Текст книги "Без разрешения (СИ)"

Автор книги: Татьяна Никольская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Глава 14. Просто есть

Олег

Она начинает разговаривать. Не вдруг, не как в кино – когда молчавший ребёнок вдруг выдаёт длинный монолог, и все плачут от счастья. Нет. Всё гораздо тише, будничнее и от этого – настоящее.

Вчера вечером я спросил, что ей приготовить на ужин. Обычный вопрос, который я задаю каждый день и на который никогда не получаю ответа. Она сидела за кухонным столом, листала учебник по литературе – в новой школе задали выучить стихотворение, и я видел, как она шевелит губами, запоминая строчки. Я уже открыл холодильник, достал курицу, решив не ждать ответа, как вдруг услышал:

– Макароны с сыром.

Я замер. Рука с курицей застыла в воздухе. Я боялся повернуться, боялся спугнуть, боялся, что мне показалось. Но она повторила, чуть громче, с лёгким раздражением в голосе, как будто я туго соображаю:

– Макароны с сыром. Я хочу макароны с сыром.

Я положил курицу обратно в холодильник, достал пачку макарон и тёртый сыр. Не сказал ничего – боялся, что слова разрушат этот хрупкий момент. Но внутри меня всё кричало от радости. Она сказала. Она ответила. Она выбрала. Не просто кивнула или покачала головой – назвала то, что хочет. Макароны с сыром. Самое обычное блюдо, которое я могу приготовить с закрытыми глазами. Но для меня это было подарком.

Мы ели молча. Я украдкой смотрел на неё – она жевала, смотрела в тарелку, и я заметил, что она не отворачивается, не уходит в себя. Она просто ест. Как обычный человек. Как обычная девочка. И это «обычно» было самым необычным чудом.

* * *

Сегодня утром я отвёз её в школу. Она вышла из машины, и я, как всегда, сказал: «Удачи». И вдруг она остановилась, обернулась и сказала: «Папа, спасибо, что перевёл меня в эту школу». Слова выпали быстро, словно она боялась, что не успеет. И она ушла, не дожидаясь ответа.

Я смотрел ей вслед и чувствовал, как защипало в глазах. Я не плакал с детства – меня отучили от этого ремнём и казармой. Но сейчас я был близок к тому, чтобы разреветься, как ребёнок. Она сказала «спасибо». Она назвала меня «папа».

Я сидел в машине и смотрел на здание школы, пока она не скрылась за дверью. Потом завёл двигатель и поехал на работу, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, давно забытое. Надежда. Она возвращалась ко мне не торопясь, осторожно, как кошка, которая не уверена, что ей рады. Но я был рад. Я так давно её не видел.

* * *

В обед звонит Елена. Я не хочу брать трубку, но беру – она мать Кати, имеет право знать, как дела у дочери.

– Олег, Катя не отвечает на мои звонки, – говорит она вместо приветствия. Голос напряжённый, на грани истерики. – Я звонила три раза. Она сбрасывает. Что происходит?

– Она не хочет говорить, – отвечаю я. Говорю ровно, без эмоций, хотя внутри поднимается раздражение. Елена всегда давит. На меня давила, на Катю давит. Требует, чтобы дочь отвечала, когда маме удобно. Не спрашивает, хочет ли сама Катя.

– Что значит «не хочет»? Я её мать! Она обязана…

– Она тебе ничего не обязана, – перебиваю я. – Ей сейчас сложно. Она восстанавливается. Если она не хочет говорить – значит, не хочет.

– Ты всегда был таким! – Елена переходит на крик. – Ты её настраиваешь против меня! Вы с твоим психологом…

– С твоим психологом, Лена. Ты её уговорила и привела к Кате. Или ты уже забыла, что случилось с нашей дочерью? И не смей трогать Арину Сергеевну, – говорю я тихо, но жёстко. – Она помогает Кате. И Кате становится лучше.

– Лучше? Она со мной не разговаривает! Это называется «лучше»?

– Она со мной тоже не разговаривала, – напоминаю я. – А теперь говорит. Немного, но говорит. Ей нужно время. И тишина.

Елена замолкает. Я слышу, как она дышит – часто, прерывисто. Она пытается взять себя в руки. Не получается.

– Я хочу с ней поговорить, – наконец говорит она. – Хотя бы пять минут. Я не могу так. Я схожу с ума.

Я вздыхаю. Понимаю её – она мать, она любит Катю по-своему. И её любовь душит, но это всё равно любовь. Она не хочет потерять дочь.

– Я попробую её уговорить, – говорю я. – Но если она откажется – не дави. Не приезжай. Дай ей пространство.

– Хорошо, – Елена выдыхает. – Спасибо.

Я сбрасываю вызов и смотрю на телефон. Разговор с Катей предстоит нелёгкий. Она не любит говорить с матерью – слишком много требований, слишком много упрёков, слишком много любви, которая давит.

Вечером, когда Катя сидит на кухне и пьёт чай, я сажусь напротив.

– Катя, – начинаю я. – Мама звонила. Она переживает. Хочет с тобой поговорить.

Катя морщится. Я вижу, как её лицо темнеет, как плечи напрягаются.

– Не хочу, – говорит она коротко.

– Я знаю. – Я стараюсь говорить мягко, хотя каждое слово даётся с трудом. – Но мама… она тоже переживает. Она волнуется за тебя. Ты можешь просто послушать. Не говорить ничего, если не хочешь. Просто взять трубку и дать ей сказать.

Катя молчит. Смотрит в свою кружку. Я вижу, как она борется с собой – между желанием отгородиться от материнского давления и пониманием, что мама всё-таки мама.

– Пять минут, – наконец говорит она. – И если она начнёт меня воспитывать – я брошу трубку.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Пять минут.

Я набираю номер Елены, передаю телефон Кате. Она берёт его неохотно, прижимает к уху и отворачивается к стене. Я выхожу из кухни, закрываю дверь. Не хочу подслушивать. Это их разговор. Их территория.

Через пять минут Катя выходит из кухни, молча отдаёт мне телефон и уходит в свою комнату. Лицо у неё усталое, но не злое. Просто усталое, как после долгой, нудной работы.

Через минуту снова звонит Лена.

– Ну что? – спрашиваю я.

– Ты не поверишь, – голос у Елены странный – не истеричный, не злой, а какой-то… обескураженный. – Она сказала мне: «Мама, я тебя люблю, но дай мне побыть одной». Я не узнаю её. Она никогда так не говорила.

– Она меняется, – говорю я. – К лучшему.

– Это твоя психологиня, да? – В голосе Елены проскальзывают знакомые нотки – ревность, смешанная с подозрением. – Это она её научила так говорить.

– Арина Сергеевна помогает Кате выражать свои чувства. – Я стараюсь говорить нейтрально, но чувствую, как внутри поднимается волна защиты. За Арину. – Это называется «я-сообщения». Говорить о себе, а не обвинять других.

– Откуда ты так хорошо всё это знаешь? – Елена переходит в атаку. Голос становится острее. – Ты что, сам к ней ходишь?

– Это не твоё дело, – отвечаю я. Спокойно, но твёрдо.

– Олег, – Елена понижает голос. – Что у тебя происходит с этой женщиной? Катя сказала, что ты приносил ей цветы.

– Катя сказала? – Я чувствую, как холодею. Катя рассказала матери про цветы? Когда? Они так мало говорили…

– Она обмолвилась. Сказала, что ты купил розы для Арины Сергеевны. – Елена делает паузу. – Олег, ты влюбился в психолога своей дочери? Это же ненормально!

– Отблагодарить человека, который спасает жизнь нашему ребёнку – это нормально, Лена, – говорю я спокойно. Катя – наша с тобой общая забота. Моя личная жизнь – нет. Ты живёшь в другом городе, у тебя своя жизнь. Не лезь в мою.

– Я мать Кати! – кричит она. – Я имею право знать, с кем общается мой ребёнок!

– С психологом, – отрезаю я. – Который помог ей заговорить. Который помог ей улыбнуться. Который вернул её к жизни. Ты этого не сделала. Я этого не сделал. Она сделала. И если ты хоть слово скажешь против неё – ты пожалеешь.

Тишина в трубке. Елена молчит так долго, что я думаю – она бросила трубку. Но потом я слышу её голос, тихий, почти безжизненный:

– Ты изменился, Олег.

– Надеюсь, – отвечаю я.

Я сбрасываю вызов.

Стою у окна, смотрю на ночной город. На огни, которые горят в домах напротив, на редкие машины, проезжающие внизу. В душе – беспокойство. Елена – истеричка. Она может наделать глупостей. Может позвонить куда-нибудь, пожаловаться, устроить скандал. Она ревнует – не меня, а Катю. Ей кажется, что Арина занимает её место. А теперь ещё и моё внимание…

Но она живёт в другом городе. Это спасает. Расстояние – лучший фильтр для её истерик. Она не приедет без предупреждения – работа, дела, её новая семья. У неё своя жизнь. И я надеюсь, что она не станет разрушать ту хрупкую гармонию, которую мы с таким трудом выстраиваем.

* * *

Вечером, когда Катя уже в своей комнате, я беру телефон. Смотрю на список контактов, нахожу «Арина Сергеевна». Палец замирает над кнопкой вызова. Я хочу услышать её голос. Просто услышать. Не для того, чтобы говорить о Кате – о Кате мы поговорим завтра на сеансе. Не для того, чтобы обсуждать терапию. А просто… чтобы убедиться, что она есть.

Я нажимаю вызов.

Она отвечает после второго гудка.

– Олег? – В её голосе – лёгкое удивление. Я редко звоню вечером, обычно пишу сообщения. – Что-то случилось?

– Нет, – говорю я. – Всё хорошо. Даже… лучше, чем хорошо.

Я замолкаю. Не знаю, как сказать то, что хочу.

– Катя сегодня заговорила, – наконец выдавливаю я. – Сказала, что хочет макароны с сыром. Поблагодарила за новую школу. И с мамой поговорила – сказала, что любит, но просит оставить её в покое.

– Это огромный прогресс, – слышу я её улыбку. Она улыбается, я чувствую это по голосу. – Олег, это действительно огромный шаг.

– Это ты, – говорю я. – Это ты её вытащила.

– Нет, – мягко возражает она. – Это ты. Ты создал ей безопасное пространство. Ты дал ей время. Ты не давил, хотя тебе, наверное, очень хотелось.

Я молчу. Она права – хотелось. Каждый день, каждую минуту хотелось взять Катю за плечи, встряхнуть и сказать: «Очнись! Посмотри на меня! Скажи что-нибудь!» Но я не делал этого.

– Я звоню не только поэтому, – говорю я. – Я звоню… просто поговорить.

– О чём? – В её голосе – осторожное любопытство.

– Не знаю. – Я усмехаюсь. – О погоде. О том, что за окном снег. О том, что я сегодня приготовил макароны с сыром и не поджёг кухню.

Она смеётся. Тихо, почти неслышно, но я слышу. И от этого смеха у меня теплеет в груди.

– Это успех, – говорит она. – Макароны с сыром – блюдо сложное. Требует высокой кулинарной квалификации.

– Я справился, – говорю я. – Катя съела две порции.

– Значит, вы с ней на правильном пути.

Мы молчим. Тишина не давит – она уютная, домашняя. Я слышу её дыхание, и мне кажется, что она рядом. Сидит в своём кресле, в своём кабинете, среди книг и фикуса, и смотрит в окно на снег.

– Олег, – говорит она.

– Да?

– Спасибо, что позвонил.

– Спасибо, что ответила.

Она снова смеётся – коротко, тепло.

Я хочу сказать ей что-то важное. Что-то, что давно вертится на языке. Но не могу. Боюсь спугнуть. Боюсь, что это слишком рано. Или слишком поздно. Или просто не время.

– Арина, – говорю я. – Спасибо тебе. За Катю. За то, что она сегодня рассказывала мне про школу. Я не знаю, когда в последний раз я был так счастлив.

– Это твоя заслуга, – повторяет она.

– Нет, – говорю я. – Это твоя. Ты просто… есть. И это меняет всё.

Она молчит. Я слышу, как она дышит – чуть быстрее обычного. Я сказал что-то лишнее? Слишком личное? Но отступать поздно.

– Ты есть, – повторяю я. – И я благодарен тебе за это.

– Олег, – голос её звучит тихо, почти шёпотом. – Я тоже благодарна. За то, что ты… остаёшься. Несмотря на всё. Несмотря на то, как трудно.

– Я не умею уходить, – говорю я. – Это не в моём стиле.

– Я заметила, – она точно улыбается, я чувствую. – Тогда до завтра?

– До завтра.

Я смотрю на телефон. На экране – её имя, время разговора: двадцать три минуты. Мы говорили о макаронах, о погоде, о Кате. О том, что она просто есть. И это – самое важное, что я сказал за вечер.

Я ложусь спать, но долго не могу уснуть. В голове её голос. В груди – тепло.

Потому что она есть.

Глава 15. Тяжесть и тепло

Арина

Катя входит в кабинет напряжённая. Я замечаю это по тому, как она сжимает лямку рюкзака, как избегает смотреть на отца, как садится на диван, поджав ноги, и обхватывает колени руками. Защитная поза, которую я знаю по сотням сеансов, но каждый раз она вызывает во мне одно и то же: острое, почти физическое желание укрыть этого ребёнка от всего, что причиняет ей боль.

Олег садится в кресло, как всегда, но сегодня я замечаю, что он не сжимает подлокотники. Его руки лежат на коленях, расслабленные, и он смотрит на дочь не с привычной тревогой, а с терпеливым ожиданием. Он научился ждать. Я вижу это по его лицу, по тому, как он сдерживает себя, когда хочется вмешаться, приказать, потребовать. Он учится молчать.

– Катя, – начинаю я, когда пауза затягивается, – ты сегодня какая-то не такая. Хочешь поделиться?

Она молчит долго. Я слышу, как тикают часы на стене, как Даша перекладывает бумаги в приёмной, как Олег дышит – ровно, спокойно, хотя я знаю, что внутри у него всё сжимается от напряжения. Катя начинает говорить. Не о школе, не о погоде, не о стихах. О том, что было до.

– Я вспомнила ссору с мамой, – говорит она, и голос её дрожит. – Ту, после которой я сказала, что хочу жить с папой.

Я не перебиваю. Не задаю наводящих вопросов. Просто жду, глядя на её побелевшие пальцы, которые вцепились в колени.

– Это было за два месяца до того, как я… ну, до того, – она сглатывает, и я вижу, как дрожит её подбородок. – Мама увидела мой дневник. Я его не прятала – он лежал на столе. Она прочитала. И там было написано… – Катя замолкает, собираясь с силами. – Я написала, что хочу умереть. Что не вижу смысла. Что устала быть идеальной.

– И что сделала мама? – спрашиваю я тихо.

– Она… – Катя всхлипывает. – Она накричала на меня. Сказала, что я неблагодарная. Что у других детей проблем больше, а они не ноют. Что я позорю фамилию Морозовых. Что если я не могу быть лучшей, то зачем вообще стараться. – Слёзы текут по её щекам, она не вытирает их. – А потом она сказала: «Если ты такая несчастная, иди жить к отцу. Посмотрим, как он будет с тобой нянчиться».

В кабинете наступает тяжёлая тишина. Я краем глаза смотрю на Олега – его лицо каменеет, но я вижу, как он сжимает кулаки. Он молчит. Держит себя в руках и это стоит ему огромных усилий.

– Я ушла в свою комнату, – продолжает Катя, всхлипывая, – а на следующий день сказала, что хочу жить с папой. Мама сначала не поверила. Потом сказала: «Ну и катись». И я покатилась. – Она горько усмехается сквозь слёзы. – Я думала, у папы будет легче. Думала, он не будет требовать, чтобы я была лучшей. Но он… – она смотрит на отца, и в её взгляде есть что-то, отчего у меня сжимается сердце. – Он просто молчал. И я думала, что он разочарован. Что я и у него плохая.

– Катюша, – Олег не выдерживает. Его голос срывается, становится хриплым. – Ты не плохая. Ты никогда не была плохой. Я просто не умел… не сумел показать тебе свою любовь.

– Я знаю, – тихо говорит Катя. – Теперь знаю. – Она вытирает слёзы рукавом. – Арина Сергеевна мне объяснила, что ты не умеешь, но стараешься.

Они смотрят друг на друга. Впервые за всё время – не сквозь, не мимо, а прямо. Я чувствую, как между ними возникает что-то, что было разорвано, но теперь начинает срастаться. Медленно, болезненно, как сломанная кость, которую поставили на место.

– Я поговорю с мамой, – говорит Олег. – Серьёзно. Она не должна была так с тобой.

– Не надо, – Катя качает головой. – Она не поймёт. Она всегда считает, что права. Просто… я не хочу к ней. Ни сейчас, ни потом. Можно я останусь с тобой?

– Ты всегда можешь остаться со мной, – отвечает Олег. – Всегда.

Катя кивает и отворачивается к окну. Её плечи ещё вздрагивают, но слёзы уже высохли. Я даю ей минуту тишины, потом мягко спрашиваю, хочет ли она продолжить или мы закончим на сегодня.

– Можно я посижу одна? – просит она. – Перед тем как ехать домой. Просто… тишина. Немного.

– Конечно, – говорю я. – Даша приготовит тебе ромашковый чай и покажет комнату отдыха. Посиди сколько нужно.

Я нажимаю кнопку селектора, прошу Дашу зайти. Та появляется через несколько секунд – учтивая, мягкая, умеющая быть незаметной. Она уводит Катю, и дверь за ними закрывается.

Мы остаёмся вдвоём.

Я сижу в кресле и чувствую, как усталость наваливается тяжёлым одеялом. Такие сеансы выматывают до костей – не физически, эмоционально. Чужая боль просачивается сквозь любую броню, оставляет следы, которые не видны на коже, но саднят внутри. Я тру виски пальцами, пытаясь снять напряжение, которое скопилось в затылке и плечах.

– Ты устала, – слышу я его голос. Он не спрашивает, скорее утверждает.

Я не успеваю поднять голову. Он подходит, и я чувствую его запах, терпкий, мужской, с нотками дорогого одеколона и чего-то своего, только его. И прежде чем я соображаю, что происходит, его руки ложатся на мои плечи.

Я должна отстраниться. Должна сказать, что это неуместно, что это нарушение границ, что он – клиент, а я – терапевт. Но я не говорю. Не отстраняюсь. Потому что его ладони тёплые. И это тепло проникает сквозь ткань блузки, сквозь кожу, сквозь все мои защиты, которые я выстраивала годами.

Его грубые и сильные пальцы лежат на моих плечах тяжело и осторожно одновременно, словно он боится сделать больно, но не хочет отпускать. Он не массирует мою спазмированную шею, не гладит спину. Просто держит свои руки на моих плечах. И от этого «просто» у меня сбивается дыхание.

Я замираю. Боюсь, что он услышит, как бешено бьётся моё сердце. Я знаю, что должна встать, сделать шаг назад, сказать что-то профессиональное, нейтральное, безопасное. Но моё тело не слушается. Оно наслаждается его теплом, его близостью, этим моментом, который длится всего несколько секунд, а хочется, чтобы длился вечность.

– Ты всегда помогаешь всем, – говорит он тихо. – Кто поможет тебе?

Я молчу. Потому что не знаю ответа. Потому что правда слишком горька: никто. Я помогаю всем – пациентам, коллегам, Илье Андреевичу, Веронике, сыну. Но кто помогает мне? Ко мне приходят за помощью, я даю её, а потом остаюсь одна в пустом кабинете.

– Я хочу быть тем, кто помогает тебе, – произносит он.

Эти слова заполняют тишину кабинета. Я чувствую, как они отзываются во мне, как резонируют с чем-то давно забытым, тем, что я прячу где-то глубоко в себе.

Я закрываю глаза. На секунду позволяю себе просто быть. Быть в этом моменте, быть с ним, быть беззащитной. А потом открываю и делаю то, что должна была сделать с самого начала.

Я встаю.

Его руки соскальзывают с моих плеч, и я чувствую холод там, где только что было тепло. Делаю шаг, восстанавливая дистанцию – профессиональную, безопасную и правильную.

– Олег, – говорю я ровно, пытаясь скрыть дрожь в голосе. – Ты – клиент. Я – терапевт. Между нами не может быть ничего, пока длится терапия. Это нарушение этики. Это может навредить Кате. И тебе. И мне.

Он смотрит на меня, не отводит взгляд. В глазах я вижу твёрдость и какую-то решимость.

– Я знаю, – говорит он. – Я всё понимаю.

– Тогда зачем ты…

– Я сказал то, что думаю. – Он говорит спокойно, не повышая голоса. – Я не прошу ничего прямо сейчас. Я просто сказал, что хочу быть тем, кто помогает тебе. Не клиентом и не отцом твоей пациентки. А просто… мужчиной.

Я сглатываю. В горле пересыхает.

– Олег, терапия может длиться месяцы. Мы не можем…

– Я подожду, – перебивает он. – Я умею ждать. Я терпеливый.

Я смотрю на него и понимаю, что он не шутит. Он действительно будет ждать. Месяц, два, полгода – сколько потребуется. Потому что он человек, который привык добиваться своего. И сейчас его цель – не контракт и не безопасность объекта. Его цель – я.

– Это неправильно, – говорю я, но голос мой звучит неуверенно, и он это замечает.

– Правильно или неправильно – решаем не мы, – отвечает он. – Время решает. И Катя. Когда она будет в порядке – тогда и поговорим. А пока… – он делает шаг назад, возвращая мне пространство, – пока я буду приходить на сеансы. И ждать.

Он направляется к двери, но на пороге останавливается, оборачивается.

– Ты заслуживаешь, чтобы кто-то помогал тебе, Арина. Не только ты всем. – Он молчит секунду. – Подумай об этом.

Дверь закрывается. Я слышу его шаги в приёмной, голос Даши и Кати, звук открывающейся входной двери. Потом – тишина.

* * *

Домой я возвращаюсь поздно. Раздеваюсь, наливаю чай, сажусь на кухне. Смотрю в стену.

Сегодняшний семейный сеанс был из тех, после которых хочется выключить свет, закрыть дверь и сидеть в тишине, глядя в одну точку, пока внутри не утихнут отголоски чужой боли. Но это был большой скачок на пути к выздоровлению Кати и их взаимопониманию с отцом.

В голове – его голос. «Я хочу быть тем, кто помогает тебе». Его руки на моих плечах – тяжесть, тепло, ощущение защищённости, которого я не испытывала ни с кем. Даже с Константином, в лучшие годы, не было чувства, что я могу расслабиться.

Я ложусь в кровать, но сон не идёт. Ворочаюсь, смотрю в потолок, считаю удары сердца. Перед глазами его лицо. Жёсткое, мужественное. И глаза – тёмные, серьёзные, которые смотрят на меня так, будто я не психолог, не спасительница его дочери, а просто женщина. Женщина, которую хотят защитить.

Я не сплю всю ночь.

Думаю об этике – о том, что нарушаю все возможные правила. О том, что коллеги из профессиональной ассоциации закатили бы глаза, услышав эту историю. О том, что Илья Андреевич сказал бы: «Арина, ты слишком близко к клиенту, это опасно». О том, что я сама учила студентов: никогда не пересекать границу, никогда не позволять чувствам влиять на терапию.

Но я пересекла. Позволила.

И теперь не знаю, как вернуться обратно.

Думаю о том, что он сказал: «Я подожду». Мужчина, который привык всё контролировать, который требует результат здесь и сейчас, сказал, что подождёт. Ради того, чтобы не навредить мне.

Это не в его стиле. И это самое большое доказательство того, что он действительно изменился.

Я поворачиваюсь на бок, обнимаю подушку. За окном светает – серое утро вползает в комнату, разгоняя тени. Где-то в этом городе спит мужчина, который сказал мне то, чего я не слышала много лет. Который предложил помощь, не прося ничего взамен.

Я закрываю глаза и позволяю себе представить, что было бы, если бы не было правил. Если бы мы встретились не в кабинете, а на улице, в кафе или на выставке у Вероники. Если бы он подошёл ко мне с цветами не как пациент к психологу, а просто как мужчина к женщине. Если бы я могла взять его за руку и не думать об этике, о последствиях, о том, что скажут коллеги.

Я не знаю, чем закончится эта история. Не знаю, хватит ли у меня сил держать дистанцию. Не знаю, выдержит ли он ожидание.

Я знаю только одно: сегодня я снова увижу его. И мне придётся делать вид, что ничего не случилось. Что его руки не лежали на моих плечах, а его слова не отозвались во мне дрожью. Что я профессионал, а он – клиент.

И, кажется, впервые за много лет я готова нарушить все правила, которые сама себе установила.