Текст книги "Без разрешения (СИ)"

Автор книги: Татьяна Никольская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Глава 8. Контроль

Олег

Мы возвращаемся от неё в начале двенадцатого. Катя идёт впереди, не оглядываясь, и я смотрю на её худые плечи, на то, как она напряжена – словно ждёт удара в спину. В лифте она забивается в угол, смотрит в пол, и я не произношу ни звука, потому что знаю: бесполезно. Она не ответит.

В машине она садится на заднее сиденье, как всегда. Я смотрю на неё в зеркало заднего вида – она отвернулась к окну, лоб прижат к стеклу, глаза закрыты. Я включаю радио, не чтобы слушать – чтобы заполнить тишину, которая давит на уши, как на глубине. Она не просит выключить. Она вообще ничего не просит. Молчит. Дышит. Существует где-то параллельно, в своей темноте, куда у меня нет доступа.

Дома она снимает обувь в прихожей, аккуратно ставит кроссовки на полку и уходит в свою комнату, не сказав ни слова. Даже не взглянув на меня. Дверь закрывается, и я остаюсь в коридоре один, с чувством, которое не могу назвать. Не злость – она ушла ещё в кабинете. Не боль – к боли я привык, она живёт во мне так давно, что стала частью скелета. Что-то другое. Пустота, в которую проваливаются все мои привычные реакции.

Я прохожу на кухню, наливаю себе стакан воды, пью медленно, глядя в окно. За стеклом – серый осенний день, мокрые крыши, редкие прохожие, которые спешат по своим делам, не подозревая, что где-то здесь, в этой квартире, мужчина, управляющий сотнями подчинённых, стоит и не может придумать, как подойти к собственной дочери.

Мысли возвращаются к сеансу. К тому, как я сидел в кресле и чувствовал себя идиотом, когда Арина Сергеевна объясняла правила. Никаких приказов. Никаких оценок. Только «я-сообщения». Я пытался, честно пытался.

«Я чувствую себя отстранённым». Каждое слово царапало горло, будто я глотал битое стекло. Катя сидела на диване, поджав ноги, и смотрела в пол. Она не смотрела на меня. Она вообще ни на кого не смотрела – только иногда, краем глаза, на Арину Сергеевну. На меня – ни разу.

И меня это бесило. Бесило настолько, что я сорвался. «Вы видите? Она просто издевается. Может, ей просто нужно, чтобы я был жёстче?» Я знал, что это глупо, но не мог остановиться. Слова вылетали сами, как пули из автоматической очереди. Арина не повысила голоса. Просто посмотрела на меня своими серыми глазами и сказала: «Вы предлагаете наказать дочь за то, что она страдает?»

И я замолчал. Потому что впервые кто-то назвал мои намерения их настоящим именем. Не «вы слишком строгий», не «вам нужно быть мягче», а именно: наказание. Я хотел наказать Катю. За молчание. За то, что она не даёт мне до себя достучаться. За то, что я, человек, который может заставить любого подчиниться, перед ней – бессилен.

Я переодеваюсь, чтобы поехать на работу.

В офисе хоть есть порядок, правила, понятная иерархия. Там я знаю, что делать. Там я не чувствую себя беспомощным.

Перед выходом заглядываю в комнату к Кате.

– Я на работу, не скучай, – говорю как можно более обыденно, спокойным голосом. Как будто мы каждый день перекидываемся с ней незначащими фразами. Только когда это было последний раз?

Она поднимает на меня глаза и молча кивает.

Хоть так. Почти контакт.

* * *

Офис находится в деловом центре на западе города. Стекло и бетон, охрана на входе, пропускная система, которую я сам проектировал. Моя территория. Здесь я – хозяин.

В приёмной секретарша поднимает голову и что-то говорит, но я не слушаю. Киваю, прохожу в свой кабинет. Большое помещение на четырнадцатом этаже, из окон видно весь город. Стол из тёмного дерева, на столе – ноутбук, телефон, три монитора, на которых развёрнуты схемы безопасности, отчёты, камеры наблюдения. Ничего лишнего. Всё под контролём.

Я сажусь в кресло, открываю почту. Сорок семь непрочитанных писем. Ответы на вчерашние распоряжения, запросы от подрядчиков, докладные от начальников отделов. Я пробегаю по ним глазами, отмечаю важное, удаляю спам. Пальцы бегают по клавиатуре быстро, привычно, на автомате. Но мысли – не здесь.

Через десять минут в кабинет заходит начальник отдела кадров, Сухов. Нервный, вечно взъерошенный мужчина лет пятидесяти, который боится меня так, что у него потеют ладони, когда он переступает порог. Я замечаю это по тому, как он мнёт в руках папку, как переминается с ноги на ногу.

– Олег Викторович, у нас проблема с контрактом по охране периметра, – начинает он. – Подрядчик требует увеличения бюджета на пятнадцать процентов, ссылаясь на рост цен на оборудование.

– Они подписали контракт три месяца назад, – говорю я, не поднимая головы. – В контракте чётко зафиксированы цены на весь период действия.

– Они говорят о форс-мажоре.

– Пусть предоставят документы, подтверждающие форс-мажор. И не просто бумажку от своего директора, а официальное заключение торгово-промышленной палаты. Без этого – никаких переговоров. – Я поднимаю глаза. Сухов бледнеет. – Это ваша работа, Сухов. Разобраться. Не хотите – напишите заявление. Найду того, кто захочет.

– Всё понял, Олег Викторович, – бормочет он и выскальзывает за дверь.

Я смотрю ему вслед. Он боится. Как и все. Как и должно быть. Страх – лучший инструмент управления. Если подчинённый боится, он не подведёт. Если партнёр боится, он не обманет. Если враг боится, он не нападёт. Меня учили этому в армии, и я усвоил урок на всю жизнь.

Но страх не работает с Катей. Страх не заставит её заговорить. И это ломает всю мою систему.

Я звоню начальнику службы безопасности объектов, коротко и жёстко разношу его за вчерашнее ЧП на одном из складов – охранник уснул на посту, и это зафиксировала проверка. Я не повышаю голоса, говорю ровно, но каждое слово впивается, как игла. Он оправдывается, лепечет что-то о переработках, о том, что график слишком плотный. Я не принимаю оправданий. Оправдания – для слабаков.

– Уволить, – говорю я. – И пересмотреть график дежурств, чтобы такое не повторилось.

– Всё сделаю, Олег Викторович, – слышу я в трубке.

Я сбрасываю вызов. Смотрю на телефон. В голову лезет мысль: «Ты и с Катей так же. Ты требуешь, давишь, угрожаешь. И удивляешься, что она молчит».

Я отгоняю эту мысль. Она мешает работать.

Через час я разбираю ворох документов, подписываю приказы, утверждаю бюджеты. Всё чётко, всё по делу. Мои подчинённые знают: если я что-то сказал, это закон. Спорить бесполезно, оправдываться – тем более. Я не жестокий – я справедливый. Но справедливость в моём понимании – это когда каждый получает по заслугам. Нарушил правило – ответишь. Не выполнил задание – уйдешь. Просто. Понятно. Эффективно.

Почему это не работает с двенадцатилетней девочкой?

Я откидываюсь в кресле, закрываю глаза. Передо мной – лицо Арины. Её серые глаза, её спокойный голос. «Вы предлагаете наказать дочь за то, что она страдает?» Она сказала это так, будто не было ничего страшного в том, чтобы произнести вслух то, о чём я сам боялся думать. И я замолчал. Я, который никогда не молчит, когда речь идёт о подчинённых или партнёрах. Я замолчал, потому что она попала в точку.

Я открываю глаза, смотрю на мониторы. Камеры наблюдения показывают пустые коридоры, лифты, лестницы. Всё спокойно. Всё под контролем. Только внутри меня – хаос, с которым я не знаю, что делать.

* * *

К вечеру я возвращаюсь домой. Тишина. Катя сидит в своей комнате, дверь закрыта. Я стучу, открываю дверь. Она сидит на кровати, обняв подушку, и смотрит в окно. На тумбочке – нетронутая шоколадка, которую Арина Сергеевна принесла на последнем сеансе.

– Катя, – говорю я. – Ужин готов. Я разогрею.

Она не отвечает. Даже не поворачивается. Только плечи чуть напрягаются – знак, что она слышит, но не хочет говорить.

Я стою в дверях, смотрю на неё, и чувствую, как внутри поднимается волна бессилия. Я могу управлять сотнями людей, могу заставить любого подчиниться, могу уничтожить конкурента одним звонком. Но перед этой худенькой девочкой с пепельными волосами и пустыми глазами я бессилен. Она не подчиняется приказам. Не реагирует на угрозы. Не продаётся за деньги. Она просто молчит. И я ничего не могу с этим сделать.

– Я поставлю на стол, – говорю я. – Если захочешь – выйдешь.

Она молчит. Я закрываю дверь и иду на кухню.

* * *

Утром я просыпаюсь рано, готовлю завтрак. Катя выходит из комнаты, садится за стол, ест молча. Я смотрю на неё, и впервые за долгое время замечаю, что она не опускает глаза. Она смотрит на еду, на тарелку, на свои руки – но не в пол. Маленькое, почти незаметное изменение. Я не знаю, связано ли оно со вчерашним сеансом, или с чем-то другим. Но я цепляюсь за него, как за соломинку.

– Я сегодня на работе, – говорю я. – После уроков за тобой заедет водитель и отвезёт к Арине Сергеевне. Потом домой.

Она кивает. Один раз. Медленно.

Это не слова. Но это больше, чем ничего.

Я выхожу из дома, сажусь в машину и еду на работу. В голове лицо. Арины Сергеевны. Её голос. Её руки, лежащие на подлокотнике кресла, такая спокойная, такая…

Я сжимаю руль. Не думать. Не сейчас.

Но я знаю: через два дня у меня индивидуальный сеанс. Я буду сидеть на диване, и она будет смотреть на меня своими серыми глазами, и я буду говорить о том, о чём никогда не говорил ни с кем.

И почему-то я жду этого.

Глава 9. Трещина

Арина

Сегодняшний семейный сеанс с Морозовыми выдаётся тяжёлым. Катя рисует какие-то тёмные, хаотичные линии, закрашенные чёрными пятнами, словно пытается выплеснуть на бумагу то, чему не может подобрать слов. На мои вопросы она отвечает односложно, а чаще просто молчит, глядя в окно, и я чувствую, как напряжение в кабинете с каждой минутой становится всё плотнее.

Олег сидит в своём кресле, вцепившись пальцами в подлокотники, и смотрит на дочь с такой смесью отчаяния и бессилия, что у меня сжимается сердце. Он пытается прочитать её мысли, достучаться до неё хотя бы взглядом, но у него ничего не получается, и эта неудача делает его ещё более напряжённым и закрытым.

Я объявляю паузу. Катя выходит в туалет – Даша провожает её до двери, я слышу их шаги в коридоре.

Мы остаёмся вдвоём с Олегом. И в этой внезапно наступившей тишине я ощущаю, как между нами снова натягивается та невидимая нить, которая появлялась уже несколько раз за последние недели.

Олег сидит неподвижно, и его лицо по-прежнему ничего не выражает. Каменная маска, за которой он привык прятаться от всего мира, но я уже научилась замечать мельчайшие детали: напряжённые плечи, сжатые челюсти. Он молчит.

– Олег Викторович, – начинаю я осторожно, – как вы себя чувствуете?

Он поднимает на меня глаза. Тёмные, усталые.

– Прошлый раз на индивидуальном сеансе вы спрашивали меня о чувствах, – говорит он. Голос глухой, срывающийся. – Я не понимаю, что вы хотите услышать. Я злюсь. Я в бешенстве. Она не говорит со мной, а вы заставляете меня говорить о том, чего нет.

– Чего нет? – переспрашиваю я тихо.

– Чувств, – он произносит это слово так, будто оно чужое. – Я не чувствую того, что, по-вашему, должен чувствовать. Я не знаю, как это – быть хорошим отцом. Я умею только защищать. Приказывать. Контролировать. И этого, видимо, недостаточно.

Он замолкает, отворачивается к окну. Когда он заговаривает снова, его голос звучит ещё тише и глуше.

– Ну, так что? – спрашивает он, не глядя на меня. – Что мне с этим делать?

Я молчу несколько секунд, потому что в голове проносятся десятки профессиональных ответов – правильных, выверенных, безопасных, – но ни один из них не кажется мне уместным. Он не просит диагноза, не ждёт рекомендаций, не нуждается в очередной технике из учебника по психотерапии. Он спрашивает меня, как человек у человека, что делать, когда всё, что ты умеешь, – не работает, когда твои привычные инструменты оказываются бесполезными перед болью собственной дочери.

– Я не знаю, – говорю я тихо. – Я, правда, не знаю, Олег Викторович. Но мы будем и дальше пробовать разобраться вместе.

Он поворачивается ко мне, и в его глазах я вижу не облегчение, не надежду, не благодарность – что-то другое. Моя профессиональная интуиция, которая никогда меня не подводила, вдруг замолкает, отказываясь помогать, и я остаюсь один на один с этим мужчиной и его странным, пугающим, притягательным взглядом.

– Вместе, – повторяет он, и в его голосе проскальзывает что-то, чего я раньше не слышала. – Вы и я.

– Да, – я киваю, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и профессионально, хотя внутри всё трепещет. – Вы и я. Индивидуальная терапия. Мы продолжим, и у нас обязательно всё получится. Я в это верю.

– А если я хочу не терапию? – спрашивает он, и в его голосе звучит откровенный вызов. Желание. Не профессиональный интерес, не благодарность пациента – самое настоящее, неприкрытое мужское желание.

Становится жарко, хотя в кабинете прохладно. Господи, Арина, о чём ты думаешь? Он – отец твоей пациентки, мужчина, который пришёл к тебе за помощью, а ты сидишь и позволяешь себе… что? Я заставляю себя выдохнуть и спрашиваю, стараясь, чтобы голос не дрожал:

– А что вы хотите? – тихо спрашиваю.

Тишина. Он смотрит.

Между нами – расстояние в два метра. Стол, кресла, воздух. Но мне кажется, что воздуха нет. Совсем.

– Я хочу, чтобы моя дочь заговорила, – наконец произносит он, отводя взгляд, и в его голосе звучит что-то похожее на сожаление. – Всё остальное неважно.

– А вы? – спрашиваю я, понимая, что нарушаю все мыслимые границы, но уже не в силах остановиться.

– Что – я?

– Вы сами для себя важны?

Он усмехается – горько, с какой-то давно заученной безнадёжностью. И я вдруг отчётливо понимаю, что этот мужчина, который управляет сотнями подчинённых, который привык, чтобы его боялись и слушались, который носит свою броню как вторую кожу, – он никогда не считал себя достойным любви и заботы.

– Я не привык быть важным.

– Может быть, пора попробовать? – спрашиваю я и понимаю, что фраза звучит слишком лично, слишком тёпло для обычного терапевтического вопроса.

Он не отвечает.

В кабинет заглядывает Даша.

– Катя вернулась, – говорит она.

– Пусть заходит, – киваю я.

Олег снова отворачивается к окну. Я вижу, как он сглатывает. Как проводит рукой по лицу – стирает то, что не должен был показывать.

Катя заходит. Садится на диван, поджимает ноги. Мы продолжаем, и до конца сеанса я говорю с Катей о её рисунках, о школе, о погоде, но в моей голове не это. В моей голове – его глаза, его голос, его вопрос: «Что мне с этим делать?» – и моё честное «я не знаю».

Сеанс заканчивается в обычное время. Я прощаюсь с Морозовыми, закрываю за ними дверь и возвращаюсь за стол, чувствуя странную опустошённость, которая бывает после слишком интенсивной работы.

Даша заглядывает:

– Арина Сергеевна, у вас всё в порядке? Вы выглядите уставшей.

– Всё хорошо, Дашенька. Идите домой. Завтра рано утром.

Она кивает, собирается, уходит.

Я остаюсь одна в тишине кабинета, где ещё витает запах его одеколона – терпкий, мужской. Сводящий с ума.

«Я не чувствую того, что, по-вашему, должен чувствовать».

А что он должен чувствовать? Откуда я знаю? Чувства у всех разные. Я не знаю, что правильно, а что нет. Я только предполагаю. Строю гипотезы. Проверяю их.

Но с ним – гипотезы не работают. Он выбивается из всех схем. Слишком закрытый. Слишком контролирующий. Слишком… живой для того, чтобы его можно было разложить по полочкам.

Я закрываю ноутбук. Не хочу писать отчёт. Не сейчас.

Внутри – странное чувство. Словно я потеряла равновесие. Словно профессиональная броня, которую я носила годами, дала трещину.

Я чувствую – не анализирую, не раскладываю по полочкам, не ставлю диагноз. Просто чувствую, и это настораживает меня больше, чем любой сложный клинический случай.

* * *

Вечером я сижу на кухне, пью ромашковый чай и всё никак не могу выбросить из головы его лицо. В конце концов я сдаюсь и звоню Веронике – единственному человеку, перед которым я могу позволить себе быть не профессиональным психологом, а просто женщиной, запутавшейся в собственных чувствах.

Она отвечает после первого же гудка.

– Арина! Наконец-то, – её голос звенит как обычно, бодрый и радостный. – Я думала, ты забыла мой номер.

– Не забыла, – говорю я.

– Что случилось? – Вероника мгновенно считывает. – Ты какая-то… не такая.

– Мне кажется, я теряю профессиональную объективность, – выпаливаю я, и на несколько секунд в трубке висит тишина.

А потом она смеётся – звонко, радостно, совершенно неуместно, как будто я сказала что-то невероятно смешное.

– Ты влюбляешься в пациента? – спрашивает она, и в её голосе звучит откровенное торжество. – Это же классика! Я читала про такое в романах. Перенос, контрперенос и всё такое.

– Он не пациент, – поправляю я, чувствуя, как глупо это звучит. – Он отец пациентки. И это даже хуже.

Вероника перестаёт смеяться, и в её голосе появляется та редкая, почти пугающая серьёзность, которая бывает у неё только в самые важные моменты.

– Рассказывай, – говорит она. И я рассказываю. Всё. О Кате, об Олеге, о его глазах, о том, как он спросил «что мне с этим делать?», о том, как я не нашла ответа, о том, как внутри меня что-то ёкнуло, когда он посмотрел на меня тем странным, полным желания взглядом.

– Ты серьёзно? – спрашивает Вероника, и в её голосе уже нет и тени насмешки. – Ты действительно чувствуешь к нему что-то?

– Я не знаю, – честно отвечаю я. – Может быть, мне кажется. Может быть, это просто усталость, или перенос, или ещё какая-нибудь профессиональная ерунда.

– Арина, ты не устаёшь, – отрезает Вероника. – Ты работаешь как лошадь и никогда не жалуешься. Если ты говоришь, что чувствуешь что-то – значит, это правда. Не выдумка, не усталость, не профессиональная ерунда. Правда.

– Я психолог, – возражаю я, чувствуя, как глупо это звучит даже для меня самой. – Я должна контролировать свои чувства.

– Ты человек, – твёрдо говорит Вероника. – У тебя есть право на чувства, даже если они возникают к отцу пациентки. Это не преступление.

– Это не этично.

– Этично – помогать людям, – отрезает она. – Ты помогаешь. Ты спасла Катю, ты вытащила Олега из его раковины, ты сделала больше, чем любой другой психолог на их месте. А если по дороге ты встретила мужчину, который заставил тебя почувствовать себя живой – это не преступление, это подарок судьбы.

– Он не…

– Арина, – перебивает она, и в её голосе появляются воспитательные нотки. – Тебе сорок семь. Ты одна уже семь лет. Ты заслуживаешь счастья, и хватит прятаться за профессиональной этикой.

Я молчу, потому что не знаю, что ответить. Она права – как всегда, когда речь заходит о чувствах.

– Ты боишься, – продолжает Вероника уже мягче. – Боишься, что он окажется таким же, как Константин. Боишься, что тебя снова бросят. Боишься, что ты не справишься, что он разрушит твою идеальную жизнь, твою карьеру, твою репутацию. Но посмотри на себя, Арина. Твоя идеальная жизнь – это работа, одиночество и вечное чувство вины. Где там счастье?

– Я не боюсь, – говорю я, но мой голос звучит неубедительно даже для меня самой.

– Врёшь, – спокойно констатирует Вероника. – Но это не страшно. Бояться – нормально. Страшно – когда ты позволяешь страху управлять тобой.

Я вздыхаю, чувствуя, как напряжение потихоньку отпускает.

– Может быть, ты и права, – признаюсь я. – Но это ничего не меняет. Я не могу позволить себе чувства к нему. Это разрушит терапию, разрушит всё, что мы построили с Катей.

– А если терапия и так не работает? – спрашивает Вероника. – Если ему нужна не психолог, а женщина? Если он приходит к тебе не потому, что хочет лечить дочь, а потому, что хочет быть рядом с тобой?

– Вероника, прекрати, – прошу я, чувствуя, как краснею.

– Ладно-ладно, молчу, – она вздыхает. – Но ты хотя бы подумай. Не отмахивайся, не прячься за этикой. Просто подумай, что ты чувствуешь на самом деле.

– Хорошо, – говорю я, понимая, что спорить бесполезно. – Я подумаю.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Тогда спи, завтра новый день. И, Арина…

– Да?

– Береги себя. Ты у меня одна.

– И ты у меня одна, – отвечаю я, и мы прощаемся.

Я отключаю телефон, отставляю чашку с остывшим чаем и долго смотрю в потолок, перебирая в голове её слова. «Ты заслуживаешь счастья».

Семь лет я строю стены, доказываю себе и миру, что могу быть одна, что мне никто не нужен. Я вру. Мне нужен кто-то, кто будет рядом, кто не бросит, кто будет смотреть на меня так, как смотрел сегодня Олег – не как на психолога, не как на спасательный круг, а как на женщину. Просто на женщину.

Я закрываю глаза, и передо мной снова возникает его лицо – усталое, жёсткое, с глубокими морщинами и сединой на висках. Не красивое в привычном смысле, но такое живое, настоящее, что у меня перехватывает дыхание. Он сказал: «Я не чувствую». Но я вижу, что он чувствует – каждую секунду, каждую эмоцию, которую он пытается спрятать за своей каменной маской. Он чувствует слишком много, и это пугает его больше, чем любая война, в которой он участвовал.

Я засыпаю с этой мыслью, и мне снится он.

* * *

Утром я просыпаюсь с головной болью, но не от бессонницы – от переизбытка мыслей, которые никак не хотят укладываться в стройную систему. Я пью кофе, принимаю душ, одеваюсь. Смотрю на себя в зеркало – та же женщина с серыми глазами. Но в глазах что-то новое. Я не знаю, что это.

Я знаю одно: сегодня у меня индивидуальный сеанс с Олегом. Он придёт, сядет на диван, и я должна буду быть профессионалом – держать дистанцию, помнить, что он клиент, не позволять чувствам влиять на терапию.

Я должна. Но когда я представляю его лицо, его руки, его низкий голос с хрипотцой, внутри всё сжимается не от страха, а от странного, почти забытого предвкушения.

Я отгоняю эту мысль, но она возвращается снова и снова. И я понимаю, что трещина в моей профессиональной броне становится всё больше. Скоро она превратится в пролом, и тогда я не смогу контролировать то, что хлынет внутрь.

Я надеюсь, что успею остановиться.

Но где-то глубоко я понимаю, что не хочу останавливаться.