Текст книги "Без разрешения (СИ)"

Автор книги: Татьяна Никольская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Глава 18. Выход в свет

Арина

Я не сплю уже вторую ночь. Не потому, что не хочу – падаю от усталости, ложусь в кровать, закрываю глаза и… ничего. Мысли кружат, как встревоженные птицы, не находя места, где можно опуститься.

Я перебираю в голове события последних дней, и каждый раз спотыкаюсь об одну и ту же точку: его лицо, его голос, его слова. «Я люблю тебя». И мои «Я тоже». Я сказала это. Я, Арина Сергеевна Вяземская, кандидат наук, специалист по кризисной психологии, женщина, которая двадцать лет строила карьеру и семь лет пряталась от чувств, сказала «тоже». Всё, что я выстраивала годами – стены, границы, правила, – рухнуло в одну секунду. Остались только мы. И Катя. И эта невозможная, мучительная, сладкая правда, которую я больше не могу отрицать.

Утром я сижу на кухне с чашкой кофе, который давно остыл, и смотрю в окно. За стеклом всё тот же унылый раннезимний пейзаж. Я пытаюсь думать о работе – сегодня у меня три пациента, консультация с Ильёй Андреевичем, нужно подготовить документы для передачи Катиного дела коллеге. Но мысли разбегаются, как ртуть.

Катя. Я боюсь её реакции на перевод к другому специалисту. Она может снова закрыться. И тогда вся наша совместная работа, наши взаимоотношения, которые я строила два месяца, все труды пойдут насмарку. Но надо попробовать. Возможно, я просто накручиваю себя. Возможно, мне просто хочется стать незаменимой для них – для него и Кати. Это непрофессионально и глупо. Может быть, смена психолога как раз ускорить восстановление этого ребёнка. Я не знаю. Ничего не знаю.

Я тру виски, пытаясь унять тупую пульсирующую боль. В голове его голос: «Я устал быть сильным».

А я устала быть правильной.

Телефон звонит в десять. Вероника. Я отвечаю, и её бодрый голос врывается в мою тишину.

– Арина, ты сегодня вечером свободна?

– Вероник, я не в настроении…

– Знаю, – перебивает она. – Именно поэтому ты поедешь со мной. Открытие новой выставки в центре «Винзавод». Молодой фотограф, очень талантливый. Будут люди, будет искусство, будет фуршет. Тебе это нужно.

– Мне нужно побыть одной, – говорю я, но голос мой звучит неубедительно даже для меня самой.

– Одной ты уже перебыла. Семь лет. Хватит. – Она говорит твёрдо, и я слышу в её голосе то, что всегда слышу, когда она принимает решение: спорить бесполезно. – Я заеду за тобой в семь. Надень что-нибудь красивое. Не костюм.

– Вероника…

– В семь, Арина. Без опозданий.

Она отключается. Я смотрю на телефон и чувствую что-то похожее на облегчение. Может быть, она права. Может быть, мне действительно нужно выйти из дома, сменить обстановку, перестать думать о том, что я натворила. Хотя бы на несколько часов.

В семь вечера я стою перед зеркалом. Чёрное платье, которое я надевала на открытие галереи – тогда, когда случайно встретила Константина. Сейчас оно сидит иначе. Может быть, я похудела, может быть, просто стала другой. Пытаюсь уложить волосы, но они, как всегда, не слушаются. У них свой порядок, и плевать им на моё желание их уложить. Подвела глаза, накрасила губы. Выгляжу как женщина, которая идёт в свет. Достаточно.

Вероника встречает меня у подъезда на своей машине – ярко-красный мини-купер, который она называет «моя радость». Она улыбается мне и нажимает на газ.

* * *

Центр современного искусства «Винзавод» – огромное пространство из красного кирпича, бывшие заводские цеха, превращённые в выставочные залы. Здесь пахнет кофе, красками и чем-то ещё – свободой, наверное. Вероника ведёт меня через толпу, здоровается со знакомыми, представляет меня как «свою лучшую подругу, гениального психолога». Я улыбаюсь, пожимаю руки, делаю вид, что мне интересно. Но мысли всё равно возвращаются к нему. К Олегу. К тому, что я сказала. К тому, что теперь будет.

Мы останавливаемся у большого полотна – чёрно-белая фотография, на которой изображён старик, сидящий на скамейке в пустом парке. Лицо его изрезано морщинами, глаза закрыты, руки лежат на коленях. В этой картинке есть что-то такое, от чего у меня сжимается сердце. Одиночество. Не то, которое лечится присутствием другого, а то, которое живёт внутри, независимо от того, сколько людей вокруг.

– Нравится? – слышу я голос за спиной.

Оборачиваюсь. Передо мной стоит мужчина. Лет тридцати пяти, невысокий, с мягкими чертами лица и внимательными карими глазами. В нём есть что-то знакомое – не лицо, а сам тип: мягкий, интеллигентный, с лёгкой улыбкой, которая располагает к себе.

– Это работа Пахомова, – продолжает он. – Он снимает одиночество. Не постановочное, а настоящее. Подсмотренное.

– Вы разбираетесь в фотографии? – спрашиваю я, радуясь возможности отвлечься.

– Немного. – Он улыбается. – Я психолог. Мы, психологи, часто смотрим на мир как на проекцию внутреннего. Этот старик – не просто старик. Это каждый из нас в момент, когда никто не видит.

Я замираю.

– Вы психолог?

– Андрей Морозов, – он протягивает руку. – Приятно познакомиться.

Я смотрю на его руку, потом на лицо. Морозов. Андрей Морозов. Брат Олега? Тот, который дал ему мой адрес. Который работает в IT-консалтинге, но по образованию психолог. Тот, о ком Олег говорил: «Он не такой, как я. Он умеет чувствовать».

– Арина Вяземская, – говорю я, пожимая его руку. – Очень приятно.

– Я знаю, – говорит он, улыбаясь. Он знает, кто я. Он знает, что я психолог Кати. И он знает, наверное, больше, чем должен.

– Вероника, – подруга подходит к нам, протягивает руку Андрею. – Подруга Арины. Вы друг друга знаете?

– Андрей, – представляется он, и я замечаю, как он смотрит на Веронику – с чисто мужским неприкрытым интересом. Как уголки его губ приподнимаются в лёгкой улыбке. Как Вероника, обычно такая уверенная, слегка смущается.

– Вы психолог? – спрашивает она. – Арина тоже психолог. Вы коллеги?

– Мы уже выяснили, – говорю я, чувствуя, как между Андреем и Вероникой пробегает искра. Она смотрит на него с любопытством, он на неё с лёгким удивлением, словно встретил что-то, чего не ожидал.

– Вы на выставке одни? – спрашивает Вероника.

– Да, – Андрей кивает. – Люблю такие вечера. Искусство помогает мне переключиться после работы. А вы?

– Я организатор, – смеётся Вероника. – Ну, не этой выставки, но вообще… у меня галерея.

Они говорят о выставках, о художниках, о том, как сложно сейчас пробиться молодым авторам. Я смотрю на них и чувствую, что моё присутствие здесь лишнее. Они поглощены друг другом – не явно, не демонстративно, а той лёгкой, едва уловимой симпатией, которая возникает между мужчиной и женщиной, когда они вдруг понимают, что говорят на одном языке.

Но Андрей вдруг поворачивается ко мне, и его лицо становится серьёзным.

– Арина Сергеевна, – говорит он, – я хотел спросить… Вы не знаете, что случилось с Олегом?

Моё сердце замирает.

– В каком смысле?

– Он сам не свой, – Андрей говорит тихо, чтобы Вероника не слышала. Она отошла к соседней картине, рассматривает её с преувеличенным вниманием.

– Я не видел его таким никогда. Он всегда был… закрытым. Но сейчас – он просто разбит. Молчит, не ест, не спит. Катя тоже не в себе – замкнулась, перестала рисовать. А ведь было заметно, что она шла на поправку. – Он смотрит на меня в упор. – Вы не знаете, что произошло?

Я молчу. Внутри всё сжимается от боли и вины. Я знаю, что произошло. Я произошла. Я и мои правила. Я и моя «профессиональная этика», которая заставила меня принять решение, разрушившее хрупкий мир, который мы строили.

– Андрей, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, – я не могу обсуждать своих пациентов. Вы как психолог должны это понимать.

– Я понимаю, – кивает он. – Но я спрашиваю не как коллега. Я спрашиваю как брат. Олег никогда не просил помощи. А сейчас он… – Андрей замолкает, подбирая слова. – Он страдает. И Катя страдает. И я не знаю, что делать.

Я смотрю на него. На его мягкое, обеспокоенное лицо. На его глаза, которые так похожи на Олега – такие же тёмные, но без стали, только тревога и искреннее беспокойство.

– Если Олег не считает нужным рассказывать вам, что случилось, – говорю я, – то и я не буду.

– Значит, вы знаете, – тихо говорит он. – И вы не можете ничего сделать?

– Я делаю то, что должна, – отвечаю я, чувствуя, как эти слова обжигают горло. – Иногда то, что правильно, не совпадает с тем, что хочется.

Андрей смотрит на меня долго, пристально. Потом кивает.

– Я понял, – говорит он. – Извините, что отвлёк.

Он поворачивается к Веронике, которая уже вернулась к нам, и его лицо снова становится мягким, улыбчивым.

– Вероника, – говорит он, – вы не хотели бы как-нибудь выпить кофе? Обсудить искусство. Или психологию.

Вероника смотрит на меня, потом на него. Улыбается.

– Я не против. Психологи лишними не бывают, – смеётся она.

Они обмениваются телефонами, и я вижу, как её глаза блестят.

Мы ходим по залу ещё некоторое время, делясь впечатлениями. Я пытаюсь оставить их вдвоём. Я вижу, как они смотрят друг на друга. Между ними воздух, который, кажется, искрит.

Хочется быстрее домой. Светское мероприятие явно мне не помогло. Жду подходящего момента, чтобы ускользнуть. Но Вероника следит зорко и не даёт улизнуть раньше времени.

Отбываю положенное время, потом мы прощаемся и выходим.

В машине Вероника молчит. Потом улыбается.

– А он милый, – говорит она. – Брат твоего….

– Он не мой, – говорю я.

– Но мог бы быть. – Она смотрит на меня. – Арина, что случилось? Ты сама не своя. И Андрей говорил про Олега… Это как-то связано с тобой?

– Связано, – говорю я. – Но я не могу говорить об этом.

– Из-за этики?

– Из-за всего.

Вероника вздыхает. Не давит. Она умеет чувствовать границы, когда это действительно важно.

Мы едем в тишине. Я смотрю на огни ночного города, на мокрые улицы, на редких прохожих, которые спешат по своим делам. В голове слова Андрея. «Он разбит. Катя замкнулась». Я сделала это. Я разрушила то, что строила месяцами. И теперь они страдают. Оба.

Дома я раздеваюсь, наливаю себе чай, сажусь на кухне. Мысли кружат, как осенние листья в ветреном дворе. Катя. Она только начала оживать, только начала рисовать светлые рисунки, только начала говорить с отцом. А теперь снова замкнулась. Из-за меня. Из-за моего решения, которое должно было быть правильным. Но если оно правильное, почему всем так больно?

Я вспоминаю слова Ильи Андреевича: «Дай себе время». Но времени нет. Катя не может ждать. Олег не может ждать. А я… Я не знаю, что делать.

Я отставляю чашку, тру виски. В голове пульсирует боль.

Поздно вечером телефон снова звонит. Хватаю сразу – вдруг Олег? На экране – Константин. Бывший муж. Тот, кто бросил меня семь лет назад и теперь вдруг решил, что хочет вернуться. Я не беру трубку. Но он звонит снова. И снова.

На пятый раз я отвечаю.

– Арина, – его голос пьяный, заплетающийся. – Я знаю, ты меня не слушаешь. Но ты должна меня выслушать.

– Костя, сейчас не время, – говорю я холодно.

– А когда время? – Он повышает голос, переходя на крик. – Когда ты будешь трахаться со своим новым… с этим… с вышибалой?

– Не смей, – говорю я. – Не смей говорить о нём.

– О, уже защищаешь? – Он смеётся пьяным, злым смехом. – Значит, я прав. Ты нашла себе кого-то. Бросила меня, а теперь…

– Я не бросала тебя, – перебиваю я. – Это ты бросил меня. Ушёл к молодой. Забыл?

– Я ошибся, – говорит он, и в его голосе появляются жалобные нотки. – Я дурак. Я хочу вернуться. Арина, дай мне шанс.

– Костя, – я говорю медленно, чётко, как диктую диагноз, – ты пьян. Проспись. И больше не звони мне.

– Арина…

– Проспись, – повторяю я и отключаю телефон.

Смотрю на экран. Он снова звонит. Я сбрасываю и выключаю телефон.

Константин. Ещё одна головная боль. Ещё один человек, который хочет от меня чего-то. Требует. Давит. Как будто имеет на это право.

Я устала. Я так устала быть нужной всем, кроме себя.

Закрываю глаза. Передо мной лицо Олега. И его голос: «Я люблю тебя».

Но любовь не решает проблем. Она их создаёт. Особенно когда ты психолог. Особенно когда твой любимый – отец твоей пациентки. Особенно когда ты нарушила все правила.

Глава 19. К чёрту этику

Олег

Я сижу на кухне, смотрю на остывший чай в кружке и не помню, когда в последний раз пил его горячим. Катя в своей комнате уже третьи сутки почти не выходит. Узнав о переводе к другому психологу, она наотрез отказалась ехать к нему. Новый психолог – пожилая женщина с добрыми глазами и профессиональной улыбкой – приходила домой дважды. Наверное, Арина попросила. Первый раз Катя просидела весь сеанс молча, глядя в стену. Второй раз не вышла из комнаты. Я извинялся, говорил, что она устала, что в следующий раз обязательно. Но я не верю в следующий раз. Я не верю, что Катя откроется кому-то ещё. Она открылась Арине. Только Арине. И теперь, когда Арина ушла, Катя ушла следом за ней – в свою тишину, в свою пустоту, в свою темноту.

Я сам не свой. Не сплю, не ем, почти не работаю. Сижу дома, смотрю на дверь Катиной комнаты и слушаю, дышит ли она. Она дышит. Но это дыхание – не жизнь. Это существование. Ожидание. Чего – не знаю. Может быть, конца. Или чуда. Я молюсь о чуде, хотя никогда не верил в эту ерунду.

Внутри меня пустота. Не та, которая была до Арины, когда я просто не чувствовал. Другая. Я скучаю по ней. По её голосу, по её глазам.

Последняя встреча дала надежду. Хрупкую, но живую. Её «Я тоже» было подтверждением того, что наши чувства взаимны. И теперь, похоже, никто из нас не знает, что делать с этим дальше.

Она перевела Катю к другому специалисту в надежде, что перемена поможет и ей. Знаю, для неё это было тяжело. Но она сделала выбор. В нашу пользу? Для нас с ней? Но она не звонит. А я жду её решение.

Я смотрю на телефон. Хочу набрать её номер. Но не могу. Гордость? Страх?

И вдруг телефон оживает. Она как почувствовала.

Сердце застучало как у влюблённого подростка. Я принимаю вызов после первого сигнала.

– Олег, – её голос. Родной, тихий, чуть хрипловатый. Как будто она не спала или плакала. – Я звоню узнать, как вы. Как Катя.

Она волнуется. Я слышу это. Она не просто «интересуется состоянием пациентки», она переживает по-настоящему.

– Плохо, – говорю я, и голос мой срывается. Я не могу контролировать это. – Новый психолог был дважды. Катя не говорит с ней. Не выходит из комнаты. Почти не ест. Она… – я замолкаю, подбирая слова, но все они кажутся недостаточными. – Она снова там, Арина. В той темноте, откуда ты её вытащила.

Тишина в трубке. Я слышу, как она дышит – неровно, часто. Потом её голос, тихий, почти шёпот:

– Я боялась этого.

– Что?

– Что она не примет другого специалиста. – В её голосе боль. Не профессиональное сожаление – живая, человеческая боль. – Я надеялась, что всё пройдёт благополучно, нашла прекрасного психолога, работающего с подростками. Но, видимо, нет.

Я молчу, жду. Чувствую, что она что-то решает. Что-то важное.

– Олег, – наконец говорит она, и в её голосе появляется твёрдость, которой я не слышал с того дня, как она сказала: «Она умрёт, если вы продолжите делать вид, что ничего не случилось». – Я продолжу работать с Катей.

– Но ты же говорила… этика…

– К чёрту этику, – говорит она. – К чёрту правила. К чёрту всё. Если я сейчас не вернусь, она не выкарабкается. Я это знаю. И ты это знаешь.

Я закрываю глаза. Внутри взрыв облегчения. Такого сильного, что кружится голова.

– Ты серьёзно? – спрашиваю я, боясь поверить.

– Завтра жду вас на приёме в кабинете. Посмотрю на неё, поговорю. А дальше… будем решать.

– Спасибо, – говорю я. – Спасибо тебе.

– Не благодари, – отвечает она. – Я делаю это не ради тебя.

– Знаю, – говорю я. – Ради Кати.

Она отключается. Я смотрю на телефон, чувствуя, как внутри впервые за несколько дней появляется что-то, похожее на жизнь. Она возвращается. Она не бросила. Несмотря на свои правила, на этику, на страх – она возвращается. Потому что Катя нуждается в ней. И потому что она сама нуждается в Кате.

Я встаю, подхожу к комнате Кати, тихо стучу.

– Катя, – говорю я. – Арина Сергеевна звонила. Завтра пойдём к ней на приём.

Тишина. Потом шорох. Она села на кровати.

– Правда? – в тихом голосе слышится надежда.

– Правда, – отвечаю я.

Она не отвечает. Но я слышу, как она снова ложится, как укрывается одеялом. И мне кажется – дышит она чуть свободнее.

Через час звонит Андрей. Я беру трубку.

– Привет, командир, – говорит он. – Как дела?

– Лучше, – отвечаю я. – Арина возвращается.

– В каком смысле? – Он удивлён. – Она же передала Катю другому специалисту.

– Передумала. – Я не вдаюсь в подробности. Не потому, что не хочу, потому что слова кажутся лишними. – Она позвонила сама. Сказала, что продолжит работать с Катей.

– Это хорошо, – Андрей говорит осторожно, но я слышу в его голосе облегчение. – Катя точно обрадуется.

– Должна.

Мы молчим несколько секунд. Потом Андрей говорит:

– Я вчера был на выставке в «Винзаводе». И там видел твою психологиню.

Я замираю.

– Вяземскую, – продолжает Андрей. – Арину Сергеевну.

– Не называй её так, – говорю я, и в моём голосе появляется холод, который Андрей, наверное, не ожидает.

– Но ты же сам так её называл. – Он удивлён.

– Что-то изменилось, – говорю я.

– Что именно?

Я молчу. Не знаю, как сказать. Как объяснить брату, что эта женщина та, которая заставила меня чувствовать, которая сломала мою броню. Которая сказала «тоже» в ответ на моё признание.

– Всё изменилось, – наконец говорю я. – Всё.

Андрей молчит. Я слышу, как он дышит – медленно, обдумывая.

– Ты в неё влюбился? – спрашивает он прямо.

Я не отвечаю. Но молчание – тоже ответ.

– Олег, – Андрей вздыхает. – Ты уверен, что это… правильно? Завязывать отношения с психологом, который лечит твою дочь.

– Не уверен, – говорю я. – Но я ничего не могу с этим сделать.

– А она?

– Она тоже, – тихо говорю я. – Она боится. Боится навредить Кате. Боится нарушить правила. Боится…

– Боится тебя? – подсказывает Андрей.

– Боится себя, – говорю я. – Своих чувств. Того, что они могут разрушить то, что она строила годами.

Андрей делает паузу.

– А знаешь, Арина Сергеевна – она действительно красивая. Не яркая, не броская, но… такая, что забыть трудно.

Я молчу. Внутри – странное чувство. Ревность? Нет, Андрей не соперник. Но мне неприятно, что кто-то ещё видит её красоту. Ту, которую я заметил не сразу.

– Она не просто красивая, – говорю я. – Она – другая.

– В каком смысле?

– Она видит меня, – говорю я. – Настоящего. Не того, кого все боятся. А того, кто внутри.

– И что ты будешь делать?

– Ждать, – говорю я. – И быть рядом. Она решила продолжить терапию с Катей. Не ради меня – ради Кати. Но я буду рядом. Каждый день. Каждый сеанс. И когда она будет готова…

– Если будет, – перебивает Андрей.

– Когда, – твёрдо говорю я. – Она будет готова. Я сделаю всё, чтобы она поверила, что я стою того.

Андрей вздыхает.

– Дерзай, братик. Надеюсь, у тебя всё получится. Хотел бы и я быть так уверен, что мне ответят взаимностью.

– Кто? – спрашиваю я, зная, что мой брат – заядлый холостяк, не стремящийся к серьёзным отношениям.

– Да Вероника. Подруга твоей... твоего психолога, – отвечает Андрей, и в его голосе появляется что-то новое. Смущение? – На выставке она сама представилась, мы познакомились. Она другая. Совсем не похожа на твою… Вяземскую. Она меня реально заинтересовала.

Я усмехаюсь. Впервые за много дней.

– Ты влюбился в подругу моей женщины? Она что, намного моложе Арины? – спрашиваю я.

– Во-первых, Вяземская ещё не «твоя женщина», во-вторых, не влюбился, в-третьих, при чём здесь возраст? – быстро говорит Андрей. – Она… симпатичная. Весёлая. И умная. Ты же знаешь, я люблю умных женщин. Мы разговаривали. О выставках, о психологии…

– Ты краснеешь? – Я не вижу его, но чувствую.

– Не краснею, – он пытается сохранить достоинство, но у него плохо получается. – Ладно, командир, мне пора. Радуйся, что Арина возвращается. И… удачи вам.

– Спасибо, – говорю я. – И тебе удачи.

– В чём? – спрашивает он.

– С Вероникой, – отвечаю я.

Он смеётся и отключается.

Я смотрю на телефон, потом на дверь Катиной комнаты. Завтра я увижу Арину. Завтра начнётся новая глава. Не знаю, чем она закончится. Но теперь я знаю одно: я не отпущу её. Мы с Катей её не отпустим. Мы будем вместе.

Потому что она сказала: «К чёрту этику».

Потому что она возвращается.

Потому что она – моя.

Глава 20. Обещание

Арина

Я прихожу на работу пораньше. Хочу подготовиться к встрече. Морозовы сегодня у меня первые. И я выделила для них дополнительное время. С запасом. Чтобы успеть извиниться за своё решение.

Даша заглядывает в кабинет, спрашивает, нужен ли кофе. Я киваю, хотя не хочу пить. Кофе – ритуал. Он создаёт иллюзию нормальности, будто сегодня – обычный день, обычный сеанс, и ничего не случилось. Но случилось. Я предала доверие девочки, которая поверила мне. Я сказала, что не брошу, и бросила. Испугалась. Сбежала. Спряталась за профессиональной этикой, за правилами, за «правильно» и «неправильно». Но правда в том, что я испугалась не этики. Я испугалась себя. Своих чувств к Олегу. Того, что он может разрушить мой мир, где всё под контролем. Где нет боли и разочарования.

Даша приносит кофе, ставит на стол, тихо выходит. Я смотрю на часы. Они придут через пятнадцать минут. Сердце колотится так, что его слышно. Я боюсь этой встречи. Боюсь увидеть Катины глаза. Боюсь, что я потеряла её доверие.

Дверь в приёмную открывается. Я слышу голос Даши, потом шаги – тяжёлые, уверенные. Олег. И лёгкие, почти неслышные. Катя.

Даша открывает дверь кабинета.

– Арина Сергеевна, к вам Морозовы.

Я встаю. Не знаю, что сказать.

Олег входит первым. Его лицо – как всегда, каменное, но я вижу, что под глазами залегли глубокие тени, а в уголках губ – напряжение, которого раньше не было. Он переживал. Он боялся так же, как я.

А за ним – Катя.

Она останавливается на пороге, смотрит на меня исподлобья. Долго, пристально.

– Катя, – говорю я, и голос мой дрожит. – Я…

Она бросается ко мне.

Я не успеваю продолжить. Она врезается в меня, обхватывает руками за талию, прижимается лицом к моей груди. Её плечи трясутся. Она плачет.

– Я знала, – шепчет она, всхлипывая. – Я знала, что вы меня не бросите. Вы же обещали! Вы сказали, что не бросите!

Я обнимаю её в ответ. Прижимаю к себе, глажу по голове, её волосы путаются в пальцах. Чувствую, как ком подкатывает к горлу, а в глазах щиплет.

– Прости меня, – говорю я. – Прости, Катюша. Я думала, что так будет правильно. Но я ошиблась.

Я поднимаю глаза и смотрю на Олега. Он стоит в дверях, я вижу, как напряжены скулы, как он сжимает кулаки.

– Прости и ты, – говорю я ему. – Решение было неправильным.

Он кивает. Не говорит ничего.

Катя отстраняется, вытирает лицо рукавом. Смотрит на меня, потом на отца.

– Вы помирились? – спрашивает она.

Я смотрю на Олега.

– А мы и не ссорились, – говорю я.

Катя кивает, садится на диван. Мы начинаем сеанс.

Не как обычно с вопроса «как ты себя чувствуешь». С тишины, которая уже не давит, а укутывает, как мягкое одеяло. Катя рассказывает о новой школе, о девочке, с которой они вместе ходят в столовую, о том, что ей нравится литература, но математика даётся тяжело. Я слушаю, киваю, и внутри меня разливается спокойной, материнское тепло. Я тот человек, которому она доверяет. И я не имею права предавать это доверие.

Олег сидит в кресле, смотрит на дочь, и я вижу, как его лицо смягчается. Он не улыбается. Но его глаза… Он смотрит на Катю с такой любовью. И на меня – с надеждой.

Сеанс заканчивается. Катя не хочет уходить, но я говорю, что мы встретимся послезавтра. Она кивает, обнимает меня на прощание – уже не отчаянно, а спокойно, уверенно, как человек, который знает, что вернётся.

Олег задерживается на секунду в дверях.

– Спасибо, – говорит он.

– Не за что, – отвечаю я.

– Есть за что, – он смотрит на меня, и я вижу, что он хочет сказать что-то ещё, но не решается. – До послезавтра.

– До послезавтра.

Они уходят. Я слышу, как закрывается дверь приёмной, как стихают шаги в коридоре. Я остаюсь одна.

* * *

Вечером я сижу дома, пью ромашковый чай, смотрю в окно. За стеклом – снег. Первый настоящий снег в этом году, крупные хлопья, которые ложатся на крыши, на деревья, на асфальт, превращая серый город в белое полотно. Я думаю о сегодняшнем дне. О Катиных объятиях. О том, как она сказала: «Я знала, что вы вернётесь». Она верила в меня больше, чем я сама.

Звонит телефон. Вероника.

– Арина! – В её голосе столько счастья, что я невольно улыбаюсь. – Ты не поверишь, что случилось!

– Что? – Я отставляю чашку, устраиваясь поудобнее. Похоже, разговор будет долгим.

– Андрей, – выдыхает она.

– Андрей, – повторяю я. – Морозов?

– Ну да! Брат твоего…

– Вероника! – обрываю я. – Не моего.

– Ну, почти твоего, – смеётся Вероника. – Ладно, слушай. Он пригласил меня на свидание. Мы же на выставке телефонами обменялись, помнишь?

– Ну, помню, – подтверждаю я, вспоминая, что увидела искру, пробежавшую между ними. Значит, оказалась права.

– Ну, я думала, просто поужинаем, поболтаем, – продолжает тараторить Вероника. – А он… он такой! Интересный! И внимательный, умеет слушать. Ты же знаешь, я люблю мужчин, которые меня слушают, – снова смеётся она. – И комплименты говорит такие, что сердце тает.

– Вы сходили на ужин… – напоминаю я, чтобы она не теряла нить повествования.

– Да. В итальянский ресторан. Потом гуляли по набережной. Снег, фонари, тишина. Как в кино. А потом… – она замолкает, и я слышу, как она улыбается. – Потом мы поехали ко мне.

– И? – Я уже догадываюсь, но хочу услышать.

– И мы переспали, – выпаливает Вероника, и в её голосе нет ни тени смущения. – Арина, это было… я не знаю, как объяснить. Он нежный, но уверенный. Он чувствует, что мне нужно. И после… мы лежали, говорили, смеялись. Я не помню, когда в последний раз мне было так хорошо с мужчиной.

Я молчу. В голове – цифры. Ей сорок пять. Ему тридцать пять. Десять лет разницы.

– Вероника, – говорю я осторожно, – он моложе тебя на десять лет. Зачем тебе это?

– В смысле «зачем»? – Она искренне удивлена. – Арина, ты слышишь себя? Я свободная женщина. Он – свободный мужчина. У нас нормальное физическое влечение друг к другу. При чём тут возраст?

– Он может несерьёзно к этому отнестись, – говорю я. – Переспит и забудет.

– Ты его не знаешь, – возражает Вероника. – Он не такой. Он говорил о своих чувствах. О том, что ему со мной легко. О том, что я другая, не такая, как все.

– Они все так говорят в начале, – бормочу я.

– Арина! – В её голосе появляются нотки раздражения. – Ты слишком старомодна. Неужели ты думаешь, что в сорок пять жизнь заканчивается? Что нельзя влюбляться, заниматься сексом, начинать новые отношения? Ты сама-то в свои сорок семь что делаешь? Сидишь и боишься?

– Я не боюсь, – говорю я, но голос мой звучит неубедительно.

– Боишься, – отрезает Вероника. – Ты боишься Олега. Боишься своих чувств. Боишься, что он разрушит твой идеальный мир. Но посмотри на себя! Твой мир – это работа, одиночество и постоянное чувство вины. Где там счастье?

Я молчу.

– Я не хочу тебя обидеть, – продолжает она мягче. – Я просто хочу, чтобы ты поняла: возраст – это не приговор. И мои отношения с Андреем – это моё дело. Я не прошу у тебя разрешения. Я делюсь радостью.

– Я рада за тебя, – говорю я, и это правда. Я рада, что Вероника счастлива. Но внутри – червячок сомнения. Слишком быстро. Слишком легко. Слишком похоже на начало всех её предыдущих романов, которые заканчивались слезами и разбитым сердцем.

– Знаешь, – говорит Вероника, – ты лучше разберись в своём любовном кризисе, а потом уже критикуй чужой.

– У меня нет любовного кризиса, – возражаю я.

– А что у тебя? – Она смеётся. – Ты влюблена в мужчину, который влюблён в тебя. Вы оба это знаете. Но ты продолжаешь играть в «правильного психолога», а он страдает. Его дочь страдает. Ты страдаешь. Это, по-твоему, не кризис?

Я вздыхаю. Она права. Как всегда.

– Хорошо, – говорю я. – Ты меня убедила. Я разберусь со своим кризисом. А ты… будь осторожна.

– Не обещаю, – смеётся Вероника. – Осторожность – не мой стиль.

Мы прощаемся. Я кладу телефон на стол и смотрю в окно. Снег всё идёт. Крупные хлопья укрывают город, делают его чистым, новым, будто дают шанс начать всё заново.

Вероника права. Я боюсь. Боюсь, что он разрушит мой устоявшийся порядок, который я так долго наводила в своей жизни. Семь лет одиночества, работы, бегства от чувств. А он… он просто пришёл. И сказал: «Я хочу быть тем, кто помогает тебе».

Я беру телефон, смотрю на его номер. Не звоню. Поздно. Но завтра… завтра я скажу ему то, что должна была сказать давно.