Текст книги "Мой любимый хаос. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Татьяна Сотскова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

– Это… чёрт возьми… грандиозно, – сказал Гаррет, медленно проводя языком по губам. И на его обычно угрюмом лице расплылась широкая, хищная улыбка, обнажившая жёлтые зубы. – Я уже представляю их рожи.

Джеймс снова повернулся ко мне. Его безумные глаза сияли таким восхищением, что у меня перехватило дыхание.

– Ты не перестаёшь меня удивлять, – произнёс он, и каждый звук был наполнен каким-то почти религиозным трепетом. – Абсолютное, чистое, беспримесное безумие. И оно… идеально.

– Захватить – это одно, – сказала я, заставляя свой голос звучать твёрдо и возвращая всех с небес на землю. – Но сделать это нужно тихо и быстро. Как хирургический разрез. Без лишнего шума, пока они не подняли тревогу на весь Лилилград.

Я снова взяла в руки свой жезл-дезинтегратор, ощущая его знакомый вес.

– Именно для этого и нужно моё оружие. Мы не будем пробиваться с боем, оставляя за собой горы трупов. Мы обезвредим их защиту и экипаж до того, как они вообще поймут, что происходит. Один точный удар – и их магические щиты гаснут. Ещё несколько – и охрана не может использовать своё зачарованное оружие.

Я быстро набросала в воздухе схему, описывая, как небольшая, хорошо вооружённая группа может проникнуть на борт во время планового технического осмотра в доках или даже в ангаре, используя суматоху и уязвимость корабля на земле.

– Обезоружить магию, нейтрализовать охрану, взять под контроль экипаж, – Джеймс уже видел это в своей голове, его взгляд был устремлён внутрь, на проигрывающийся план. Его пальцы нервно барабанили по столу, выстукивая агрессивный, наступательный ритм. – Быстро, чисто, эффективно. Как ночной кошмар, который они не успеют осознать.

– А потом мы ведём его куда? – спросила Лира, её взгляд уже был прикован к воображаемым картам в её голове, изучая воздушные пути, зоны патрулирования. – Спустить сюда, в Поднебесье? Они устроят здесь такую зачистку, что камня на камне не останется.

– Это уже моя забота, – парировал Джеймс, и в его голосе снова зазвучала та самая уверенность хозяина подполья. Он отвёл взгляд от нас и уставился куда-то в стену, но я знала – он видит не её, а какое-то потаённое, хорошо охраняемое место. – Я всё организую. У меня есть… подходящее укрытие. Не здесь, не в самой яме. Место, где можно спрятать даже такую птицу. На время.

Комната, которая секунду назад замерла в ошеломлённой тишине, внезапно взорвалась громким, хаотичным гулом голосов. Каждый из людей Джеймса, отбросив первоначальный шок, теперь наперебой предлагал свою идею, делился знанием, выплескивал свой навык. Энтузиазм был осязаемым, он витал в воздухе, густой и заряженный, как перед грозой.

Джеймс парировал этот шквал, его голос, резкий и властный, резал общий гул, как стальной клинок.

– Гаррет, твои глаза и уши. Мне нужно полное расписание их доков, графики осмотров, уязвимости в охране, все слабые места. Лира, – он повернулся к женщине, – подбери группу. Не самых сильных, а самых тихих и быстрых. Крыс, которые могут пролезть в любую щель.

Затем он снова повернулся ко мне. Его взгляд был тяжёлым и требовательным, но теперь в нём не было и тени сомнения.

– А тебе, оружейник, – сказал Джеймс, и в его голосе звучала не просьба, а констатация факта, – нужно подготовить арсенал. Столько, сколько сможешь произвести за оставшееся время. И, – он сделал небольшую паузу, – я надеюсь, у тебя уже зреют в голове идеи по модификации самого дирижабля?

Я кивнула, чувствуя, как мой ум, уже опьянённый этой безумной идеей, лихорадочно рисует схемы и чертежи.

– Увеличить грузоподъёмность для установки орудий, – начала я, перечисляя пункты как по списку. – Усилить обшивку в ключевых точках – вокруг гондолы, у двигателей. И, конечно, встроить наши эмиттеры антимагии прямо в корпус. Чтобы он сам был оружием.

Мужчина смотрел на меня, не отрываясь. И в его взгляде было нечто новое, чего я раньше не видела. Это было не просто уважение к мастеру, создавшему интересную игрушку. Это было признание партнёра. Соавтора этого грандиозного хаоса. Мы были двумя половинками одного безумия: он – его огнём и волей, я – его разумом и сталью.

– Хорошо, – сказал он просто, без лишних слов. Но в этом коротком слове был заключён весь наш договор, вся наша общая судьба. – Тогда мы начинаем.

Они ушли так же стремительно, как и появились, унося с собой заряд той дикой, животной энергии, что зарядила воздух. Мастерская снова опустела, но теперь тишина в ней была иной. Она не была пустой или гнетущей. Она была наполнена эхом их голосов, отзвуком их смелых идей и – что самое главное – их веры. Веры в меня.

Я осталась одна среди своих чертежей, инструментов и прототипов. Но одиночество, которое так долго было моим верным спутником, на этот раз было другим. Оно было наполненным. Я была не просто изгоем, зарывшимся в работу. Я была шестерёнкой, и не самой маленькой, в сложном механизме, который готовился к прыжку. Я была частью чего-то большего.

Я подошла к столу, где лежал лист бумаги с первыми, ещё робкими набросками дирижабля. Но теперь это был уже не просто технический план. Каждая линия, каждый контур дышали целью. Это была наша декларация войны. Наш вызов, выжженный на пергаменте.

Они назвали меня гением. Джеймс назвал мой план идеальным безумием. И впервые за всю свою жизнь я с абсолютной, огненной ясностью чувствовала, что мое место – не в стерильных, тихих залах Академии, где ценили лишь «правильную» магию. Моё место было здесь, в самом сердце хаоса, где моё «неправильное» видение могло изменить всё.

Я взяла в руки резец. Его холодная рукоятка привычно легла в ладонь. Предстояло невероятно много работы. Нужно было не просто создать оружие, а переосмыслить целый корабль. Превратить сияющий символ власти Верхнего города в наш собственный, грозный, летучий крепость.

И, чёрт возьми, я с нетерпением ждала этого. Мы ударим с небес. И пусть весь этот проклятый город, от сияющих шпилей до самого дна ямы, узнает нашу силу. Узнает и запомнит.

Глава 23
Кларити

Мы стояли на капитанском мостике, и казалось, будто зависли не просто в воздухе, а между мирами. Сквозь утолщенное стекло открывалась картина, от которой каждый раз перехватывало дыхание. Весь город раскинулся под нами, как какое-то безумное, живое существо, испещренное огнями.

Лилилград наверху – холодный, идеальный, сверкающий тысячами ровных огней, будто россыпь бриллиантов на бархате. А там, внизу, в самой бездне, бушевало Поднебесье. Оно клокотало ядовитым алым неоном дешевых таверн, синими всполхами реклам и грязно-желтым светом окон, словно гигантская, незаживающая рана.

Если бы кто-то полгода назад сказал мне, что я буду вот так вот стоять здесь, на капитанском мостике дирижабля, я бы решила, что у этого человека явные проблемы с головой.

Вспоминалось все это – операция по захвату – как какой-то сон, обрывочный и нереальный. Быстро, тихо, почти красиво. Никакой лишней суеты.

Мои штуковинки сработали на ура – магические щиты дока погасли ровно на те пятнадцать секунд, которые были нужны нашей группе. Верхние, конечно, подняли на утро невероятный вой, обыскали все нижние уровни, но искали они в своих трущобах, рыскали по подвалам.

Им даже в голову не могло прийти, что их гордость, их новейший дирижабль «Серебряный Феникс», уже не в доках, а надежно спрятан в тайном ангаре, о котором знали всего двое.

Джеймс вывез меня из Поднебесья той же ночью. С тех пор моей жизнью, моим домом, моей мастерской и моим единственным миром стал этот корабль. И он.

Он был рядом каждый день, каждый час. И что самое удивительное – он не был надзирателем. Не стоял у меня над душой, не требовал отчетов. Он был… соучастником. Партнером.

Я могла ночами чертить свои безумные схемы по переоборудованию систем корабля, а он сидел рядом, слушал мои, порой бредовые, идеи и задавал единственно важный вопрос: «Что нужно для реализации?».

А я, в свою очередь, слушала его. Его истории о том, каким был город раньше, о том, что он потерял, о той глубокой, тихой ярости, что копилась в нем годами. Я впитывала его боль, его такую же, как у меня, безумную мечту – не просто сломать систему, а построить на обломках что-то новое. Что-то лучшее.

Наши сумасшедшие идеи переплелись, срослись, как корни двух деревьев в тесном горшке. Теперь мы грезили об одном и том же призрачном, идеальном мире, который хотели построить вместе.

Он – несгибаемый лидер, само воплощение стальной воли. А я – его оружейник, его стратег, его источник технологий, которые должны были этот мир построить. Мы были двумя половинками одного целого, двумя шестеренками, которые, наконец, нашли друг друга и, сцепившись, запустили гигантский механизм перемен.

Сегодня ночью воздух на высоте был холодным, острым, разреженным. Он пах грозой, что собиралась где-то за горизонтом, дымом далёких фабрик и… свободой. Настоящей. Не вымышленной, не украденной, а той, что я впервые за долгие недеи ощутила полной грудью.

Джеймс стоял рядом, опираясь на свою трость. Он молчал, его профиль был обращён к городу, который он когда-то хотел изменить снизу, а теперь был готов поставить на колени сверху.

– Мы сделали это, – прошептала я, и мой голос, тихий, но чёткий, прозвучал невероятно громко в звенящей тишине, что висела между небом и землёй. – Мы действительно сделали.

Он медленно повернул ко мне голову. Лунный свет, пробивавшийся сквозь стекло кабины, выхватывал из полумрака резкие, неуступчивые черты его лица.

– Мы только начали, – сказал он тихо. – Это всего лишь инструмент. Молоток, прежде чем занести его над головой врага.

Но в его голосе не было пренебрежения или разочарования. В нём звучала та же оглушительная, почти болезненная гордость, что переполняла и меня. Этот дирижабль, этот стальной левиафан, был нашим общим детищем.

Он был рождён из моего технического безумия и выкован его несгибаемой волей. И в эту ночь, паря над спящим городом, мы были не просто союзниками. Мы были королями и творцами. Властелинами ветра.

Мы спустились с мостика в бывший пассажирский салон. Теперь он мало походил на место для отдыха: роскошные ковры были застелены грубыми брезентами, а вместо изящной мебели повсюду стояли ящики с инструментами, деталями и рулонами моих чертежей. Это был наш штаб, наше летающее логово, наш единственный островок в небе.

Джеймс, прихрамывая, прошел к небольшой складской кладовке и через мгновение вернулся с пыльной бутылкой в руке.

– Нашёл в капитанском запасе, – сказал он, и в его голосе прозвучала редкая нота почти что озорства. – Думаю, мы это заслужили. Как минимум'.

Мы устроились на единственном уцелевшем кожаном диване, попивая терпкий, выдержанный напиток из простых металлических кружек, которые я использовала для машинного масла.

Вино было прекрасным, сложным, с нотами дуба и чего-то ещё, что я не могла распознать. Но его вкус мерк перед другим – вкусом победы, острым и сладким, что разливался по всему моему существу.

Джеймс сидел рядом, повернувшись ко мне, и смотрел так пристально, так неотрывно, что у меня по коже побежали мурашки. Это был не взгляд стратега или работодателя. Это был взгляд человека, который пытается разгадать самую сложную и увлекательную загадку в своей жизни.

– Знаешь, что я в тебе ценю больше всего? – его голос был низким, почти шёпотом, но каждое слово отпечатывалось в тишине салона.

Я лишь покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Горло внезапно сжалось, а сердце застучало где-то в висках. Под его взглядом я чувствовала себя одновременно и могущественной, и беззащитной.

– Твой хаос, – сказал он, и слово прозвучало не как оскорбление, а как высшая форма признания. – Он… не испорченный. Не злой, не разрушающий всё просто так. Он чистый. Как шторм или извержение вулкана. Это просто сила природы. Ты не ломаешь их правила из злости или желания навредить. Ты просто… создаёшь свои. И они… – он сделал крошечную паузу, – прекрасны.

В этих словах не было лести. Была лишь констатация факта, произнесённая с той же уверенностью, с какой он отдавал приказы. И в этот момент я поняла, что он видит меня. По-настоящему. Не артефактора, не оружейника, а саму суть того, кто я есть. И он принимал её. Более того – он восхищался ею.

Его слова обожгли меня изнутри, сильнее, чем любой алкоголь. Они проникли глубже кожи, глубже костей, достигли той самой спрятанной части души, которую я всегда стыдилась.

Никто. Никогда. Ни один человек в моей прежней жизни не видел меня такой. Не называл моё безумие, моё «неправильное» видение магии – «прекрасным». Для них это было уродством. Для него – силой природы.

– Я всегда была неудачницей, – вырвалось у меня.

Я не смотрела на него, уставившись на тёмно-рубиновую гладь вина в своей заляпанной кружке.

– Той самой девочкой Доусон, чья магия была… не такой. Слишком приземлённой. Слишком осязаемой. Они хотели, чтобы я творила чудеса в воздухе, а я… я могла лишь вдохнуть их в металл.

– Они были слепы, – отрезал Джеймс, отпив глоток. Его глаза, тёмные и неотрывные, продолжали держать меня в плену. – Они смотрели на шестерёнки и видели хлам. Они не понимали, что держат в руках не кусок железа, а ключ. Ключ к миру, где их правила ничего не будут значить.

Разговор плавно перетёк, как река, меняя русло. Мы говорили о будущем. Не о том, что хотим разрушить, а о том, что можем построить после. Здесь, в этом суровом, жестоком мире, который стал нашим.

Мы говорили о городе, где магия и машины будут служить не горстке избранных, а всем. Где Поднебесье не будет ямой, а станет фундаментом. В его голосе звучала не просто месть, а видение. И я, к своему удивлению, разделяла её.

И тогда он замолчал. Резко, будто споткнувшись о невидимый порог. Его взгляд уплыл куда-то в сторону, сквозь стену дирижабля, в прошлое. Вся энергия, всё напряжение, что витало здесь сейчас, исчезло, сменившись тяжёлой, усталой печалью. Он вдруг показался не королём хаоса, а просто израненным человеком с грузом, слишком тяжёлым для одного.

– Он мог бы быть здесь, – прошептал мужчина, и его голос был поломанным, лишённым всей своей привычной мощи. – С нами. Видеть это.

Мне не нужно было спрашивать, о ком он. Я знала. Между нами витал призрак его брата. Дариса. Не того заклятого врага, что стоял во главе Совета, а того мальчишки, с которым он когда-то делил последнюю краюху хлеба и строил несбыточные мечты.

– Мы строили всё это вместе, – голос Джеймса был низким, подёрнутым дымкой давней, незаживающей боли, которая, казалось, пропитала его до костей. – Каждый тайный ход, каждый закон в нашем подпольном кодексе, каждую уловку, чтобы выжить и стать сильнее. Мы мечтали не просто вырваться. Мы мечтали поднять весь этот проклятый город из грязи. Вместе'.

И он начал рассказывать. Не о Дарисе-советнике, предателе, а о Дарисе-брате. О мальчишке с таким же голодным блеском в глазах, который делил с ним последнюю заплесневелую краюху хлеба, прикрывая его спиной в уличных потасовках. О том, как они вместе смеялись до слёз над каким-то глупым розыгрышем, их безумный хохот эхом разносился по железным трущобам. Он оживлял призрак того человека, который был ему не просто партнёром, а частью самого себя.

– Он хотел лучшего для своего ребёнка. Я понимаю это… – прошептал Джеймс, и его пальцы с такой силой сжали металлическую кружку, что тонкий металл подал жалобный, скрипящий хруст. – Чёрт возьми, я понимаю! Но он мог просто сказать мне. Мы бы что-то придумали. Мы всегда всё придумывали. Вместе.

В его словах не было той ядовитой злобы, что я видела в нём раньше, когда речь заходила о брате. Сейчас это была горечь. Горькая, всепоглощающая, разъедающая изнутри. Горечь от того, что его бросили. Что его мечту, их общую мечту, предали не враги, а единственный человек, которому он доверял безоговорочно.

Я молча слушала, и странное чувство сжало мне горло. Мне отчаянно хотелось протянуть руку, обнять его, принять в себя часть этой чудовищной тяжести, что он нёс на своих плечах все эти годы. В этот момент он не был Джеймсом Безумным, грозным лидером нижнего города. Он был просто человеком. Раненым, преданным, одиноким.

И самым оглушительным в этой тишине было не то, что он сказал, а то, что он сделал. Он открылся мне. Показал своё самое уязвимое, незащищённое место. И этим простым, безмолвным доверием он привязал меня к себе прочнее, чем любыми клятвами или взаимовыгодными сделками.

У меня просто не нашлось слов. Да и какие вообще могли быть слова, чтобы описать эту странную смесь – щемящую боль за него и тихую, безумную радость от того, что он позволил мне заглянуть так глубоко. Все заученные фразы, все красивые выражения показались мне сейчас фальшивыми и пустыми.

Вместо этого я просто осторожно, очень медленно, будто подбиралась к дикому зверю, который мог в любой момент шарахнуться или укусить, положила свою ладонь поверх его руки.

Его пальцы все еще были сжаты в тугой, дрожащий от напряжения кулак. Кожа на его руке была обжигающе горячей, шершавой от старых шрамов и затвердевших мозолей – настоящая летопись всей его жизни, прожитой в бесконечных схватках и лишениях.

Он вздрогнул всем телом, точно от внезапного разряда тока, и его плечи напряглись. Я замерла, ожидая, что он сейчас резко отдернет руку, оттолкнет меня, снова захлопнется в своей скорлупе.

Но он не сделал этого. Он остался неподвижен. Только его взгляд, полный какой-то бури – боли, гнева и бесконечного одиночества, – медленно поднялся и встретился с моим. И сквозь эту бурю, сквозь всю эту тьму, я вдруг увидела нечто другое. Что-то теплое, живое, жадное до тепла и вопрошающее.

– Ты не один, – прошептала я. Мои слова прозвучали так тихо, что их было почти не слышно, просто шелест на выдохе. Но в звенящей тишине салона они прозвучали громче любого крика. Эти два простых слова для меня сейчас значили куда больше, чем все клятвы верности и все договоры на свете. – Теперь нет.

И в тот самый миг та невидимая стена, что всегда стояла между нами – и в пространстве, и внутри нас, – просто рухнула. Растворилась без следа. Мы сидели так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло всем телом, слышала каждое его прерывистое дыхание, видела, как лунный свет ложится в морщинки у его глаз и скользит по жестким линиям скул.

Он медленно, будто с огромным усилием, разжал кулак под моей ладонью. Его пальцы дрогнули, выпрямляясь. Потом он поднял другую руку и прикоснулся ко мне. Медленно, почти нерешительно, кончиками пальцев, как будто боялся, что я кажущаяся, что рассыплюсь в прах от одного его прикосновения.

Его пальцы, грубые и сильные, привыкшие сжимать рукоять оружия, с неожиданной, почти пугающей нежностью провели по моей щеке, от виска к подбородку, сметая непослушную прядь волос.

И время остановилось. Просто взяло и замерло. Весь огромный, сложный и жестокий мир сжался до нескольких простых точек: тепло его ладони под моей, легкое шершавое прикосновение его пальцев на моей коже. Ничего больше не существовало.

Только мы двое, этот стальной кокон, затерявшийся в ночи, и эта звенящая, густая тишина, которая была наполнена до краев всем, что мы боялись произнести вслух, и всем, что мы чувствовали.

– Кларити… – мое имя слетело с его гут, и это было не просто обращение.

Оно прозвучало тяжело, налитое каким-то особым смыслом, будто древнее заклинание, которое нельзя произносить бездумно. В его голосе слышалась и молитва человека, дошедшего до края, и какое-то суровое предупреждение самому себе. Последний рубеж. Та самая черта, за которой уже не будет пути назад, где все станет иным – проще или сложнее, но уже навсегда иначе.

Я видела борьбу в его глазах. Настоящую, яростную внутреннюю битву, которую он вел сам с собой. Желание – жгучее, стремительное, почти безрассудное – сражалось с древним, въевшимся в самую кость страхом.

Со страхом снова открыться, стать уязвимым, доверить кому-то самый израненный кусок своей души и снова получить нож в спину. Я видела, как этот страх сжимал его изнутри, заставляя мышцы напрягаться, а взгляд становиться острым и отстраненным.

Но я ведь тоже устала. Устала до самой глубины души от этой вечной борьбы в полном одиночестве. От постоянного страха, что каждое утро можешь проснуться в чужом и враждебном мире. От необходимости всегда быть настороже, всегда носить маску, никогда не расслабляться.

В нем я нашла не просто сильного защитника или выгодного партнера. Я нашла родственную душу. Таким же безумцем, каким была сама. Человеком, который видел в хаосе и разрушении не угрозу, а безграничный потенциал. Который не пытался переделать меня, «починить», а с самого первого дня смотрел на мой «неправильный» склад ума с нескрываемым восхищением.

И в тот миг я поняла – если он не сделает этот шаг, то его сделаю я. Мое движение не было порывистым или неуверенным. Оно было спокойным и решительным. Твердым.

Я сама сократила это последнее, ничтожное расстояние, не оставляя ему ни шанса на отступление или сомнения. Я клала свою судьбу на этот алтарь, как когда-то в том кровавом кабинете положила свою жизнь в его руки. Доверие было полным и безоговорочным.

Наши губы встретились. И это было совсем не так, как в романтических историях, которые я тайком читала в детстве.

Сначала – неуверенно, почти робко, вопросительно. Казалось, два одиноких и сильно раненных мира осторожно соприкоснулись, проверяя, не причинят ли они друг другу еще больше боли. Это длилось всего одно короткое мгновение, один вздох.

А потом…

Потом в этот поцелуй ворвалось абсолютно все. Вся накопленная за годы боль изгнания, которую мы оба носили в себе. Все гнетущее одиночество, тащившееся за нами по пятам, как каторжные цепи. Вся ярость на миры, что так жестоко отвергли нас. И вместе с этим – вся хрупкая, безумная, почти немыслимая надежда на то, что, возможно, на самом дне ада два потерянных изгоя все-таки смогут выковать для себя новый, свой собственный мир.

Это был не поцелуй нежности. Это был поцелуй-битва, поцелуй-спасение, поцелуй-обет. И в нем было куда больше правды, чем во всех словах, что мы до этого сказали друг другу.

Это был не нежный, робкий поцелуй из романтических баллад. Это был шторм, обрушившийся на нас обоих. Землетрясение, что сметало в прах все стены, все защиты, все условности, которые мы так тщательно выстраивали вокруг своих сердец. Мир перевернулся, и единственной точкой опоры стал он.

Его руки обвили меня, сильные и требовательные, прижимая так сильно, что рёбрам было больно, и в то же время так нужно, что каждый мускул в моём теле кричал от облегчения.

Не было больше дистанции, не было нерешительности. Мои пальцы впились в его плечи, в грубую ткань рубашки, цепляясь за него, как утопающий за соломинку, с одним немым посланием: не отпускай. Никогда.

Мы не говорили больше ни слова. Какие могли быть слова? Все они оказались бы бледными, беспомощными звуками перед лицом того, что происходило между нами. Всё было сказано в этом прикосновении, в этом взаимном, жаждущем притяжении, в тишине, что кричала громче любого признания.

Одежда оказалась лишней, какой-то чужеродной преградой, которую мы торопливо сбросили на пол каюты.

В тесном пространстве нашей комнаты на дирижабле, в этой странной, но невероятно приятной атмосфере полного доверия, мы наконец-то забыли обо всем. Обо всех угрозах, о прошлом, о тех мирах, что остались где-то далеко внизу.

Наше общее, яростное безумие, что сначала связало нас как союзников, теперь переплавилось во что-то совсем иное. Что-то теплое, личное и бесконечно хрупкое.

Оно превратилось в тихий, срывающийся шепот моего имени, который он произносил, губами касаясь моего уха, будто это было самое главное заклинание в его жизни. В дрожь, что пробегала по коже от каждого нежного, почти робкого прикосновения его шершавых пальцев – прикосновения, которое словно спрашивало: «Можно? Я не сделаю тебе больно?».

Оно стало нашими голосами, сплетающимися в темноте. В срывающиеся, хриплые стоны, которые было не сдержать. Они рвались наружу – глухие, низкие у него и тихие, прерывистые у меня.

И в них не было ни стыда, ни игры. Это были самые честные звуки, которые я когда-либо слышала от другого человека. Они говорили обо всем – о боли, о страхе, о безумном облегчении и о той дикой, всепоглощающей радости, что мы нашли друг друга.

Каждый стон, каждый вздох был посвящен не ему или мне в отдельности, а нам обоим. Этому новому, невероятному целому, что мы внезапно создали из двух одиноких половинок.

И когда в финале, уже на излете, я вцепилась пальцами в его спину, чувствуя, как напрягаются каждые мускулы его тела, а его собственное дыхание стало горячим и прерывистым у моей шеи, я поняла – это не конец. Это только начало. Начало чего-то настоящего.

Той ночью, в каюте капитана, где пахло кожей, маслом и нами, под мерный, убаюкивающий гул двигателей, плывущих в никуда, мы нашли в друг друге не только союзников по войне или сообщников в безумии. Мы нашли пристанище. Убежище от всего мира, который хотел нас сломать.

В его объятиях не было места старому страху или грызущим сомнениям. Была только грубая, животная реальность – тепло кожи, стук сердца, прерывистое дыхание. И странное, невозможное спокойствие, как в глазу бури. Здесь, в эпицентре хаоса, который мы сами и создали, наконец наступил мир.

Когда первые бледные лучи солнца тронули край горизонта, окрашивая небо в пепельно-розовые тона, я лежала, прислушиваясь к стуку его сердца под своим ухом. Оно билось. Хаотично, бешено, сбиваясь с ритма, как и моё. Но оно билось рядом.

И в этом диссонансе был свой, новый, безумный порядок. Мы были двумя сломанными механизмами, которые, собранные вместе, наконец-то начали тикать в унисон.

Джеймс спал.

Его дыхание было ровным и глубоким, а лицо, наконец, расслабилось, потеряв свою привычную, высеченную из камня маску суровости и вечной настороженности.

В мягком свете утра, пробивавшемся через иллюминатор, он казался моложе. Почти беззащитным. Я видела следы усталости под глазами и ту самую уязвимость, которую он так яростно скрывал ото всех. И позволил увидеть только мне.

Я смотрела на него, и осознание накатывало тяжёлой, тёплой волной. Всё изменилось. Безнадёжно и безвозвратно. Между нами больше не было просто сделки, взаимовыгодного союза оружейника и лидера подполья. Мы перешли некую незримую грань, за которой не было пути назад. И, глядя на его спящее лицо, я понимала, что не хочу его. Возвращаться было некуда.

Он открыл глаза. Не резко, а медленно, будто выныривая из глубоких вод. Его взгляд был ясным, спокойным, без намёка на смятение или сожаление. Он не удивился, не отшатнулся, не задал ни одного вопроса. Он просто смотрел на меня. И в этой тишине было всё: признание, принятие и молчаливое, полное понимание того, что произошло.

Он не сказал «люблю». И я не сказала. В нашем мире, висящем на волоске от войны, где каждый день мог стать последним, такие слова казались слишком хрупкими, почти кощунственными. Они были из другого мира, из моей прошлой жизни, где чувства можно было расточать направо и налево.

Но потом его рука, тёплая и твёрдая, нашла мою под грубым одеялом. Его пальцы переплелись с моими – не сжимая, а просто держа. И в этом простом, безмолвном жесте было больше правды и обещаний, чем в тысяче клятв. Слова были не нужны. Мы были вместе. Две половинки одного хаоса, две одинокие души, нашедшие друг в друге опору. И этого было достаточно. Более чем достаточно, чтобы встретить грядущую бурю.