Текст книги "Мой любимый хаос. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Татьяна Сотскова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Это был не тот удушливый, отчаянный запах улицы – смесь пота, испорченной еды и безнадеги. Это был… нормальный, рабочий запах. Сложный, но честный. Почти как в моей лаборатории в Академии, где пахло озоном от магических кристаллов и старыми фолиантами. Почти как дома. Того, прежнего, который я, кажется, потеряла навсегда.

Внутри… это была не мастерская. Это было логово какого-то одержимого механика. Повсюду груды шестеренок, какие-то сломанные приборы, непонятные агрегаты, которые, казалось, вот-вот развалятся. Но, как это ни странно, в этом хаосе был свой порядок. Все было знакомо до боли.

Ринат махнул рукой в сторону узкой, темной лестницы.

– Наверху твоя комната. Иди, обустраивайся. Завтра с утра начнем, – сказал он и отвернулся, копаясь в одной из кучек хлама.

Я поднялась по скрипучим ступенькам. Комната… Ну, комнатой это можно было назвать с большой натяжкой. Крошечное помещение с одним пыльным окошком, сломанная кровать, шаткая тумбочка и стол, на котором, кажется, когда-то что-то ремонтировали. Но она была моей. По крайней мере, на время.

Я плюхнулась на край кровати, и пружины жалобно заскрипели. И тут меня затрясло. Так, мелкой дрожью. Видимо, адреналин, который все это время гнал меня вперед, наконец-то сдался. Осталась только леденящая, всепоглощающая усталость.

Но я была в безопасности. На одну ночь. И у меня была работа. Час назад я не могла и мечтать о таком.

Я закрыла глаза и снова увидела ту маленькую искорку на своих пальцах. Здесь, на самом дне этого странного мира, мой дар все еще был со мной. И в этой мысли таилась крошечная, но очень твердая надежда.

Глава 5
Джеймс

Сижу в полной темноте, если не считать тусклый полоски света из-под двери, и машинально кручу в руке почти пустой стакан. То, что в нем плещется, мой язык не поворачивается назвать виски. Это какая-то жжёное, вонючее пойло, которую нам, обитателям «дна», спускают за гроши втридорога.

От одной пары глотков в горле дерет, как наждаком, а в голове наползает тяжелый, грязный туман. Но сегодня именно такого мне и хочется – чего-то грубого и честного в своей горечи.

Я жду. Вот уже который час. Не зажигаю свет, не двигаюсь, просто сижу в своем потрепанном кресле и вглядываюсь в полоску под дверью, жду, когда на ней мелькнет тень и щелкнет замок. И он войдет. Мой брат. Дарис.

А тем временем в ушах до сих пор стоят эти чёртовы слухи. Они тут ползут по Поднебесью быстрее, чем сырость по стенам, быстрее, чем ржавчина по старому железу.

«Дарис продался», «Дарис водит дружбу с верхними», «Видели, как ему бумажку с печатью вручали».

Я всегда отмахивался, гнал таких болтунов прочь, мог и кулаком пригрозить. Брат. Он бы не стал. Не мог. Мы же кровь от крови. А сегодня… сегодня его собственными глазами видели выходящим из сияющего белого здания Совета.

СОВЕТ.

Это слово горит у меня внутри, как раскаленный уголь, сильнее, чем вся эта дрянь в моем стакане. Там, где сидят те, кто в своих накрахмаленных воротничках, кто смотрит на нас, как на назойливых тараканов, которых нельзя вывести, но можно травить.

Я с силой залпом допил оставшуюся жидкость. Горечь обжигает горло, и она до боли, до тошноты похожа на ту, что уже который час сидит у меня глубоко в душе, холодным и твердым комком.

Рядом прислонена к креслу моя старая, потёртая трость. Она не просто опора для больной ноги – она напоминание. Напоминание о всех тех битвах, стычках и потасовках, что мы прошли с ним плечом к плечу, спиной к спине. Он всегда был у меня за спиной. На него я мог положиться больше, чем на собственные две руки. А теперь… теперь, похоже, эта самая спина ему мешала. И он готов был воткнуть в нее нож.

Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине. Сердце ёкнуло и замерло. Вошёл. Наконец-то.

Он влетает внутрь, не замечая меня в темноте. И… напевает. Какой-то идиотский, легкомысленный мотивчик. У него на губах улыбка, черт побери. Он только что вернулся из логова тех, кто нас ненавидит, и у него хватает духу напевать.

Сразу идёт к шкафу, хватает большую походную сумку. Движения быстрые, чёткие. Видно, что он не впервые это продумывает. Не спонтанный побег, а продуманное дезертирство.

Я сижу и молча смотрю, как он начинает сгребать в эту чёртову сумку нашу общую жизнь. Самострелы. Пальто. Дымовушки. Ножи. Достаёт свою дурацкую тёплую шапку, которую я ему ещё три зимы назад подарил, и запихивает её куда-то на дно.

Каждая вещь, которую он бросает внутрь, – это как плевок в наше прошлое. В наши клятвы. Он не просто уходит по делам. Он сбегает. Окончательно.

И внутри меня начинает закипать та самая, знакомая до боли, тихая и холодная ярость. Та самая, после которой обычно начинается настоящий хаос.

Он оборачивается ко мне, и я вижу, как на его лице всё еще застыла эта дурацкая, беззаботная ухмылка – та самая, что всегда всех доставала. И замирает.

Буквально на глазах, как маска из грязи под проливным дождем, улыбка сползает с его лица, оставляя после себя лишь напряженные мышцы и пустоту в глазах.

И мы просто смотрим друг на друга. Секунда, другая. В тишине комнаты кажется, что проходит целый час. Говорить ничего не нужно. Все и так ясно, как грязное стекло после ливня. Он знает, что я знаю. Я вижу в его взгляде, что он это понимает. Все карты раскрыты, и рука твоего брата оказалась крапленой.

Медленно, не спеша, я достаю из смятой пачки последнюю сигарету. Сухие табачные крошки сыплются на колени. Щёлкаю зажигалкой. Пламя на мгновение выхватывает из мрака, наверное, мое перекошенное гримасой лицо, тени под глазами и напряженную линию губ.

Он, не отрывая от меня тяжелого, испытующего взгляда, делает то же самое. Достает свою, закуривает. Его руки не дрожат. Это злит меня больше всего.

Два облака едкого дыма поднимаются в спертом воздухе и медленно, нехотя смешиваются между нами, образуя призрачную, серую пелену. Прямо как дымовая завеса перед решающей атакой. Только атаковать уже не на кого. Война, которую я даже не знал, что веду, уже проиграна. Еще до первого выстрела.

Мы молчим. Тишина в комнате давит на уши, гудит в них, как перегруженный генератор, готовый взорваться. Этот гул оглушает громче всех этих вечно скрежещущих и шипящих машин за стенами.

Я откладываю сигарету, так и не докурив, и с силой затушив её о шершавую подошву своего ботинка. Делаю последний, большой глоток из стакана. Эта жгучая, отвратительная жидкость кажется теперь еще противнее, обжигает не только горло, но и всю внутренность. Как будто я глотаю саму суть этой ситуации – всю эту горечь, предательство и ложь. И меня от неё мутит, по-настоящему, физически тошнит.

Рука сама потянулась к поясу, будто жившая своей собственной жизнью. Пальцы нащупали холодную, привычную, почти родную рукоять самострела. Тяжесть оружия в ладони была успокаивающей, единственной твердой вещью в этом рушащемся мире.

Я не стал целиться. Не направил ствол на него. Просто положил самострел на стол между нами, с глухим стуком. Как неоспоримый факт. Как последний, решающий аргумент в нашем немом, но таком яростном споре.

– Ты собираешься меня убить, Джеймс? – его голос был на удивление ровным, почти плоским.

Но я-то знал его вдоль и поперёк. Мы вместе прошли огонь и воду. Я слышал, как он напрягся, эту едва уловимую хрипотцу в глубине тона, которую не заметил бы никто другой.

Я посмотрел на оружие, лежащее на столе, как разграничительная черта, потом перевел взгляд на него. На того, кто был моим братом. В горле стоял ком.

– Пока не знаю, – выдохнул я честно, без утайки. Измена, как медленный яд, уже текла в крови, отравляя всё, к чему прикасалась, но она еще не добралась до самого сердца. До той последней черты, за которой нет пути назад.

– Зачем, Дарис? – это был не крик. Слишком много сил ушло только на то, чтобы просто сидеть и не свалиться. Это был стон. Выдох отчаяния. Вопрос, на который я, пожалуй, боялся услышать ответ больше, чем увидеть направленный на себя ствол.

Он отвел взгляд, уставившись в темный угол комнаты, и в его глазах, которые я ловил, я не увидел ни капли раскаяния, ни тени сомнения. Только тупую, слепую, упрямую решимость. Как у быка, который несется к обрыву.

– Так надо.

– Надо? – я прошипел, и мой голос на миг сорвался, выдав всю копившуюся боль. – Им? Им там, наверху, надо, чтобы мы, внизу, перегрызли друг другу глотки? Чтобы брат пошел на брата? Это и есть их великое «надо»?

– У меня наверху скоро появится… аргумент, – говорит он, и его взгляд куда-то уходит внутрь, становится каким-то… отрешенным, даже мягким. Не таким, каким я его знал все эти годы. – Маленький. Но самый весомый на свете. Мой ребенок.

В воздухе будто раздается щелчок. Негромкий, но окончательный. Как будто последняя шестеренка в каком-то чудовищном механизме встала на свое место. Всё вдруг обретает чудовищную, но кристально ясную логику. Все его странные поступки, вся эта секретность, это предательство – всё это было не ради богатства или власти. Это было ради них.

И я вспоминаю.

Ту ночь. Мы, два тощих, голодных пацана, сидим у догорающих обломков сбитого дирижабля, деля краюху черствого хлеба. И даём дурацкую, детскую клятву, скрепленную сажей и слезами. Клянёмся, что никогда, слышишь, никогда не станем как она. Как наша мамаша, которая свалила с первым встречным верхним, бросив нас на произвол судьбы, как ненужный хлам.

«Не бросим своих. Не предадим. Никогда».

Эти слова тогда казались нам священными.

Ирония… Она такая едкая и горькая, что аж передёргивает всего. Он сейчас предаёт меня. Предаёт всех нас, нашу общую цель, нашу кровь. Ради того, чтобы не предать своего ещё не рожденного ребёнка. Чтобы дать ему шанс. То, чего нас с ним когда-то лишили. Тот самый шанс, за который мы всегда готовы были перегрызть глотку.

Я медленно киваю. Просто киваю, чувствуя, как каменеют мышцы шеи. Чёрт побери, я ведь понимаю его. Понимаю до самых костей, до осколков в душе. И от этого понимания, от этой проклятой способности поставить себя на его место, внутри становится еще более пусто, еще холоднее и невыносимее.

Мы оба всегда мечтали выбраться отсюда, из этой ямы, наверх. Но я-то, дурак, наивный идеалист, хотел поднять туда весь наш проклятый, вонючий, но родной город. Вытащить его, как птицу из смолы, чтобы все мы могли дышать чистым воздухом.

А он… он оказался умнее и подлее. Он хочет просто унести оттуда ноги. Самого себя, свою женщину и своего ребенка. Спасти троих, предав тысячи. И разве я могу его за это винить? По-настоящему, по-человечески винить?

– Как давно? – спрашиваю я.

Вопрос один, короткий, а смыслов в нём – целый вагон. И про женщину, и про ребёнка, и про все эти тайные встречи с врагами, что длились, наверное, не один месяц.

– Почему не сказал? – добавляю, и в собственном голосе слышится не яростная злость, а какая-то усталая, до костей пропитавшаяся досада. Та, что остается, когда все крики уже давно исчезли.

Он усмехается. Сухо, коротко, без единой нотки веселья. Звук больше похож на треск ломающейся ветки.

– Тебя не зря в округе Безумным зовут, брат. Ты – ходячий хаос, гремучая смесь. Кто знает, что бы ты натворил, узнай всё раньше времени? Поджег бы здание Совета? Объявил бы им войну при всех? Поставил бы под удар её… и ребёнка?

Его слова впиваются в меня острее и больнее, чем любой нож. Он… боялся меня. Не врагов в сияющих доспехах, не стражников с их дубинками, а меня. Своего же брата.

Предпочёл тайком сноситься с теми, кто нас всю жизнь топтал, унижал, считал отбросами, лишь бы не рисковать, не злить это «ходячее безумие», что живет во мне. Чтобы не будить зверя.

– Я хотел уйти тихо, – говорит он, и в его ровном до сих пор голосе наконец пробивается что-то вроде усталого сожаления. – Без шума. Без драм. Просто исчезнуть. Не получилось.

– Да, – тихо соглашаюсь я, глядя куда-то мимо него, в потрескавшуюся штукатурку на стене. – Не получилось.

И тишина снова накрывает нас с головой. Густая, как вечный смог над Поднебесьем, и беспросветная, как сама эта яма, в которой мы оба, по своей или не своей воле, остаемся. Двое братьев, разделенных не просто столом, а целой пропастью, которую уже ничем не заполнить.

Смотрю на самострел. Потом на него. Вижу не этого уверенного предателя, а того вечно голодного пацана, с которым мы воровали еду и грелись у дымящихся труб. Того, с кем мы по кирпичику, по трупу, выгрызали у этого ада кусок власти, чтобы хоть как-то навести здесь порядок.

Убить его? Нет. Слишком легко. Слишком по-человечески. Это был бы подарок для нас обоих – быстрое забвение вместо этой гнили, что теперь будет разъедать всё изнутри.

Я убираю самострел за пояс. Лезвие, воткнутое в спину, нельзя вытащить, просто ткнув его обратно. Рана уже здесь. Она будет ныть. Всегда.

Поднимаюсь с кресла. Проклятая нога отзывается тупой болью, и я снова хватаюсь за трость. Опираюсь на неё. Тяжёлая, деревянная. Надёжная. Как когда-то можно было опереться на него.

Прохожу мимо. Не смотрю в глаза. Слова? Какие могут быть слова, когда рухнуло всё, ради чего ты вообще терпел эту жизнь?

Выхожу в коридор. Дверь закрывается за мной с тихим, но окончательным щелчком. Как крышка гроба.

Иду по этим до боли знакомым, проржавевшим коридорам, а в груди – пустота, и всё вокруг кажется чужим, будто я впервые здесь. Вот эта стена, которую мы вдвоём латали после того взрыва, подставляя спины под летящие осколки… сейчас она смотрит на меня с немым укором.

Каждый замызганный угол, каждый скол на потолке, каждый след от пули – всё кричит о нём. Только теперь эти воспоминания не согревают, а режут изнутри, как осколки стекла.

Всё, пазл наконец сложился. Картина вышла ясная, чёткая и до безобразия простая. Мы больше не братья. Мы даже не бывшие соратники, разошедшиеся во мнениях. Мы теперь по разные стороны баррикады, которую когда-то строили вместе. Враги. И это слово падает в душу тяжелым, холодным камнем.

Наша следующая встреча… Она будет не здесь, не за этим липким столом и не за стаканом дешёвой жженой водки. Она будет там, на этих самых улицах, которые мы когда-то с боем отвоевывали у хаоса и бандитов. В грязи, в пыли, под аккомпанемент скрежета металла и, почти наверняка, в крови.

И кто-то из нас с той встречи не уйдёт. Это не угроза, не театральное обещание, вырванное из дешёвого романа. Это просто факт. Неизбежный, как то, что сверху, в Лилилграде, иногда идёт дождь, а у нас внизу – вечная, промозглая сырость.

И весь тот яростный хаос, что все эти часы кипел во мне, выл и метался, вдруг разом стих. Сменился… пустотой. Холодной, тяжелой, как свинец, заполнившей каждую щель.

Но в этой пустоте теперь есть странная, леденящая ясность. Чёткая, как мушка на прицеле. Одна-единственная, простая цель.

Я останавливаюсь и смотрю в темноту впереди, в этот бесконечный, уходящий вглубь туннель из ржавого металла и тусклого, мерцающего света. Воздух свистит в щелях, где-то капает вода.

– Хорошо, брат, – тихо шепчу я в эту пустоту, и слова застревают в холодном воздухе. – Будешь играть по новым правилам. Что ж… Поиграем.

Глава 6
Кларити

Сижу на самом краю этой колючей, продавленной кровати, поджав под себя ноги, и слушаю. Внизу, сквозь тонкий пол, доносится возня Рината – он что-то тяжелое перетаскивает, ворчит себе под нос на непослушные ящики. Слышен скрип половиц, прерывистое сопение… И это странным образом успокаивает. Значит, я не одна затерялась в этой гигантской, враждебной дыре. Пока не одна.

Комната…

Ну, если это помещение можно так громко назвать. Каморка под самой крышей, больше похожая на склад забытых вещей, пропахшая насквозь пылью, старым деревом и следами десятков таких же потерянных душ, что ночевали здесь до меня. Но это первое место после того стремительного, оглушительного падения в ад, где я могу просто… сесть. Выдохнуть. Где меня не толкают, не оскорбляют и не требуют пропуск.

Провожу ладонью по одеялу. Оно шершавое, колючее, в застиранных до серости пятнах, но – настоящее. Его тяжесть прижимает меня к полу, к реальности, напоминая, что я все еще здесь. Что я не растворилась в том уличном кошмаре, не превратилась в призрака.

Взгляд медленно блуждает по голым, облупившимся стенам, по единственному кривому столу с допотопной лампой, которая коптит и пахнет паленой проводкой. Ничего моего. Ни одной знакомой вещи. Только я и эти потрепанные шорты с футболкой, которые Ринат с барского плеча выдал – вот и весь мой багаж на новом жизненном этапе.

И ведь что смешно и до слез нелепо… В этой тотальной, оголтелой бедности есть какая-то дикая, извращенная свобода.

Здесь нет никого, кто ждет от меня великих свершений во имя древнего и славного рода Доусон. Нет этих давящих портретов предков на стенах, нет расписания уроков по этикету и магической дипломатии. Здесь есть только я. Та, что выжила. Та, что умеет чинить сломанные механизмы и готова делать это за миску горячей похлебки и право не быть вышвырнутой на улицу.

Глубоко вдыхаю спертый воздух, пытаясь унять мелкую дрожь в непослушных пальцах. Ладно. Первый, самый страшный шаг сделан. Есть крыша над головой, пусть и дырявая. Есть работа для рук, пусть и грязная. Что делать дальше – пока не знаю. Мыслей нет, только усталость, тяжелая, как свинец. Но уже не так страшно, как там, в подворотне. Еще нет.

От нечего делать, а скорее от старой, въевшейся в кости привычки – везде искать хоть что-то полезное, хоть кроху, что может пригодиться, – я решила осмотреть тумбочку. Она стояла в углу, вся в слоях пыли, и выглядела так, будто ее последний раз открывали лет пятьдесят назад.

Открываю дверцу с трудом, она скрипит и почти отваливается, и на меня пахнуло чем-то густым и затхлым, настоящей смесью старой, сырой бумаги, пыли и ленивой, старческой плесени.

Внутри, как и ожидалось, был настоящий хлам. Скомканная, истлевшая тряпка, пара ржавых гвоздей. Но под этим всем лежала стопка пожелтевших, истрёпанных по краям листов. Я аккуратно, чтобы не порвать, вытащила их.

Это была газета. Вернее, ее обрывки. Бумага была настолько хрупкой и сухой, что хрустела под пальцами, словно осенние листья, готовые вот-вот рассыпаться в труху.

Шрифт был грубым, простым, оттиск кривым – видно, печатали на допотопном станке. Чернила в некоторых местах расплылись от сырости, превратив слова в темные кляксы.

Я просто начала читать, чтобы занять голову чем-то, кроме мыслей о своем жалком положении, о голоде и о том, что будет завтра. Первая попавшаяся статья:

«Делегация Совета Лилилграда встретится с представителями Гильдии торговцев».

Ну, политика. Вечная возня за власть и деньги. Скукота смертная. Ничего не меняется.

Мой взгляд лениво скользнул вниз, к углу страницы, где обычно ставят дату. И тут дыхание перехватило, будто меня со всей дури ударили под дых. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось с бешеной скоростью.

Я лихорадочно перевернула страницу, почти рвя хрупкую бумагу, ищу другие даты, подтверждения, хоть что-то, что опровергнет эту чудовищную нестыковку.

Но везде, в каждом номере, на каждой полосе, было одно и то же. Пятисотый год… семисотый… пятисотый седьмой…

Это не могло быть правдой. Этого просто не могло быть. Согласно этим пожелтевшим страницам, я провалилась не просто в другую реальность. Я провалилась в прошлое. Или будущее? Я даже не могла понять, в какую сторону двигалось время. От этого в голове всё перевернулось, и комната поплыла перед глазами.

Сначала я просто не поверила. Это какая-то дурацкая шутка, розыгрыш. Может, Ринат подбросил эту ветошь, чтобы подшутить над новенькой, над «голубкой», которая ничего не знает о здешних порядках.

Но нет… Приглядевшись, я поняла – бумага-то настоящая, старая, пожелтевшая не для вида, а от времени. Края истлели, а чернила выцвели по-настоящему, стали бурыми, как запекшаяся кровь.

И тут в голове что-то щёлкнуло. Словно замок, который долго не поддавался, вдруг открылся. Уроки истории в Академии. Сухие голоса наставников, пыльные фолианты… Пятисотые годы… Это же… Эпоха до Великого Соглашения.

До тех самых законов, которые положили конец гонениям и дали магам нормальные, человеческие права. Мы вскользь изучали этот период, называли его Тёмными веками. Про них почти ничего не известно, все значимые записи были уничтожены или пропали.

– Но это же… Это было ТЫСЯЧУ ЛЕТ НАЗАД!

Слова прозвучали в гробовой тишине комнаты громче, чем любой грохот и лязг с улицы. Они повисли в воздухе – такие тяжёлые, нелепые и чудовищные, что в них невозможно было поверить. Это, как если бы тебе сказали, что солнце – квадратное. Мозг отказывался это принимать.

Я с отвращением швырнула газету прочь, будто она была из раскалённого металла и обжигала пальцы. Лист, легкий как пепел, пролетел по воздуху и бесшумно упал на грязный пол, безмолвный и от этого еще более страшный свидетель непостижимой истины.

Значит, всё было в тысячи, в миллионы раз хуже, чем я могла предположить. Я не просто в другом, чужом городе. Я не просто в изгнании. Я… в другом времени. Я в прошлом. В том самом, о котором мы знали меньше, чем о лунных пейзажах. И отсюда, из этой точки, не было дороги домой. Вообще. Никакой.

Я вскочила с кровати, как ошпаренная, пружиной, и забегала по этой клетушке, будто раненый зверь. Два шага вперёд – упираешься в стену, два назад – натыкаешься на кровать.

Комната, только что казавшаяся убежищем, внезапно сжалась до размеров душегубки, до спичечного коробка, из которого не было выхода.

– Этого не может быть, – бормочу я себе под нос, и голос звучит хрипло и безумно, – просто не может быть! Телепортация, порталы – это одно. Мы их изучали, это сложно, но это физика, это хоть как-то объяснимо! Но временные парадоксы… это же запретный, бредовый уровень! Чистая, никем не доказанная теория, сказка для первокурсников!

В голове тут же, как удар хлыста, всплывает лицо Алена. Эта его масленая, самодовольная ухмылка. И эта чёртова пыль, что он швырнул мне в лицо… Она не просто жгла глаза. Она пахла озоном и статикой, пахла распадающейся материей.

Так… это был не просто яд или дымовая завеса. Это было что-то другое. Нечто, что не просто перенесло меня в пространстве, а разорвало саму ткань реальности, саму ось времени.

Но ЗАЧЕМ? Какой, к чертям, ему был интерес швырять меня, как ненужный хлам, на тысячу лет назад? Чтобы просто избавиться? Существуют же десятки более простых способов убить человека! И почему именно сюда? В этот конкретный год, в эту богом забытую дыру, на самое дно этого общества?

Вопросы крутятся в голове, как сумасшедшие, не смазанные шестерёнки, которые с диким скрежетом вращаются вхолостую, ни за что не желая сцепиться и дать хоть какой-то ответ. Ничего не бьётся. Ничего не имеет ни малейшего, чертового смысла! Это была не просто месть. Это было что-то большее, и от этой мысли становилось еще страшнее.

Я остановилась, тяжело дыша, и упёрлась ладонями в шершавую, холодную поверхность стены. Этот грубый, реальный прикосновение немного протрезвило, вернуло к физическому миру. Факт – вот он. Он грубый, он холодный, он необъяснимый. Но он здесь. Я здесь. И всё. Остальное – не важно.

Я медленно сползла по стене на пол. Комната, эта жалкая каморка, вдруг стала границами всей моей вселенной. Дальше – ничего. Вернее, целый мир, но в котором для меня нет места.

Путешествие во времени… В Академии это была запретная тема. Нам вдалбливали, что это невозможно. Что лишь пара сумасшедших теоретиков за всю историю говорила о таком, и те сошли с ума.

А тысяча лет… Это же не просто шаг. Это пропасть. Цивилизации успели родиться и умереть, пока я летела сюда.

Я совсем одна. Абсолютно. Здесь нет ни одного человека, который знал бы моё имя. Нет стен Академии, куда можно было бы прийти за помощью. Даже звёзды на небе, наверное, другие.

Меня накрывает волна такого ужаса, от которого костенеют пальцы. Это не просто тюрьма из камня и решёток. Это сама реальность стала моей клеткой.

И обратной дороги… нет. Вообще. Эта мысль бьёт под дых, как кулак. В горле встаёт ком, и меня чуть не вырвало прямо на этот грязный пол.

Закрываю глаза. Паника, холодная и липкая, подкатывает плотным комом к самому горлу, давит на виски, застилает глаза влажной пеленой. Нет. Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Плакать нельзя. Слезы – это роскошь для тех, у кого есть тыл и надежда. Для меня же они сейчас – все равно что поднять белый флаг и сдаться на милость этого безумного мира. А я не сдаюсь. Еще нет.

Заставляю себя дышать. Через силу. Медленно. Глубоко. Вдох – раз, два… Выдох – три, четыре… Снова. Как меня учили перед самой сложной работой – перед тем, как взять в руки хрупчайший магический кристалл или нанести на металл руну, где один неверный штрих грозит взрывом. Дыхание – это якорь. Единственное, что я пока могу контролировать.

Начинаю мысленно, по пунктам, как в инвентарной описи, перебирать, что у меня есть. Банально, черт возьми, но факт: я жива. Не ранена, не больна, в относительной физической целости.

Во мне все еще течет магия – моё главное, данное от рождения оружие и инструмент. Пусть сейчас она слаба, как затухающее пламя, но она есть. Я артефактор, чёрт побери!

Я могу вдохнуть силу в обычный металл, создать вещь из ничего и воли. Пусть пока примитивные безделушки. Есть комната. Четыре стены и крыша. Есть работа, пусть и пахнет отчаянием и граничит с рабством, но она дает еду и прикрытие.

Это всё. Весь мой жалкий скарб на новом жизненном этапе. И этого… должно хватить. Хотя бы для того, чтобы продержаться сегодня. Чтобы не сойти с ума прямо сейчас, в эту самую минуту.

Открываю глаза. Взгляд сам падает на тот скомканный, пожелтевший лист на полу. Но теперь я вижу его иначе. Это не просто старый хлам, не свидетель чужой жизни. Это… инструкция. Карта местности. Ключ к пониманию этого душевного склепа, в который я попала.

Раз уж я здесь застряла, против своей воли, значит, надо понять – где именно? Эти самые «Тёмные времена», о которых мы знали лишь по обрывкам легенд и скучным лекциям…

Похоже, мне предстоит в них не просто выжить. Мне предстоит в них пожить. И чтобы выжить по-настоящему, нужно знать их правила лучше, чем кто-либо другой.

Я наклонилась и подняла газету с пола, теперь уже аккуратно, почти с благоговением, разглаживая мятые углы. Это же не хлам. Это моя единственная, зыбкая зацепка, единственный ключ, чтобы понять, в какую именно временную ловушку я угодила. Без нее я – просто слепой котенок в незнакомом подвале.

Снова вчитываюсь в кривые, расплывшиеся строчки, но теперь уже не как в диковинную безделушку, а как в суровый учебник по выживанию. Каждое слово – подсказка.

«Совет Лилилграда»… «Гильдия торговцев»… «Ограничение поставок в Поднебесье».

Пытаюсь в голове, как пазл, сложить обрывки скучных лекций по истории с тем, что вижу здесь, своими глазами. Значит, эта вечная, удушающая война между верхними и нижними – не новость. Она тянется веками. А магию тут и правда, похоже, не просто не жалуют. Ее, судя по всему, искореняли. Выжигали каленым железом.

Моя собственная магия, та самая сила, что всегда была частью меня, как дыхание, вдруг кажется не даром, а опасным, раскаленным клеймом. Горячим тавром на лбу, которое кричит всем вокруг:

«Чужая! Еретичка! Сжечь её!».

Одна неверная ошибка, одна случайная искорка, вырвавшаяся из пальцев от усталости или страха – и всё. Конец.

Но… это ещё и моё единственное, абсолютное преимущество. Тайное, запретное оружие в мире, который, возможно, уже разучился его бояться. Может, даже разучился его видеть. Для них магия – это сказки, суеверия, а для меня – мышечная память.

Вопрос «как вернуться?» такой огромный, безнадёжный и необъятный, что от него просто голова кружится, подкашиваются ноги. Его нельзя решить сейчас. Его нужно отложить. Запереть в самом дальнем углу сознания. И спросить себя по-другому, как задачу на практикуме: не «Как вернуться?», а «Как выжить сегодня?». А завтра будет видно.

«Как выжить?»

Вот он, новый главный вопрос. Не пафосный, не глобальный, а простой и жутко практичный.

Аккуратно складываю газету и засовываю её под тощий матрас. Моя первая, пока ещё очень смутная карта.

Гашу лампу. Комната тонет во тьме, только отблески неона с улицы ползут по потолку. Ложусь и просто смотрю вверх.

Завтра. Завтра начнётся новая жизнь. Не та, о которой я мечтала, а та, которую придётся выгрызать. Буду собирать сведения. О законах, о людях, о том, кто тут рулит и как не наступить на мину.

Я не знаю, как сюда попала. И не представляю, как отсюда убраться. Но я знаю, кто я.

Я – Кларити Доусон. И пусть я сейчас никто в этом мире, я всё равно маг-артефактор.

Пока я дышу – буду драться. Пусть в прошлом. Пусть в одиночку. Я найду своё место в этой чужой истории. Или проложу его сама.