат, за свою дерзость. И эта… эта выскочка-маг с бархатными глазами, которая посмела принять его руку и тем самым поставить себя против меня. Они хотели войны? Они её получат. И я напишу её правила своей собственной рукой.

В проёме разрушенной стены, словно гриф, привлечённый запахом крови и скандала, возникла знакомая тень. Советник Валерий. Его ухоженное, холёное лицо выражало искусную, отрепетированную смесь прилично ужаса и глубокой, физиологической брезгливости, будто он наступил босой ногой в нечто склизкое и тёплое.

– Ничего не скажешь, впечатляющее… заявление, – произнёс он, осторожно, на цыпочках переступая через обломки и морщась, когда под тонкой подошвой его дорогой туфли противно хрустнуло стекло. – Нижний город, надо признать, демонстрирует… своеобразную находчивость. Прямота, пусть и варварская, порой действует куда убедительнее наших протоколов. Но нам теперь просто необходимо ответить. Соответствующим образом. Жёстко. Если вы понимаете, о чём я.

Его слова были сладким, вкрадчивым ядом, который он лил мне прямо в уши, прекрасно зная, куда целится и какие струны задевает. Но я лишь кивал, сохраняя на лице маску почтительного внимания и спокойствия.

Соглашаться с ним, поддакивать сейчас было куда разумнее, чем выплёскивать накопившуюся ярость на одного из сильнейших и самых влиятельных людей Совета.

– Совет, – продолжил он, понизив голос до конфиденциального шёпота, – провёл экстренное закрытое голосование.

Он сделал театральную паузу, давая мне прочувствовать всю значимость момента.

– И мы единогласно сошлись во мнении. Лучшего человека, чем вы, Дарис, для усмирения этого… хаоса, не найти. Кто, как не вы, знает все их повадки, их норы, их грязные маленькие секреты? Кто понимает, как они думают?

Смешно. Кто как не выходец из помоев, кто как не бывший главарь всех этих бандитов знает, как с ними всеми разговаривать? Никто. Я – лучший. Пусть я сейчас живу в верхнем городе. Пусть я выбрался и стараюсь жить по-новому. Но ярлык, навешанный на меня еще с тех времен, с меня не снимают.

И только я, такой единственный и неповторимый, знаю их всех. И знаю, как надеть на них смирительную рубашку.

Пусть я стараюсь, пусть я пытаюсь адаптироваться, я все равно был, есть, и остаюсь тем, кто жил на самом дне.

Арейна… Хорошо хоть дома ждет Арейна. Моя жена, которая вынашивает моего ребенка. Она единственная, кто видит во мне не чудовище с низов, а человека, который ради нее старается, из кожи вон лезет, но старается стать лучше. Для нее.

Эти мысли немного меня успокоили. Жена. Ребенок. Я стараюсь ради них. Вся эта затея была придумана только ради них. Я готов умереть, лишь бы они жили в безопасности.

Еще там, на дне, в яме, я думал обо всем этом. Пока она не забеременела, пока она была просто моей девушкой, с которой вдруг нашелся общий язык, и к которой появились странные, совершенно незнакомые мне чувства, я был слеп.

Но потом она забеременела. И что я видела? Какие у меня были варианты? Бросать ее я не собирался. Сделать так, как поступила когда-то моя мать-шлюха? Бросить детей одних, на дне, умирать, ради собственной шкуры? Ради шанса, что она выберется из этого города. Уедет с купцом. Который ее пожалел, и родит уже новых детей?

Нет. Я не хотел, чтобы мой ребенок рос без отца. Где мой отец я понятия не имею. Мать свалила, оставив меня и Джеймса совершенно одних, а ведь мне тогда еще и семи лет не было! Она променяла нас на шанс выжить, стать… человеком.

Тогда, два злых, брошенных мальчика обещали друг другу, что никогда не поступят так же со своими детьми. А позже пообещали, что изменят этот город к лучшему, чтобы каждому было место в этом мире. Без ярлыков, без опасности быть убитым за кусок хлеба.

И мы старались. Всеми силами старались, меняли город. Но мы выросли. Взгляды поменялись. Джеймс видел только один выход – революция. Он видел войну, и в этой войне спасение для нижнего города.

И я его поддерживал, пока Арейна не забеременела.

Я тогда сел, и задумался. Куда я приведу Арейну и ребенка? В этот гнилой город, в эти помои, где жить могут только сильные? Где правда в кулаках и на острие ножа? Он бы там зачахла. Умерла бы от тоски по нормальной, безопасной жизни.

И тогда я задумался: а что если я приду в этот город? В верхний? Но, даже если и получится, то как обезопасить своего ребенка от… них? От нижних? Узнав о предательстве они бы не оставили меня в покое. И моего ребенка тоже.

И тогда возник план: сжечь все мосты.

Я нашел другой выход, как обезопасить свою семью. Нашел, воплотил. Но этот безумный Джеймс… Он не смирится. Я его знаю. В его безумной голове уже есть такой план, от которого у нормального человека волосы станут дыбом.

И моя задача все это предотвратить.

Да, я буду носить ярлыки, если это будет нужно. Стисну зубы, буду кивать и молчать, однако сделаю свое дело, и моя семья будет в безопасности. Я лучше всех знаю нижних, потому что родился там? Да, это так. Пусть это будет не клеймо, а флаг. Флаг моей победы над всем нижним городом.

Им придется подчиниться мне. Мои правилам, которые я установлю. И тогда НОРМАЛЬНЫЕ люди вздохнут с облегчением.

Джеймс хочет войны? Он ее получит. Такую, что ему и не снилось. Эта война закончится, даже не начавшись. Я на корню прекращу его бунт. Воплощу его же план против него самого.

– Совет назначает именно вас, – продолжал советник, выдергивая меня из моих размышлений, и в его бархатном голосе зазвучали стальные, беспощадные нотки, – главой нового, мощного подразделения по вооружённому сопротивлению угрозе с низов. Мы выдадим вам и вашим людям лучшее оружие из наших арсеналов, ресурсы, финансирование – всё, что может понадобиться. Поднебесье, – он с презрением выдохнул это слово, – пора поставить на место. Раз и навсегда. И вы – наш молот.

Ирония ситуации была настолько горькой, циничной и оглушительной, что у меня внутри всё перевернулось и застыло. Мне, выходцу из этих самых «крысиных нор», человеку, который сам когда-то дрался за кусок хлеба в этих трущобах, теперь поручали возглавить карательную экспедицию против моего же народа. Против моего собственного брата. Это был изощрённый, садистский ход, и Валерий наслаждался им, как дорогим вином.

– Вас ждут все необходимые полномочия и ресурсы, – закончил он, и в его хищных, блестящих глазах я отчётливо, как в книге, прочитал холодное предвкушение.

Он с наслаждением бросал одного выдрессированного пса на другого, одичавшего, зная, что они вцепится друг другу в глотки. И моя роль в этом кровавом спектакле была ему предельно ясна. Я был идеальным орудием. И сейчас мне оставалось только поклониться и принять эту роль. Я готов к этому. Ведь в перспективе я получу чистое, мирное небо над головой. Ценой собственной гордости.

– Ваша первая и главная задача, – голос Валерия стал жёстким, как обсидиан, – найти девушку. Кларити. И изъять всё оружие в Поднебесье. До последнего винтика, до последнего самодельного ножа. Вы же знаете там каждый закоулок, каждую щель.

Он смотрел на меня не как на человека, а как на выдрессированную гончую, которую спускают с поводка на давно знакомый след.

– Так пройдитесь по всем их норам. Выкурите их. Покажите, кто здесь настоящий хозяин.

Мне в уши лились сладкие, как патока, слова о доверии, о важности миссии, о моём уникальном положении. Но под этой слащавой оболочкой скрывался простой, циничный расчёт: пусть самую грязную работу – войну с собственным народом – выполняет свой же перебежчик. Это и эффективно, и с руки не пачкает.

Я видел их план как на ладони. Им было плевать, сколько стволов мы реально соберём. Им нужно было показать силу. Устроить показательную порку. Запугать до скрипа зубовного. И я, бывший свой, ставший их главным псом, был идеальным кнутом для этого.

– Мы, конечно, понимаем, что изъять всё до единого гвоздя – задача… утопическая', – сказал Валерий, снисходительно улыбаясь, будто объясняя ребёнку азы арифметики. – Но главное – начать. Показать твёрдую решимость Совета. Остальное… приложится.

Я молча кивнул, глядя куда-то в пространство за его плечом. Решимость. Да, я им покажу решимость. Они и представить не могли, какую цену готов заплатить я, чтобы доказать, что я больше не свой.

Он достал из внутреннего кармана своего безупречного сюртука небольшой бархатный футляр. Открыл его с щелчком. Внутри на тёмном бархате лежала золотая брошь в виде стилизованного солнца с расходящимися лучами. Знак советника. Символ власти, о которой мы с Джеймсом когда-то могли лишь мечтать в своих грязных подвалах.

– Носите с честью, – он протянул её мне тем же жестом, каким дают кость собаке, чтобы та не отвлекалась на главное.

Я взял брошь. Полированный металл был холодным и скользким, совершенно чужим в моей ладони, привыкшей к шершавому железу, машинному маслу и весу настоящего оружия.

Но она была невероятно тяжёлой. Не своим весом, нет. Она тянула вниз всей тяжестью предательства. Всем грузом той жизни, что я оставил внизу, в пыли и вонючих парах Поднебесья.

Я медленно приколол её к своему новому, идеально сидящему мундиру. Игла легко вошла в ткань, но грудь будто обожгло раскалённым железом. Теперь это было не просто украшение. Это было клеймо. Официальное подтверждение того, что я стал палачом своего же прошлого.

Советник, на лице которого застыло удовлетворённое выражение, развернулся на каблуках и вышел, аккуратно переступая через обломки. Он оставил меня одного в этом хаосе, среди руин моего нового статуса, с этим солнцем, что пылало у меня на груди, словно стыд, который уже никогда не смоется.

Я подошёл к уцелевшему окну, вставившемуся в искорёженную раму, и упёрся руками в подоконник. Внизу раскинулся сияющий огнями Лилилград – чистый, упорядоченный, красивый.

А где-то там, глубоко под ним, в той самой грязи, из которой я выполз, они сейчас праздновали. Все эти жалкие отбросы, ведомые моим братом, купались в своей ничтожной, но такой звонкой победе.

Джеймс спрятал её. Вопрос – где? Он не дурак. Безумец – да, но не глупец. Он не станет тащить такую ценность в первое попавшееся убежище, в тупую щель в стене.

Он знает, что я знаю наизусть все его старые базы. Все склады оружия, все тайные ходы и убежища, которые мы с ним проложили своими руками, метр за метром, рискуя шеей.

Мы строили эту империю из грязи и стали вдвоём. Каждый камень, каждый потайной люк, каждая замаскированная дверь была частью нашего общего детища, нашей мечты о силе. И теперь эта самая сила обернулась против меня.

Значит, он выбрал что-то новое. Что-то, о чём я не знал. Или, что более вероятно, то, что я считал незначительным, недостойным внимания – какую-нибудь заброшенную мастерскую, старую цистерну, забытый всеми тоннель.

Я мысленно перебирал карту Поднебесья, что была выжжена у меня в голове. Вычёркивал знакомые места, одно за другим. И по мере того, как они исчезали, на карте проступали слепые зоны. Те самые тёмные пятна, которые мы с ним когда-то намеренно обходили стороной или считали бесперспективными. Именно там. Я был в этом почти уверен.

Заброшенная шахта на седьмом уровне? Нет, там полная разруха, каждый день новые обвалы. Джеймс не станет рисковать таким активом, как живой маг, из-за падающей с потолка грязи.

Старая канализационная насосная? Слишком очевидно. Все знают про эти тоннели, и подступы к ним легко заблокировать. Мой брат всегда думает о путях к отступлению. Он будет искать место с запасными выходами, с вентиляцией, с подходами, которые не на виду.

Он прячет её не как пленницу, закованную в цепи. Он прячет её как ценность. Как оружейника. А значит, ей нужна мастерская. Пространство, доступ к ресурсам, электричеству, относительная тишина для работы. Не просто дыра в стене.

Мысли текли быстрее, складываясь в чёткую картину. Он не просто так пошёл на такой риск, вломившись в самое сердце Совета. Он увидел в ней то же, что и я в своём кабинете, когда она говорила о магии. Не угрозу, а оружие. Уникальное, решающее.

А значит, он уже предоставил ей всё необходимое. Прямо сейчас, где-то в самом сердце его территории, под самой нашей пятой, в какой-то забытой богом и мной норе, он строит свою армию. Вооружает её тем, против чего у нас пока нет защиты.

Он думает, что на шаг впереди. Что его безумие непредсказуемо. Но он забыл, кто учил его всем этим хитростям. Кто показывал, как прятать концы в воду, как использовать слепые зоны. Он играет в мою игру. И я ещё помню её правила лучше него.