Текст книги "Мой любимый хаос. Книга 2 (СИ)"

Автор книги: Татьяна Сотскова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Лифт наконец ткнулся во что-то с глухим, окончательным стуком. Приехали. Дно. Я все еще вцепилась в холодные, шершавые прутья решетки, белыми костяшками пальцев. Выйти… Выйти туда? Это было похоже на шаг в клетку с голодными, дикими зверями. Каждый инстинкт кричал, что назад дороги нет.

Я была в аду. И у этого ада было очень точное, исчерпывающее название – Поднебесье.

Глава 3
Совет

Зал заседаний Совета Лилилграда был тем местом, где деньги и власть пахли не просто деньгами и властью. Здесь пахло дорогим воском для полировки столешниц из черного дерева, тончайшим ароматом выдержанного коньяка в хрустальных бокалах и едва уловимым, но стойким запахом страха. Он витал в воздухе, смешиваясь с духами сильных мира сего, – призрачный, не признаваемый вслух, но знакомый каждому.

Длинный, отполированный до зеркального блеска стол отражал в себе тяжелые хрустальные подвески люстр, разбивая их свет на сотни холодных бликов. А по стенам, в золоченых рамах, портреты бывших правителей смотрели на нынешних хозяев города с молчаливым, почти осязаемым укором.

Казалось, их нарисованные глаза следят за каждым жестом, осуждая мягкотелость и нерешительность.

И в этой гробовой, напыщенной тишине, как обухом по голове, прозвучал голос советника Агриппины. Женщина с лицом, на котором вечное, маниакальное недовольство жизнью и окружающими высекло несколько лишних, несмотря на все усилия косметологов, морщин, резко вскочила с места.

Ее дорогой, расписной шелковый веер, который секунду назад лениво обмахивал ее разгоряченное лицо, с гневным треском хлопнул по глянцевой столешнице, оставив микроскопическую царапину.

– Я требую их уничтожения! – ее голос, обычно сладкий и тягучий, как патока, сейчас резал воздух, как осколок стекла. – Всех, до последнего! Засыпать эту проклятую яму щебнем и известью и забыть, как страшный сон, что они когда-то ползали у нас под ногами!

Она не уточняла, о ком речь. Все и так понимали. «Нижние». Обитатели Поднебесья. Те, чье существование было неприятным, но до поры терпимым фоном для жизни верхнего города.

Очередное нападение на ее фармацевтическую фабрику «Серебряный Флакон» свело на нет прибыль за целый квартал. Кто-то – наглый, неуловимый и страшный в своей дерзости – пробился сквозь два кольца вооруженной охраны, не просто что-то украл, а методично разгромил цех по производству эликсиров, унес ящики с дорогущими, редчайшими реактивами.

И самое унизительное, самое жгучее – оставил на стене директорского кабинета насмешливый, примитивный рисунок: крысу, вскрывающую бутыль с ядом.

– Мои убытки исчисляются десятками тысяч крон! – Агриппина говорила, и ее пальцы, унизанные массивными перстнями с темными камнями, бессильно сжимались в воздухе, будто вцепившись в глотку невидимого врага.

Но в ее глазах, помимо ярости раненой хищницы, плескалось нечто большее. Там был страх. Животный, иррациональный, плотоядный страх перед теми, кого она считала грязью. Перед теми, кто жил внизу, в темноте и грязи, и осмелился поднять голову, бросив вызов ей лично.

Остальные члены Совета слушали ее тираду с разной степенью участия. Старый Годрик, чьи интересы уже тридцать лет лежали в области металлургии и выплавки стали, скучающе разглядывал замысловатый лепной узор на потолке.

Его коллега, грузный владелец транспортных дирижаблей, вполуха кивал, погруженный в собственные проблемы с зарождающимся профсоюзом пилотов, которые грозили сорвать выгодный контракт с соседним герцогством.

Воздух в зале, пропитанный дорогими духами Агриппины, ароматом старого дерева и дорогого табака, сгущался от мыслей, которые никто не решался озвучить вслух.

Все они знали, что проблема с «нижними» обостряется. Но засыпать «яму»? Уничтожить Поднебесье? Это было все равно что отрубить себе ногу, потому что натерла мозоль. Кто тогда будет работать на их фабриках, чинить их трубы и вывозить их мусор за гроши?

Нет, мысль Агриппины была слишком радикальной, слишком дорогой и слишком опасной. Но семя страха было брошено. И оно уже начало прорастать.

Советник Кассиан, сухопарый мужчина с лицом, на котором вечное недоверие к миру вывело тонкие, словно прочерченные пером, морщины, неспешно поправил пенсне на переносице.

Казалось, даже этот простой жест он совершал с расчетом, без лишних движений. Его длинные, костлявые пальцы, привыкшие листать бесконечные гроссбухи и сводить балансы, плавно сложились перед собой в аккуратный, почти молитвенный замок, легший на отполированную столешницу.

– И кто же тогда будет работать на ваших восстановленных, сияющих фабриках, дорогая Агриппина? – его голос прозвучал ровно, монотонно, как тиканье дорогих настольных часов. В нем не было ни капли эмоций – ни гнева, ни сочувствия, только чистый, холодный расчет. – Наши собственные, уважаемые граждане Лилилграда? И платить им втрое, а то и впятеро больше за ту самую «грязную» работу, на которую они и пальцем не захотят пачкать?

Он сделал намеренную паузу, позволив этому неудобному вопросу повиснуть в напряженном воздухе зала, уже напоенном дорогими духами и теперь еще и потаенной тревогой. Он видел, как у некоторых из его коллег слегка дернулись уголки губ или они потупили взгляд. Все они прекрасно понимали, о чем он.

– Позвольте напомнить вам, уважаемые коллеги, сухие, но весьма красноречивые цифры, – Кассиан продолжил так, словно зачитывал скучный, но жизненно важный отчет бухгалтерии. – Экономия на фонде оплаты труда жителей Поднебесья только за один прошлый квартал не только с лихвой покрыла все их… недавние шалости, как вы изволили выразиться, но и принесла в общую казну, а значит, и в ваши личные карманы, чистую сверхприбыль в размере семнадцати процентов. Семнадцать! – он кивнул в сторону грузного владельца дирижаблей, который наконец оторвался от своих мыслей и насторожился.

Агриппина, сидевшая напротив, попыталась было вставить хоть слово. Ее щеки пылали унизительным румянцем, губы уже сложились для язвительной реплики, но Кассиан, не повышая тона, мягко, но с железной неумолимостью парировал, даже не дав ей раскрыть рот:

– Платить нашим гражданам достойную, как сейчас модно говорить, «белую» зарплату – это значит в мгновение ока поднять себестоимость, а следовательно, и отпускные цены на все ваши чудодейственные микстуры, порошки и эликсиры. И это, – он медленно обвел взглядом всех присутствующих, на секунду задерживаясь на каждом, – неминуемо и очень ощутимо ударит по карману каждого, кто сидит в этой комнате. Прямо или косвенно. Ваши транспортные расходы взлетят. Ваши металлоконструкции, Годрик, подорожают. И так далее.

Его тон был холодным и отрезвляющим, как ушат ледяной воды посреди истерики. Для Кассиана обитатели низа не были ни бунтовщиками, ни людьми со своими страстями. Они были просто строкой в бесконечном балансе. Строкой дешевой, эффективной и, что самое главное, легко заменяемой в бухгалтерских книгах, но не в реальности.

Агриппина, сраженная этой каменной логикой, бессильно опустилась в свое обитое дорогой кожей кресло, с грохотом задвинув его. Ее пыл, ее ярость и ее страх разбились вдребезги о непробиваемую стену цифр и финансовой целесообразности.

Она, отведя взгляд в окно, за которым безмятежно сияли чистые улицы Лилилграда, в сторону той самой «ямы», чье экономическое значение только что было так весомо подтверждено. Ей нечего было возразить. Цифры были против нее.

По столу прокатилось несколько кивков. Не горячих, не одобрительных, а деловых и согласных. Кошельки, как всегда, оказались самым веским аргументом в споре с гуманностью.

Советник Валерий, изящный мужчина, чья главная обязанность заключалась в поддержании безупречного блеска и лоска Лилилграда, скептически, почти болезненно, поднял тонко выщипанную бровь.

Он смотрел на Кассиана так, будто тот только что предложил развести в парадном бальном зале самый настоящий свинарник.

– Прекрасные цифры, Кассиан, не спорю, – начал он, и его голос звенел, как тончайший хрустальный бокал, по которому слегка стукнули. – Но позволь спросить, великий бухгалтер: и где же мы их будем селить, всех этих… трудолюбивых работяг, если, как ты столь разумно предлагаешь, оставим их в живых и здоровых?

Он сделал театральную паузу, наслаждаясь вниманием.

– Здесь, среди нас? В наших чистых, благоухающих кварталах? В наших домах с видом на парки, а не на помойки?

Он плавно поднялся с места, отряхивая с рукава своего сюртука невидимую пылинку, и театрально обвел зал взглядом, полным неподдельного, физиологического отвращения.

– Коллеги, не забывайте, чем является Лилилград! – его голос зазвучал пафосно и проникновенно. – Это не просто город. Это – жемчужина в короне империи, средоточие культуры, утонченности и благополучия! Присутствие этой… черни… этой грязной, неотёсанной массы осквернит всё, что мы так лелеем! Они превратят наши парки в вытоптанные пустыри, наши улицы – в зловонные базары, а наш воздух, напоенный ароматами цветущих садов, – в ту самую удушливую смесь, которой они дышат в своей яме!

Он выдохнул последнее слово с таким трепетом, будто говорил о величайшей святыне, которую вот-вот осквернят.

– И не смейте забывать о репутации! – воскликнул Валерий, размахивая изящной, холеной рукой с печатью на мизинце. – Мировое сообщество, наши партнеры из столицы и соседних королевств, будут смотреть на нас с презрением! Мы превратимся в посмешище, в город, где изысканные аристократы вынуждены делить тротуар с отбросами, дышать одним воздухом, видеть их убогие лачуги из окон своих будуаров! Кто тогда захочет приехать к нам на балы, заключить выгодный контракт или выдать замуж свою дочь?

Его довод был откровенно снобистским и лицемерным, ведь он сам ежедневно наживался на труде этих «отбросов». Но он бил точно в цель – в самое уязвимое место сидящих в зале: их тщеславие и глубинный, панический страх потерять лицо, статус, оказаться не «достаточно чистыми» в глазах высшего света.

Для многих из них мысль о том, что на них, небесных жителей Лилилграда, могут смотреть свысока, как на провинциалов, была куда страшнее любых, даже самых ощутимых финансовых потерь. В воздухе повисло молчание, более красноречивое, чем любые слова.

Агриппина, увидев слабину, снова вклинилась, ее голос сорвался на визг:

– Они уже грабят наших покупателей! Портят репутацию сейчас! Пока вы тут спорите, они плюют на наши законы!

Но ее слова утонули в равнодушном гуле. Пока их личные кошельки, благодаря расчетам Кассиана, оставались толстыми, абстрактная «репутация» казалась проблемой надуманной и отдаленной.

Кассиан снова поднял глаза на Агриппину. В его взгляде не было ни злорадства, ни раздражения – только усталое превосходство человека, который видит картину целиком, когда другие разглядывают лишь отдельные мазки.

– Они грабят ваших поставщиков, – произнес он, и его ровный, бесцветный голос прозвучал громче любого крика, – и продают награбленное обратно нам. Часто – дешевле закупочной цены.

Он достал из портфеля листок и положил его на стол, как выкладывают козырь.

– Позвольте я продемонстрирую. Ваш украденный реактив «Ксантар» вы покупаете у официального поставщика за 100 крон. Через неделю его же, но уже «с черного хода», вам предлагают за 70. Вы отказываетесь из принципа, а ваши конкуренты – нет. Их прибыль растет. Ваши убытки – тоже.

Он посмотрел прямо на Агриппину, и его губы тонко дрогнули, словно от попытки улыбнуться.

– Это не убытки, дорогая коллега. Это… перераспределение активов. Неучтенная прибыль. И для них, и, как ни парадоксально, для нас. Просто бухгалтерия чуть сложнее.

Агриппина побледнела. Ее гнев, ее страх разбивались о ледяную стену его расчетов. Она видела, как остальные советники, еще минуту назад сочувственно кивавшие ее негодованию, теперь задумчиво изучали узор на столе. Их карманы говорили с ними громче, чем ее пафос.

– Но так нельзя! – выдохнула она почти беззвучно, чувствуя, как почва уходит из-под ног. – Это… беззаконие! С этим надо что-то делать!

Но ее слова повисли в воздухе, не встретив отклика. В зале воцарилась тягостная, густая тишина. Проблема, как грязное пятно на белоснежном камзоле, была у всех перед глазами. Но прикасаться к ней, рискуя испачкать руки и кошельки, никто не хотел.

Споры смолкли, когда Себастьян, старейший из сидевших за столом, медленно поднял свою иссохшую руку.

Ему не нужно было стучать или кричать. Сам жест, отточенный десятилетиями власти, заставил всех замолчать. Все взгляды, от пылающего Агриппины до ледяного Кассиана, устремились к нему.

Его голос был тихим, хриплым, словно скрипом старого дерева, но каждое слово падало в гробовую тишину с весом свинцовой печати.

– Эти вечные склоки… утомительны, – проскрипел он, и его взгляд, мутный, но всевидящий, медленно обвел собравшихся. – Вы твердите об одном и том же, словно заевшая пластинка. Пора сменить мелодию.

Он сделал паузу, давая своим словам просочиться в сознание советников.

– У меня есть решение. Не быстрое, не простое. Долгое. Но… верное. – В его интонации было нечто, от чего по коже пробежал холодок. Это был не совет, а объявление воли.

– План этот, – продолжил Себастьян, – принадлежит не мне. Его предложил один… человек. Думаю, нам стоит его выслушать.

Он не предложил, не попросил. Он направил. И в воздухе повисла неуловимая, но отчетливая угроза. Все понимали – отказ даже не рассматривается.

Совет смотрел на старейшину с любопытством, смешанным с глухим недоверием. Кто этот «человек»? Что может знать какой-то посторонний, чего не знают они, годами правившие городом? Но спорить с Себастьяном было себе дороже. Все, что оставалось – ждать.

Дверь в зал Совета открылась без стука, пропуская внутрь высокую фигуру. Мужчина вошел с прямой спиной, но каждый его шаг, каждый жест выдавали чужого.

Одежда – чистая, но грубая, без намёка на покрой или дорогую ткань. Движения – резкие, экономичные, без светской плавности. А взгляд… его тёмные глаза обводили зал слишком прямо, слишком открыто, без привычной для этих стен скрытой игры и подобострастия.

Он был из Поднебесья. Это понимали все, даже не видя клейма на его руке. Воздух в зале загустел, насыщенный немым презрением и жгучим любопытством. Как эта… крыса… посмела войти сюда?

– Дарис, – представился он, и его голос, низкий и уверенный, не дрогнул. Он не склонил голову, не сделал ни малейшего реверанса. – Я говорю от имени Нижнего города.

Он видел, как сжались губы у Агриппины, как брови уползли вверх у Валерия. Он знал, о чем они думают.

– У меня есть брат, – продолжил он, словно отмахиваясь от невидимой помехи. – Джеймс. Вы, наверное, слышали. Но сейчас это не имеет значения.

Его уверенность была поразительной. Он стоял перед теми, кто считал его грязью под своими начищенными ботинками, и смотрел на них как на равных.

Не с вызовом, а с холодной деловой отстраненностью, которая была страшнее любой бравады. Он был не просителем, а партнером, пришедшим с конкретным предложением. И от этого в роскошном зале стало неуютно.

Дарис позволил гулу стихнуть, прежде чем заговорить снова. Его слова падали в наступившую тишину, как камни в стеклянную витрину.

– Вот мой план, – его голос был ровным и лишенным сомнений. – Вы приглашаете в город магов. Создаете для них анклав, даете им место в этом самом Совете.

Он сделал паузу, чтобы оценить эффект. Эффект был, как от удара током. Лицо Агриппины побелело, Валерий смотрел на него, будто на сумасшедшего.

– Ни у кого в этом городе, – Дарис четко выговаривал каждое слово, – нет оружия против настоящей магии. Ни у вас, – его взгляд скользнул по сидящим, – ни у тех, кто внизу. Это станет тем самым абсолютным аргументом, которого вам не хватает.

Он нарисовал картину, такую же притягательную, сколь и пугающую. Город, где маги находят приют и влияние. Они, обладая силой, которую невозможно оспорить, сами станут его защитниками.

А Нижний город? Он будет для них не проблемой Совета, а угрозой их новому дому. И они эту угрозу… нейтрализуют.

В зале взорвался возмущенный гул.

«Безумие!», «Они сожгут нас всех дотла!», «Делиться властью с этими дикарями⁈».

Идея и впрямь казалась ересью. В их мире, построенном на шестеренках и логике, магия была синонимом непредсказуемого хаоса, пережитком темных времен.

Но Дарис стоял непоколебимо, как скала. Его лицо не выражало ничего, кроме холодной уверенности.

Он знал, что бросил на стол не просто предложение, а бомбу. И они не смогут просто от нее отмахнуться, потому что она могла решить все их проблемы. Ценой, которую они боялись даже назвать.

Шум в зале стих, когда Себастьян вновь поднял руку. Его старый, мутный взгляд уставился на Дариса, выискивая каждую фальшивую нотку.

– Хорошо, – проскрипел старейшина. – А теперь главное. Какая твоя выгода? Что ты хочешь за это… предложение?

Дарис улыбнулся. Это была не улыбка облегчения или радости. Уголки его губ поднялись в холодном, хищном оскале, в котором читалось торжество и презрение.

– Моя цена мала, – произнес он, и слова прозвучали как издевательство над всей их роскошью. – Три вещи. Во-первых, место в этом Совете. Постоянное.

Он выдержал паузу, дав им прочувствовать горечь этого условия.

– Во-вторых, право жить здесь, наверху. Не как гостю, а как полноправному жителю. И… – его голос на секунду дрогнул, выдав единственную искру чего-то настоящего, – вы даете мне возможность жениться на моей возлюбленной. Она ждет нашего ребенка.

Он не просил золота или земель. Он требовал того, чего нельзя было купить за деньги – власти, статуса и законности для своей семьи. И все это – в обмен на предательство своего города и брата.

В зале повисла гробовая, давящая тишина. Цинизм предложения и цена предательства были настолько оглушительными, что даже у Кассиана, знавшего цену всему, вытянулось лицо.

Себастьян медленно кивнул, его морщинистое лицо не выражало никаких эмоций.

– Мы договорились, – произнес он, и эти слова прозвучали как приговор.

Собрание было завершено. Судьба двух городов, тысяч людей, была решена. Всего лишь в обмен на кресло за полированным столом и любовь женщины из Лилилграда.

Глава 4
Кларити

Оглушительный гул, скрежет, какие-то крики, плюс ко всему – вонь. Вонь пота, гнили, машинного масла и еще чего-то сладковатого и тошнотворного. Дышать было нечем.

Я сделала шаг вперед, на какой-то шаткий мостик, и просто обомлела. Это не город. Это… муравейник. Огромный, ржавый, многоэтажный муравейник, встроенный в стены этой проклятой ямы. Дома висели друг на друге, мосты и лестницы переплелись в клубок, и все это уходило куда-то вниз, в непроглядную тьму.

Повсюду мигали неоновые вывески. «Починка всего», «Скупка», «Ночлежка». Их ядовитый розовый и синий свет отражался в лужах какой-то маслянистой дряни на полу и в потухших глазах людей, которые мимо меня спешили. Все куда-то бежали, отталкивая друг друга, лица – серые, уставшие.

Кто-то сидел прямо у стены, протягивая руку. Он даже не смотрел на прохожих, его взгляд был пустым. А у мусорного бака двое взрослых мужиков ожесточенно рылись в отбросах, словно там было золото.

Меня начала охватывать паника. Хуже. Это было в тысячу раз хуже, чем я думала. Здесь не пахло надеждой. Здесь пахло отчаянием. Борьбой за то, чтобы просто не сдохнуть.

Слезы подступили к горлу, но так и не пошли. Внутри все просто онемело. Остался только страх. Холодный, липкий, леденящий душу страх. Я была на дне. И это дно оказалось гораздо страшнее, чем я могла представить.

Я поплелась по этому главному… ну, я не знаю, как это назвать. Шахте? Коридору? Улице? Это была просто грязная, пропитанная странными запахами артерия, по которой сновали люди. Я шла, не зная куда, просто двигаясь с потоком, пока меня не оттирали к стене.

Меня толкали плечами, локтями, не глядя и не извиняясь. В спину мне бросали раздраженные, усталые взгляды. Я тут была хуже, чем мебель – мебель хоть знает свое место.

Я была помехой. Живым призраком, которого все видят краем глаза, но делают вид, что не замечают, потому что я не принадлежу их миру. Чужая. Лишняя.

Моя форма… когда-то гордая, темно-синяя униформа Академии с серебряными нашивками, символ знаний и статуса… теперь была просто грязной и рваной тряпкой, вызывающей не уважение, а усмешки.

– Смотри-ка, голубка залетела в курятник! – прошипел кто-то у меня за спиной, и несколько голосов вокруг хрипло захихикали. Да, очень смешно. Прямо анекдот ходячий. Уморительно.

Я прижимала скомканные края плаща к груди, вжимала голову в плечи, стараясь стать меньше, уже, незаметнее. Каждый резкий звук – удар молотка по металлу, громкий хриплый крик, хлопок захлопывающейся двери – заставлял меня вздрагивать, как загнанного зверька.

Я никогда в жизни не чувствовала себя настолько… голой и беззащитной. Точнее, чувствовала. Как улитка, с которой живьем содрали раковину, оставив лишь уязвимое, пульсирующее тело на растерзание.

И тут накатил голод. Сначала это было просто неприятное, но знакомое сосание под ложечкой. А потом живот скрутило так резко и больно, что я невольно согнулась пополам, задохнувшись.

Я остановилась у одного из бесчисленных лотков, где на ржавой плите с шипением жарились какие-то золотистые, маслянистые шарики. Пахло… о боги, как пахло!

Это был не просто запах еды. Это был запах жизни, нормальности, чего-то теплого и съедобного, отчего слюна тут же наполнила рот. Я сглотнула, почти подавившись, и сунула руку в карман с отчаянной, глупой надеждой. Пусто. Ни единой монетки, ни крошки. Конечно, пусто. Что я, собственно, ждала?

Отчаяние накатило новой, сокрушительной волной, холодной и липкой. Ладно, где я нахожусь – в принципе, понятно. Ада на дне пропасти. А что делать-то дальше? Конкретно? Где спать? На какой холодной плите? Что есть, кроме этих манящих шариков, которые я не могу купить? Как вообще, с чего начать выживание в этом месте? Эти вопросы висели в моей голове тяжелыми, чугунными гирями, не давая думать, не давая дышать. И ответов на них не было. Вообще. Ни единого.

Мне нужно было просто остановиться. Хотя бы на минуту. Перевести дух, чтобы это липкое, холодное отчаяние не свело меня с ума.

Я свернула в первый попавшийся, чуть более темный и относительно тихий переулок, прислонилась спиной к шершавой, прохладной стене и закрыла глаза, пытаясь хоть как-то собрать в кучу свои разбегающиеся, панические мысли. Всего на секунду. Всего на одну чертову секунду выключиться.

И в этот самый момент кто-то с разбегу врезался в меня.

Удар был несильным, но неожиданным. Я, и так еле стоявшая на ногах, чуть не шлепнулась на грязные камни мостовой. Передо мной, словно испуганный котенок, отпрыгнул назад парнишка лет шестнадцати.

Из его рук выпал и с противным, окончательным лязгом грохнулся о булыжник какой-то предмет, туго завернутый в грязную тряпку. Тряпка развернулась, и какая-то сложная железяка разлетелась на несколько частей.

Парнишка ахнул негромко, и его лицо, за секунду до бывшее обычным – остроносым и веснушчатым, – исказилось, став просто маской чистого, неподдельного ужаса.

– Мой билет! – простонал он, хватая себя за спутанные рыжие волосы. Голос его сорвался. – Мой билет на шестой этаж! Это же… Ты… растяпа проклятая!

Последние слова он бросил уже явно в мой адрес, и в его глазах стояли слезы – от злости, от отчаяния, от беспомощности.

Я перевела взгляд на осколки, валявшиеся на грязной дороге. Среди обломков корпуса я с первого же взгляда узнала сложный механический стабилизатор. Почти точную копию тех, что мы разбирали и собирали на первом курсе по навигационным приборам. Вот сердечник, треснул пополам, как орех. А вот контакты… тонкие, позолоченные проводки, порваны в клочья.

Его отчаяние было таким настоящим, таким детским и беззащитным, что мой собственный страх, растерянность и жалость к себе куда-то мгновенно испарились, словно их и не было. Это же я во всем виновата. Я встала у него на пути. Я отняла у него этот… «билет».

И тут во мне что-то щелкнуло. Знакомое. Почти забытое. Руки сами потянулись к обломкам, пальцы сами собой потянулись к обломкам, будто вспоминая давно заученные движения.

– Подожди, – сказала я, опускаясь на корточки прямо в грязь. Голос прозвучал на удивление ровно и уверенно, гораздо увереннее, чем я себя чувствовала внутри. – Не психуй. Я… кажется, могу это починить.

Вот сейчас самое интересное. Весь этот шумный, вонючий ад куда-то испарился. Остался только я и эта железяка. Мои пальцы сами нашли обломки, будто знали, что делать без моего разрешения.

Сердцевина треснула… ладно, можно пустить энергоканал в обход, тут перепаять… Контакты окислились, но, если их почистить и развернуть под другим углом… Голова работала без сучка без задоринки, выдавая готовые решения. Я даже дышать перестала, кажется.

Краем глаза видела, что парнишка смотрит на меня, будто на фокусника. Но было не до него. Была только я, сломанная вещь и тихий гул в голове, который всегда появлялся, когда я что-то чинила.

С последним щелчком все встало на свои места. Я на секунду прикоснулась пальцем к корпусу, вложив в него крошечную, почти незаметную искорку магии – просто чтобы все держалось надежнее. Механизм ответил мне тихим, ровным гудением.

Я встала, отряхнула колени и протянула ему устройство.

– Вот. Держи.

Парнишка буквально выхватил отремонтированный механизм из моих рук, даже не дав мне толком разогнуть пальцы. Глаза у него стали круглыми, как блюдца, с неподдельным изумлением.

Он что-то пробормотал себе под нос, вроде «Черт возьми, работает…», сунул драгоценную штуковину за пазуху, под куртку, и, не сказав ни «спасибо», ни «до свидания», рванул с места, словно за ним гналась свора адских гончих. Через секунду его и след простыл в полумраке переулка.

А я так и осталась сидеть на корточках посреди грязи, с протянутыми в пустоту руками. И внутри накатила странная, горькая пустота. Всего несколько минут назад у меня была цель.

Было дело, в котором я что-то понимала. Мои руки помнили, мозг работал. А теперь… теперь снова была только я, холодные камни под ногами и полное, оглушающее непонимание, что же делать дальше. Опять.

И вдруг – хлопки. Медленные, негромкие, но очень четкие. Кто-то хлопал. Я резко подняла голову, сердце снова забилось где-то в горле. Из глубокой тенистой арки, которую я раньше не заметила, вышел мужчина.

На вид лет пятидесяти, лицо умное, сильно изможденное, пронизанное сеточкой морщин. Но главное – его руки. Они были в старых, засохших царапинах и въевшихся пятнах машинного масла. Точь-в-точь как у меня бывало после многочасовой возни в академической мастерской.

– Ловкие у тебя ручки, – сказал он, и в его негромком, хрипловатом голосе я услышала то, чего, казалось, уже не услышу никогда – неподдельное, настоящее уважение. Не снисхождение, не жалость, а именно уважение. – Где такому научилась? Такое тут не каждый соберет.

Я неуклюже поднялась с земли, отряхивая ладони о рваные бока своей формы. Вдруг он сейчас начнет кричать, как стражники? Или потребует объяснений, кто я и откуда?

– Я… просто кое-что понимаю в механизмах, – с трудом выдавила я, опуская взгляд и чувствуя, как горят щеки. – Случайно.

Он улыбнулся, и все его уставшее, серьезное лицо сразу преобразилось, стало по-домашнему добрым и обычным.

– Меня Ринат зовут, – представился он. – У меня тут лавка неподалеку. Всяким хламом торгую, что-то чиню, что-то разбираю на запчасти… – Он снова кивнул в сторону моих рук, и в его взгляде читался искренний интерес. – Таким рукам там не пропадать. Пропадать не дам.

Он предложил мне работу. Сказал:

– Платить буду немного. Но на еду хватит. И комната есть, над мастерской. Не роскошь, но крыша над головой.

Его слова звучали… как самая красивая музыка. Крыша. Не эта уличная грязь. Еда. А то у меня уже в глазах начинало темнеть от голода. И работа – та самая, которую я обожаю. Щелкать этими железками. Слишком уж хорошо, чтобы быть правдой. В жизни ничего просто так не бывает.

– Почему? – вырвалось у меня. Голос дрогнул. Я снова увидела перед собой ухмылку Алена. – Почему вы хотите мне помочь?

Ринат пожал плечами, будто вопрос был глупым.

– Вижу же, ты не местная. Без помощи здесь, на дне, быстро сгинешь. А хорошие механики… – он снова кивнул на мои руки, – тут на вес золота. Так что выгода взаимная.

Звучало… логично. Слишком уж логично и обдуманно. Но что мне оставалось? Вариантов-то других не было. Идти ночевать под какой-нибудь мост и надеяться, что меня не прирежут за пару медяков?

Отчаяние, похоже, съело всю мою осторожность. Я чувствовала, как внутри что-то сжимается, но кивнула.

– Хорошо. Я согласна.

Ринат тронулся в путь, и я поплелась следом, как привязанная. Мы двигались через этот бесконечный, хаотичный лабиринт Поднебесья. То карабкались вверх по шаткому мостику, который отзывался на каждый шаг тревожным гудением, то спускались вниз по скрипучей, почти полностью проржавевшей лестнице, больше похожей на трап от старого дирижабля.

Ринат шел не спеша, уверенно, кивая знакомым лицам, мелькавшим в полумраке.

– Как дела, старина? – бросал он седому мужчине, чинившему башмак прямо на крыльце. – Эй, Марика, видела нашего мэра? Слышала его речь? Говорят, опять налоги поднимать хочет, – кричал он через улицу полной женщине, вывешивавшей мокрое белье. Он был здесь своим. Частью этого организма.

Я шла сзади, уткнувшись взглядом в его потертую куртку. Вроде добряк. Простой, без всяких там закидонов. Но где-то глубоко в душе, как заноза, сидела та самая мысль об улыбке Алена. Широкой, открытой, за которой скрывалось столько гадости. Нет, улыбкам я больше не верила. Доверяла только тому, что можно пощупать руками. Вроде сломанного стабилизатора.

Вот мы и пришли. Наш путь закончился у ничем не примечательной, обшарпанной двери, на которой висела кривая, самодельная вывеска из обрезка жести.

На ней кривыми буквами было выведено: «Ремонт и скупка». Окна по обе стороны от двери были настолько заляпаны грязью и копотью, что сквозь них, наверное, и свет-то с трудом пробивался. Но сейчас из-за стекол струился тусклый, желтый, удивительно уютный свет.

– Вот и пришли, – сказал Ринат, с легким победным вздохом доставая из кармана огромную связку ключей. – Добро пожаловать в мое скромное, можно сказать, царство. Не бойся, пауков тут нет. Я их сам боюсь.

Он с легким скрежетом повернул ключ в замке и толкнул дверь. Она поддалась неохотно, с протестующим визгом. И на меня пахнуло… целой гаммой запахов. Резковатым духом металлической стружки, едким, но знакомым ароматом машинного масла, сладковатым дымком старого, хорошо просушенного дерева. И еще чем-то… пыльным, бумажным.