Текст книги "Без разрешения (СИ)"

Автор книги: Татьяна Никольская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

В голове – две картинки. Катя с шоколадкой в руке. И Константин, сжимающий моё запястье.

Одна картинка даёт надежду. Другая – напоминание о том, от чего я бежала семь лет.

Он не отстанет. Константин всегда добивается своего. Вопрос только в том, что он задумал на этот раз. И как далеко готов зайти.

Глава 4. Тишина дома

Олег

Катю выписывают через семь дней.

Семь дней, которые растянулись в вечность. Семь дней, за которые я почти не спал, почти не ел, почти не думал ни о чём, кроме дочери.

В больнице было легче. Там были врачи, медсёстры, расписание. Там была… Арина Сергеевна.

Сначала я тихо ненавидел тот момент, когда она – такая спокойная и уверенная в себе – заходила в палату. Кивала мне холодно и отстранённо, как будто я – лишний стул в этой комнате.

Потом я смирился с её присутствием.

Она приходила каждый день. Иногда утром, иногда ближе к вечеру. Садилась на свой стул, говорила с Катей. Не лезла с расспросами, не давила. Просто была рядом.

Я наблюдал.

Сначала с раздражением. Потом с затаённым интересом. Потом с чем-то, похожим на… восхищение?

Она приносила книги. Читала вслух. Рассказывала истории – не психологические, не поучающие. Просто истории. О своём детстве. О пациентах, которых удалось спасти. О смешных случаях из жизни.

Катя слушала.

Не всегда отвечала. Не всегда смотрела в глаза. Но слушала. А иногда – улыбалась. Совсем чуть-чуть, уголками губ. Но я видел реакцию. Ту, которой не мог добиться от дочери я – её отец.

На четвёрный день Арина Сергеевна принесла альбом и краски. Положила на тумбочку. Сказала: «Рисуй, когда захочется. Не обязательно показывать мне. Можно просто выплеснуть то, что внутри».

Катя не притрагивалась к краскам два дня. На шестой – открыла альбом и нарисовала что-то тёмное, хаотичное. Арина Сергеевна посмотрела. Её лицо не изменилось – ни удивления, ни тревоги. Только спокойное внимание.

– Хорошо, – сказала она. – Ты молодец.

Катя кивнула.

* * *

Сегодня выписка.

Я приезжаю в больницу рано утром. Катя уже одета – джинсы, свитер, кроссовки. Волосы собраны в хвост. Она выглядит почти нормально.

На тумбочке – рисунки, краски, шоколадки. Арина Сергеевна приносила их каждый день. Теперь там целый склад.

– Всё это надо забрать, – говорю я.

Катя кивает. Молча.

Я складываю альбомы и краски в пакет. Шоколадки – в другой. Катя стоит у окна, смотрит на улицу.

– Ты готова? – спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

Я не знаю, что ещё сказать. И я не уверен, что знаю, что мне делать.

В коридоре мы сталкиваемся с Ариной Сергеевной. Она сегодня в тёмно-синем костюме, волосы как всегда чуть растрёпаны. В руках книга.

– Я хотела отдать это Кате, – говорит она, протягивая книгу. Сборник стихов. Ахматова, Бродский, Цветаева. – Если захочет почитать. Или просто подержать в руках.

Катя берёт книгу. Прижимает к груди.

– Спасибо, – шепчет она.

– Если захочешь поговорить, звони в любое время, хорошо?

Катя кивает.

Арина Сергеевна смотрит на меня.

– Вы позвоните, если что-то пойдёт не так, – говорит она. И это не вопрос.

– Позвоню, – говорю я.

Она кивает и уходит. Катя смотрит ей вслед.

* * *

Дома тишина.

Не та тишина, которая бывает, когда все заняты своими делами. Мёртвая тишина. Тяжёлая, давящая.

Катя уходит в свою комнату, закрывает дверь. Я слышу, как она кладёт книгу на стол, как садится на кровать. Всё.

Я стою в коридоре. Смотрю на закрытую дверь.

– Катя, – говорю я. – Ты хочешь есть?

Молчание.

– Я закажу пиццу. Ты любишь пиццу.

Молчание.

– Катя.

Ничего. Я подхожу к двери, стучу.

– Катя, ответь, пожалуйста.

Тишина.

Я прижимаюсь лбом к косяку. Закрываю глаза.

– Дочка, – говорю я тихо. – Я здесь. Я рядом. Ты не одна.

Ни звука. Я жду пять минут. Десять. Она не отвечает.

Приоткрываю дверь. Катя сидит на кровати, поджав ноги, и смотрит в окно.

Всё. Никаких признаков выздоровления, которые я видел в больнице.

* * *

Вечером звонит Лена. Спрашивает, как Катя.

– Не говорит, – отвечаю я.

– То есть как не говорит? Она же в больнице говорила!

– Говорила с психологом. Со мной – нет.

Лена начинает кричать. Что я не так делаю, что я слишком жёсткий, что я не умею разговаривать с дочерью. Я молчу. Она права.

– Привози её ко мне, – говорит Лена. – Пусть поживёт у меня. Может, тут заговорит.

– Она не хочет к тебе, – отвечаю я. – Она сама выбрала жить со мной.

– Потому что ты разрешаешь ей всё! – кричит Лена. – Компьютер, телефон, гулянки! А нужно дисциплину!

– Дисциплины со мной ей хватает, ты знаешь. Ей нужна помощь.

– Я и есть помощь! Я её мать!

Я сбрасываю вызов.

Лена перезванивает. Я не беру трубку. С ней всегда было бесполезно разговаривать. Не зря же она ходила к этой… психологине. Вяземской.

* * *

На следующий день Катя идёт в школу.

Я настоял. Врачи сказали: нужен режим, нужна социализация, нельзя запирать её дома. Я согласился. Может, школа поможет. Может, там она начнёт говорить.

Я отвожу её сам. В машине молчим. Катя смотрит в окно, теребит край свитера.

– Я заеду за тобой после уроков, – говорю я.

Она кивает.

– Если что-то случится, позвони.

Кивок.

Я останавливаюсь у школы. Катя выходит из машины, идёт к входу. Не оборачивается. Я смотрю, как она идёт. Худенькая, с рюкзаком за спиной. Такая маленькая. Такая беззащитная.

Вижу, как у дверей школы её встречает классный руководитель – молодая женщина, которая обещала присмотреть. Я поговорил с ней накануне. Объяснил ситуацию без подробностей. Она кивала, говорила «конечно», «мы поможем».

Не помогут. Никто не поможет, кроме меня. А я не знаю как.

* * *

После уроков я заезжаю за Катей. Она сидит на скамейке у входа одна.

– Как прошло? – спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

– Кто-то обижал?

Молчание.

– Катя, пожалуйста, скажи хоть слово.

Она смотрит на меня. В её глазах – усталость. И что-то ещё. Словно она хочет что-то сказать, но не может.

Дома она уходит в свою комнату и закрывает дверь.

Поговорить не получается.

* * *

Проходит неделя.

Катя ходит в школу. Ест, когда я ставлю еду на стол. Смотрит телевизор. Иногда читает книгу, которую подарила Арина Сергеевна.

Но со мной не говорит. Совсем.

Ни «доброе утро». Ни «спокойной ночи». Ни «да» или «нет». Только молчание и взгляд, который я не могу расшифровать.

Я пробую всё.

Говорю о погоде – молчание. Спрашиваю об уроках – молчание. Рассказываю о своей работе – молчание. Пытаюсь шутить – молчание.

Она просто уходит в свою комнату и закрывает дверь.

Я сижу в гостиной, смотрю на закрытую дверь. И чувствую, как внутри поднимается что-то тёмное. Не гнев. Бессилие.

Я управляю сотнями подчинённых. Я контролирую миллионные бюджеты. Я могу заставить любого человека делать то, что мне нужно. Я знаю, как надавить, как приказать, как добиться.

Перед двенадцатилетней девочкой я бессилен.

Она не подчиняется приказам. Не реагирует на угрозы. Не продаётся за деньги.

Она просто молчит. И я ничего не могу с этим сделать.

* * *

В пятницу вечером ко мне приезжает Андрей.

Младший брат. Единственный человек, который может говорить со мной на равных. Который не боится меня. Который знает меня таким, каким я не показываюсь другим.

Он работает психологом – консультирует IT-компании. Я всегда считал это несерьёзным. «Психология для офисного планктона», – говорил я. Он смеялся. Не обижался.

Сегодня он приехал, потому что я позвонил. Сказал: «Приезжай. Нужно поговорить».

Он сидит на кухне, пьёт чай. Я напротив. Смотрю на свои руки.

– Катя не говорит со мной, – говорю я. – Совсем. В больнице она разговаривала с Ариной Сергеевной. А со мной – нет.

– С Ариной Сергеевной? – Андрей поднимает бровь. – Это та психолог, которую Лена привела? Вяземская?

– Да.

– Я слышал о ней. Хороший специалист. Кризисная психология, посттравма. Очень ценят в профессиональной среде.

– Мне плевать на профессиональную среду, – говорю я. – Мне нужно, чтобы моя дочь заговорила.

– Она заговорит. Но пока не с тобой.

– Почему?

Андрей смотрит на меня. В его глазах – что-то мягкое, понимающее. Я ненавижу этот взгляд. Он делает меня слабым.

– Потому что ты – часть её проблемы, – говорит Андрей. – Не потому, что ты плохой отец. А потому что она боится тебя разочаровать. С тобой она должна быть сильной. С тобой она не может позволить себе слабость. А с Ариной Сергеевной может. Потому что Арина Сергеевна – не судья. Она просто принимает.

– Я не судья.

– Ты судья, Олег. Самый строгий судья, которого я знаю. Ты судишь всех: подчинённых, партнёров, меня, Лену. И себя в первую очередь. Катя это чувствует. Она знает, что ты её любишь. Но она не знает, принимашь ли ты её такой, какая она есть. Не идеальной. Не лучшей. Просто собой.

Я молчу.

Он прав. Чёрт возьми, он прав.

– Что мне делать? – спрашиваю я.

Андрей делает глоток чая.

– Попроси помощи у Арины Сергеевны. Не для Кати. Для себя.

– Я не хожу к психологам.

– А зря. – Андрей усмехается. – Ты думаешь, что психологи – для слабаков. На самом деле психологи для тех, кто достаточно силён, чтобы признать, что не справляется. Ты не справляешься, Олег. Это факт. Ты можешь делать вид, что всё под контролем, но это не так. Твоя дочь молчит. Ты не знаешь, что делать. Ты боишься, что она снова попытается убить себя. Признай это. И попроси помощи.

Я сжимаю кружку так, что пальцы белеют.

– Я не умею просить помощи.

– Научись, – говорит Андрей. – Ради дочери. Ради себя.

Он встаёт, забирает свою кружку, моет её в раковине. Потом поворачивается ко мне.

– У тебя есть её номер?

– Есть.

– Позвони ей.

– Я не могу.

– Можешь. Просто набери номер и скажи: «Мне нужна помощь». Всего три слова.

Он уходит. Я слышу, как закрывается входная дверь. Как заводится его машина. Как тишина возвращается в квартиру.

Я сижу на кухне один. Смотрю на телефон.

Номер Арины Сергеевны сохранён в контактах. Я забил его ещё в первый день, когда Лена дала визитку.

«Арина Сергеевна – психолог».

Я беру телефон в руки. Смотрю на экран.

«Мне нужна помощь» – три слова. Я не могу их произнести. Даже мысленно. Я не просил помощи никогда. В Чечне не просил. В госпитале, когда врачи сказали, что ногу, скорее всего, отрежут, – не просил. Когда Лена уходила, хлопнув дверью, – не просил.

Я справлялся сам. Всегда сам.

Но сейчас не справляюсь.

Я смотрю в сторону комнаты Кати. Там тихо. Она, наверное, спит. Или не спит. Или плачет в подушку. Я не знаю.

Я ничего не знаю.

Телефон в руке тяжёлый, как кирпич. Я открываю контакты. Нахожу её имя. Арина Сергеевна. Палец зависает над кнопкой вызова.

Я не нажимаю. Не могу.

Глава 5. Красная линия

Арина

Звонок раздается в субботу утром, когда я пью кофе на кухне.

Выходной. Редкий, почти забытый. Я планировала никуда не выходить, почитать, разобрать бумаги. Может быть, позвонить Игорю – мы не говорили почти неделю.

Номер на экране: Морозов Олег.

Я ставлю чашку на стол, вытираю руки, отвечаю.

– Арина Сергеевна? – Его голос низкий, напряжённый. Не приветствие – утверждение.

– Да, Олег Викторович. – Я стараюсь говорить ровно, хотя внутри уже включается профессиональный режим. Что-то случилось. Он не стал бы звонить просто так.

– Катя не говорит, – выдыхает он. Слова выстреливают одно за другим, будто он боится, что если остановится, то не сможет продолжить. – В больнице она говорила с вами. Дома – молчит. Вообще. Ни слова. Я пытался всё. Я… – Он замолкает.

Я жду. Даю ему пространство.

– Она ходит в школу, ест, спит. Но со мной не разговаривает. Смотрит сквозь меня. Я для неё пустое место.

– Вы говорили с ней? – спрашиваю я. – Пытались узнать, что случилось?

– Я говорю каждый день. Она молчит. – В его голосе появляется отчаяние. – Я не знаю, что делать.

– Олег Викторович, – говорю я медленно, – ситуация, которую вы описываете, требует системного подхода. Индивидуальные сеансы с Катей – это важно. Но без семейной терапии прогресс будет ограниченным. Катя должна чувствовать, что дома безопасно. Что она может говорить, и её услышат.

– Вы предлагаете мне сидеть на кушетке и рассказывать о детстве? – Голос становится резче. – Я не буду этого делать.

– Я предлагаю вам помочь своей дочери, – спокойно отвечаю я. – Семейная терапия – это не «кушетка». Это работа с коммуникацией. Вы научитесь говорить с Катей так, чтобы она слышала. А она – говорить с вами.

– Я умею говорить.

– Вы умеете приказывать, – поправляю я. – Это разные вещи.

Тишина в трубке такая плотная, что я чувствую её весом на своих плечах.

– Вы переходите границы, Арина Сергеевна, – наконец произносит он. Голос низкий, почти шёпот. – Вы меня не знаете. Вы не знаете, что я умею.

– Я знаю, что ваша дочь пыталась себя убить, – говорю я. – И я знаю, что она не разговаривает с вами. А вы – человек, который привык всё контролировать, – не можете это контролировать. И это бесит вас больше, чем её молчание.

– Вы…

– Вы можете контролировать всё, что угодно, Олег Викторович, – перебиваю я. Мой голос не повышается. Я говорю тихо и очень отчётливо. – Вы можете контролировать свою компанию, подчинённых, бюджет. Но вы не можете контролировать боль вашей дочери. Она умрёт, если вы продолжите делать вид, что ничего не случилось. Я не преувеличиваю.

Тишина. Долгая. Бесконечная.

Я слышу его дыхание. Неровное. Словно он бежал.

– Вы… – Он замолкает. Что-то меняется в его дыхании. Злость переливается через край. – Вы не смеете мне угрожать. Моя дочь не умрёт. Я не позволю.

– Вы не сможете ей запретить, – говорю я. – Она не подчиняется приказам. Она не ваш солдат.

– Вы… – Он задыхается. Я слышу, как он сжимает телефон. Пластик, наверное, трещит. – Убирайтесь к чёрту со своей психологией.

Трубка идёт гудками. Я смотрю на экран. Вызов завершён.

Медленно кладу телефон на стол.

Руки не дрожат. Я научилась не дрожать после таких разговоров. Но внутри – холод. Не от страха. От понимания.

Он не примет помощь. Он будет бороться. Будет делать вид, что справляется.

А Катя будет молчать. И однажды она снова сделает то, что уже сделала.

Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох.

«Она умрёт» – я сказала это ему. Я сказала это нарочно. Жёстко. Без права на смягчение.

Потому что иногда правда – единственное лекарство. И если его не принять, пациент погибнет.

Он бросил трубку. Значит, я попала в точку. Если бы я сказала что-то мягкое, вежливое, профессионально-дистанцированное, он бы вежливо попрощался и больше никогда не позвонил.

А так – он в ярости. Он будет думать. Он будет злиться. И, возможно, вернётся.

Я наливаю себе новый кофе. Кофе остыл, пока мы говорили. Горький, тёплый – почти такой же, как мои мысли.

Родители. Я думаю о тех, кто приходит ко мне в кабинет. О тех, кто не приходит.

Большинство ошибок родители совершают не со зла. Не от равнодушия. От любви.

Давят, потому что боятся, что ребёнок не добьётся успеха. Контролируют, потому что боятся, что он попадёт в беду. Требуют, потому что сами не получили в детстве принятия и теперь не умеют давать его по-другому.

Елена Морозова душит дочь своей любовью. С требованиями быть лучшей, быть правильной, соответствовать.

Олег Морозов давит молчанием. Своим порядком. Он не говорит «ты должна» – он просто смотрит. И Катя чувствует каждую секунду этого взгляда.

Они оба любят её. Безусловно? Не знаю. Возможно. Но их любовь – это клетка. Красивая, дорогая, с золотыми прутьями.

А Катя – птица, которая не умеет летать. Которая решила, что проще разбиться, чем жить в этой клетке.

Я отодвигаю чашку, смотрю в окно.

За окном – серое небо, мокрые ветки. Осень. Время умирания. Время надежды на весну.

Звонит телефон. Другой звонок. Другая мелодия.

Игорь.

На сердце сразу становится тепло.

– Привет, мам.

– Игорек, здравствуй.

Он у меня высокий, русый, с моими глазами. Ему двадцать два. Учится на пятом курсе юридического факультета в Санкт-Петербурге. Я хотела, чтобы он остался в своём городе, но он выбрал Питер. Сказал: «Хочу самостоятельности».

Я не спорила. Наверное, это была моя главная ошибка – не спорить, когда нужно было. Или спорить, когда не нужно.

– Как дела? – спрашивает он. – Что нового?

– Всё нормально, – отвечаю я. – Работа. Ты же знаешь.

– Скучаешь по мне?

– Ужасно.

Он смеётся. Смех у него – как у отца. Константин тоже так смеялся – открыто, легко. Я стараюсь не замечать этого сходства.

– Как ты там? С учёбой всё в порядке?

– Конечно! Когда было не в порядке? – я чувствую, что он улыбается. – Я приеду на Новый год. – Билеты уже взял.

– Отлично! Я буду ждать.

– Мам… – Он замолкает. – Ты какая-то… не такая. Голос странный.

– Устала, – говорю я. – Сложный случай.

– Опять ты со своими случаями. – В его голосе лёгкое раздражение. – Может, тебе пора уже перестать всех спасать?

– Это моя работа.

– Работа может подождать. А ты – нет. Береги себя. Ладно?

– Ладно.

– Я люблю тебя.

– И я тебя.

Он отключается. Я смотрю на телефон.

Перестать всех спасать.

Он прав. Я спасаю всех. Пациентов, коллег, Илью Андреевича, даже Веронику, когда у неё кризисы. Всех, кроме себя.

А Игорь… я спасла его? Или наоборот – сделала ошибки, которые привели к тому, что он выбрал другой город, другую жизнь, подальше от меня?

Он был подростком, когда я развелась с Константином. Ему было пятнадцать. Он видел, как отец уходит к молодой женщине. Как его мать – я – улыбается и собирает вещи мужа в коробки. Как не плачет при нём. Как не жалуется. Как делает вид, что всё в порядке.

Я думала, я защищаю его. Думала, если он не увидит моей боли, ему будет легче.

Я ошибалась.

Он видел. Он всё видел. И решил, что любовь – это боль. Что близость – это риск. Что лучше быть одному, чем однажды быть преданным.

Он не говорит об этом. Он вообще мало говорит о чувствах. Юридический факультет научил его оперировать фактами, а не эмоциями.

Может быть, поэтому он выбрал юриспруденцию. В ней есть чёткие правила. Статьи. Параграфы. Чёрное и белое.

Как у Олега Викторовича.

Я ловлю себя на этой мысли и вздрагиваю.

Они похожи. Мой сын и этот мужчина. Оба любят порядок. Оба не умеют говорить о чувствах. Оба прячутся за правилами, потому что правила безопасны.

Может быть, поэтому Олег так меня бесит. Он напоминает мне о том, что я не смогла дать Игорю. О том, что я не смогла защитить его от развода с его отцом. О том, что я выбрала работу вместо того, чтобы быть рядом.

Я не знаю, была ли я хорошей матерью.

Я знаю, что старалась. Но иногда стараний недостаточно. Иногда дети всё равно падают. И ты не можешь их поймать.

* * *

Вечером я звоню Веронике. Рассказываю про звонок Олега. Про его отказ. Про свои сомнения.

– Ты сделала всё, что могла, – говорит подруга. – Ты не можешь заставить его лечиться.

– Я могу попытаться.

– Арина, – Вероника вздыхает. – Ты не спасательный круг. Ты психолог. Твоя задача – предложить помощь. Если отказываются – это не твоя вина.

– А если Катя умрёт?

– А если ты перестанешь брать на себя ответственность за всех на свете? – Голос Вероники становится жёстче. – Ты не Бог. Ты не можешь спасти всех. Иногда люди должны сами сделать выбор.

– А если они делают неправильный выбор?

– Тогда это их выбор.

Я молчу.

Она права. И я ненавижу, когда она права.

– Хочешь, я приеду? – предлагает Вероника. – Посидим, выпьем вина, поговорим о мужчинах?

– О мужчинах? – Я усмехаюсь. – У меня нет мужчин.

– А Константин? Я слышала, он появился. Кстати, прости, что проболталась. Случайно встретила его. О тебе ничего не говорила, хотя он расспрашивал. Только обмолвилась о выставке в своей галерее. Он, видимо, понял, что ты со мной придёшь.

– Неважно, Вероник. Константин – прошлое.

– Ладно, не буду давить. Но если что – я рядом.

– Спасибо.

– Не за что. Целую.

Я отключаюсь.

Смотрю в потолок. В голове одна мысль.

Олег не позвонит. Он слишком гордый. Он будет мучиться, будет злиться, будет делать вид, что всё под контролем.

Но Катя не заговорит. И однажды случится то, чего я боюсь.

Я беру телефон. Смотрю на его номер.

Морозов Олег.

Я могу перезвонить. Могу попытаться ещё раз.

Но правила профессиональной этики говорят: нельзя навязываться. Клиент имеет право отказаться. Он отказался. Значит, моя работа здесь закончена.

Я убираю телефон.

И не сплю всю ночь.

Потому что где-то в этом огромном городе двенадцатилетняя девочка лежит в темноте и не произносит ни звука.

А её отец сидит рядом и не знает, как пробить стену молчания.

Я могла бы помочь. Если бы он позволил. Но он не позволяет.

А я не имею права снова войти без разрешения.

* * *

Утром воскресенья я сижу за ноутбуком, дописываю отчёт по другому пациенту.

Входная дверь – звонок.

Я не жду гостей. Вероника предупредила бы.

Иду открывать. На пороге – Олег Морозов. Без пальто. В джинсах и свитере. Глаза красные, под ними тени.

Он смотрит на меня. Тяжело. Непроницаемо.

– Олег Викторович? – Я не скрываю удивления. – Как вы узнали адрес?

– Андрей дал. Брат. Он психолог. У него есть свои способы.

Я молчу. Жду.

Он делает шаг вперёд. Не спрашивая разрешения. Переступает порог, как на вражескую территорию.

– Хорошо, – говорит он. Голос хриплый, как после долгого молчания. – Ваши правила. Но если я увижу, что это вредит ей – я всё прекращу.

Я смотрю на него.

На этого человека, который только что переступил через свою гордость. Который пришёл без приглашения, без звонка. Который нарушил мои границы – но при этом согласился на мои правила.

Я киваю.

– Заходите. Поговорим.

Он заходит в квартиру. Я закрываю дверь.