Текст книги "Без разрешения (СИ)"

Автор книги: Татьяна Никольская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Глава 12. Душевная близость

Олег

Я вхожу в её кабинет и чувствую, что что-то изменилось. Не в интерьере – всё то же: диван, кресло, фикус на подоконнике, полки с книгами, которые пахнут пылью и мудростью. Что-то изменилось во мне. Я пришёл сюда не как пациент, которому нужно говорить о своих чувствах, и не как отец, который ищет способ спасти дочь. Я пришёл как человек, которому просто хочется побыть рядом с ней.

Это открытие ударяет меня в грудь, когда я переступаю порог. В приёмной Даша предложила кофе, я отказался – не потому, что не хотел, а потому что хотел скорее оказаться здесь. В её пространстве. Где пахнет её духами – лёгкими, цветочными, не такими, как у Лены (Лена всегда выбирала резкие, восточные, чтобы оставлять след). Арина пахнет иначе. Тепло. И этот запах меня успокаивает.

Она сидит в своём кресле, но сегодня не за столом – передвинула его ближе к дивану, почти вровень. Я замечаю это сразу: дистанция сокращена. Не профессиональное расстояние в три метра, а человеческое – руку протянуть. Она в тёмно-сером жакете, под которым белая блуза, и я вижу тонкую золотую цепочку на шее – раньше не замечал. Или не было. Или я не смотрел. Сейчас смотрю. Слишком пристально, наверное, потому что она чуть заметно смущается и опускает глаза.

– Здравствуйте, Олег Викторович, – говорит она своим ровным голосом, в котором, однако, сегодня проскальзывает что-то новое. Не тепло – осторожность? Или ожидание? – Садитесь.

Я сажусь на диван. Не на край, как в прошлые разы, а удобно, откинувшись на спинку. Руки кладу на колени, пальцы переплетаю – чтобы показать себе, что я расслаблен. Хотя я не расслаблен. Я взвинчен до предела, но это не страх, не злость. Это что-то похожее на волнение перед прыжком с парашютом – первый раз, когда не знаешь, раскроется купол или нет.

– Как прошла неделя? – спрашивает она. Обычный вопрос, но сегодня он звучит иначе. Может быть, потому что после прошлого сеанса, после того, как Катя плакала в её кабинете, между нами что-то изменилось. Она рассказывала мне, что они говорили – не всё, конечно, но достаточно, чтобы я понял: моя дочь сделала шаг. И Арина Сергеевна сделала шаг навстречу.

– Неделя прошла, – отвечаю я и усмехаюсь собственной банальности. – Катя вчера нарисовала что-то светлое. В первый раз. Жёлтое.

– Я видела, – говорит она, и в её голосе появляется тепло. – Солнце. И дом. И дерево с зелёными листьями. Это прогресс, Олег Викторович. Большой прогресс.

– Она по-прежнему не говорит со мной, – замечаю я. – Только да или нет. Но она не закрывается. Сидит на кухне, когда я готовлю ужин. Смотрит.

– Да или нет – это уже много, – мягко говорит Арина Сергеевна. – Вы помните, с чего мы начинали? Она не смотрела на вас. Вообще. А теперь она сидит с вами на кухне.

– Конечно, я помню, – говорю я. – Я всё помню.

Возникает пауза. Такая, в которой можно было бы начать говорить о чувствах, о моём детстве, о том, что я злюсь на отца, который бил меня ремнём, или на мать, которая молчала. Но сегодня я не хочу об этом. Сегодня я хочу о другом.

– Арина Сергеевна, – говорю я, и мой голос звучит тише, чем обычно. – Можно мы сегодня… не по правилам?

Она поднимает бровь. Вопросительно. Скорее, даже удивлённо.

– В каком смысле?

– Я не хочу говорить о себе. Вернее, не только о себе. Я хочу… поговорить. Обычно. Как два человека.

Она молчит несколько секунд, и я вижу, как она колеблется. Профессиональная этика, границы, правила, которые она сама установила – всё это, наверное, проносится в её голове. Но потом её лицо смягчается, и она чуть заметно кивает.

– Хорошо, – говорит она. – Мы можем просто поговорить.

Я выдыхаю. Не заметил, что задерживал дыхание.

– Спасибо.

– Не за что, – отвечает она. – О чём вы хотите поговорить?

– О вас, – говорю я прямо. – Почему вы стали психологом?

Она усмехается. Впервые она позволяет себе не улыбку вежливости, а что-то живое.

– Вы хотите побыть психологом вместо меня? И провести сеанс психотерапии со мной, как с пациентом?

– Нет, не так. Просто хочу послушать вас как человека, а не как психолога. Для вас это неприемлемо?

Она смотрит на меня долго, пристально, словно решает, сколько правды мне можно сказать. Потом отводит взгляд к окну, где за стеклом кружатся мокрые снежинки – первый снег, ещё не уверенный, который тает, не долетев до земли.

– Это долгая история, – говорит она.

– У нас есть время, – отвечаю я. – Сеанс – час. Я не буду плакать и снова рассказывать про отца. Успеем.

Она наклоняет голову чуть набок, смотрит на меня, слегка улыбаясь, и кивает. У меня от её взгляда неожиданно разливается тепло в груди.

– Ну что ж. Давайте попробуем, Олег Викторович, – говорит она неуверенно. – В ответ жду от вас такой же откровенности. Договорились?

– Идёт, – соглашаюсь я.

– Я стала психологом, потому что в тринадцать лет сидела на подоконнике и смотрела вниз, – говорит она. – Вы знаете эту историю. Я рассказывала Кате.

– Знаю, – киваю я. – Но вы рассказывали не мне.

Она смотрит на меня, и в её серых глазах я вижу усталость. Не профессиональную – человеческую. Женщина, которая слишком долго была сильной и устала притворяться, что это легко.

– Меня спас бутерброд, это правда, – продолжает она. – Дурацкий бутерброд с колбасой, который лежал в рюкзаке. Я подумала: «Сейчас съем бутерброд, а потом решу». И после бутерброда уже не захотелось прыгать. Прошло.

– Не бутерброд, – говорю я. – Вы сами захотели жить. Бутерброд был просто поводом.

Она смотрит на меня с удивлением.

– Вы это сказали так, будто сами знаете, о чём говорите, – тихо произносит она.

– Знаю, – отвечаю я. – В Чечне был момент, когда я решил, что не выживу. Осколки перерезали бедро, кровь хлестала, вокруг стрельба, связи нет. Я лежал в грязи и думал: «Ну вот и всё». А потом увидел муравья. Он полз по моей руке, маленький, чёрный, деловой такой. Вокруг война, люди убивают друг друга, а ему наплевать на нас – больших и могучих. Он просто ползёт по своим делам. И живёт. И я подумал: «Муравей живёт, и я буду жить». Смешно, правда? Муравей спас полковника спецназа.

– Не смешно, – говорит она. – Это то же самое. Маленькая деталь, которая возвращает желание жить. Я понимаю.

Мы молчим. Тишина не давит – она уютная, как плед, в который можно укутаться. Я чувствую, как между нами что-то возникает. Какая-то тёплая близость. Та, которая бывает у людей, которые понимают друг друга без слов.

– Терапевт не должен быть прозрачным, – вдруг говорит она, словно оправдываясь. – Нас учат сохранять дистанцию. Не рассказывать о себе. Потому что пациенты могут переносить свои чувства, и это мешает терапии.

– Я не пациент, – говорю я. – Сегодня я не пациент. Вы сами разрешили просто поговорить.

– Разрешила, – соглашается она.

– Жалеете?

Она смотрит на меня, и в её глазах я вижу борьбу. С собой. С правилами. С тем, что она, наверное, считает правильным.

– Нет, – наконец говорит она тихо. – Не жалею.

Я чувствую, как внутри снова разливается тепло.

– Почему вы развелись? – спрашиваю я.

Она замирает. Я понимаю, что спросил что-то личное, слишком личное. Но я хочу знать. Я хочу знать о ней всё.

– Откуда вы знаете о том, что я в разводе? – спрашивает она немного агрессивно.

– Арина Сергеевна, я всю жизнь посвятил спецназу. Неужели вы думаете, что я доверил бы вам самое дорогое – мою дочь, предварительно не разузнав о вас всё?

– Вот как? – она вскидывает бровь. – Тогда мне нечего вам рассказать.

– Ну не настолько. Мне бы хотелось услышать вашу историю от вас. А не из сухих отчётов.

Она молчит. Я перешёл границу дозволенного. Идиот! Только всё начало переходить на новый уровень, как я затеял этот глупый разговор.

– Мой бывший муж ушёл к молодой коллеге, – внезапно говорит она. Голос ровный, но я вижу, как напряглись её плечи. – Сказал, что со мной скучно. Что я слишком правильная. Что он устал быть «удобным мужем удобной жены».

– Дурак, – говорю я.

Она поднимает на меня глаза.

– Что?

– Дурак, – повторяю я. – Он дурак. И вы это знаете.

– Возможно, – тихо говорит она. – Но знание не отменяет боли. Он бросил меня. После семнадцати лет брака. Сказал, что я не умею делать людей счастливыми.

– Он ошибался.

– Да, – она смотрит на свои руки, которые лежат на подлокотниках кресла. – Я знаю. Но иногда по ночам я просыпаюсь и думаю: а вдруг он был прав?

Я хочу взять её за руку. Так же, как она взяла меня в прошлый раз. Просто протянуть ладонь и коснуться её пальцев. Но я не решаюсь. Не здесь. Не сейчас. Вместо этого я говорю:

– Он был не прав. Вы самая… – я замолкаю, подбирая слово. – Вы настоящая. Я знал много женщин, но вы – настоящая. Это редкость.

Она смотрит на меня долго. В её глазах что-то, что заставляет моё сердце биться быстрее. Я не умею читать женские взгляды. Но этот взгляд светится… благодарностью?

– Спасибо, – говорит она.

– Не за что, – отвечаю я.

Мы сидим молча. Часы на стене тикают, отсчитывая время, которое я хотел бы остановить. Я чувствую, как между нами возникает невидимая нить – тонкая, но прочная. Она связывает нас, и я не хочу её рвать.

– Время вышло, – наконец говорит Арина Сергеевна. Но голос её звучит не как констатация факта – скорее, как сожаление.

– Я знаю, – отвечаю я. Не встаю.

– Олег Викторович…

– Можно просто Олег? – перебиваю я. – Мы же просто разговаривали. Без правил.

Она молчит. Потом кивает.

– Тогда просто Арина, – говорит она.

Я встаю. Иду к двери. Останавливаюсь.

– Арина, – произношу я. Её имя звучит на моём языке непривычно, но правильно. – Спасибо за разговор.

– Спасибо вам, Олег, – отвечает она.

Я выхожу. В приёмной Даша поднимает голову и что-то говорит, но я не слышу. В ушах – её голос, произносящий моё имя. Без отчества. Просто «Олег».

Я сажусь в машину и долго сижу, не заводя двигатель. Смотрю на окна её кабинета – там горит свет. Она, наверное, делает записи, пишет отчёт. Или просто сидит и думает.

Я тоже думаю.

О том, что сегодня я не контролировал ничего. Просто слушал. Просто был.

И это было лучшее, что я делал за последние годы.

* * *

Дома Катя сидит на кухне. Сегодня она не ушла в свою комнату – сидит за столом, пьёт чай из своей кружки с единорогом. Я прохожу, готовлю ужин – гречку с котлетами, Катина любимая еда. Ставлю тарелку перед ней. Сажусь напротив. Она начинает есть, я тоже. Молчим. Это наше обычное молчание – не враждебное, не тяжёлое. Просто молчание двух людей, которые пока не нашли слов, которые можно сказать друг другу.

И вдруг я замечаю, что она смотрит на меня. Не сквозь, отрешённо, а внимательно. Изучающе. Её глаза скользят по моему лицу, останавливаются на глазах, на губах, будто она пытается прочитать что-то, что я не говорю.

– Что? – спрашиваю я, и уголки моих губ непроизвольно поднимаются.

Она молчит и смотрит. Я уже думаю, что она не ответит, что снова уйдёт в свою тишину. Но потом она открывает рот и произносит:

– Она тебе нравится? Арина Сергеевна.

Голос тихий, но слова чёткие, уверенные. Она ждёт ответа.

Я замираю. Она заговорила со мной не о погоде и уроках. А о том, что я сам боялся признать.

Я смотрю на её бледное лицо, на круги под глазами, на хрупкие плечи. И говорю правду.

– Да, – говорю я. – Нравится.

Она кивает. Медленно, серьёзно.

– Мне тоже, – говорит она.

Я не знаю, чему радоваться больше. Тому, что моя дочь, которая молчала два месяца, наконец сказала мне что-то важное? Тому, что она сказала это о ней – о женщине, которую я боюсь полюбить? Или тому, что я сам, наконец, признал то, чего боялся: Арина мне действительно нравится. Не как психолог, не как спасительница моей дочери. Как женщина.

– Она хорошая, – добавляет Катя. – Настоящая.

– Настоящая, – повторяю я.

Катя допивает чай, встаёт, убирает кружку в мойку. На пороге кухни останавливается, оборачивается.

– Папа?

– Да?

– Ты ничего не бойся. Она не уйдёт. Она мне обещала.

И уходит в свою комнату.

Я сижу один на кухне, смотрю на пустую тарелку, на остывшую гречку, на свои руки. И понимаю: моя дочь только что дала мне разрешение. Не на терапию. На жизнь.

Она сказала: «Она не уйдёт». Я хочу верить.

Впервые в жизни – я хочу верить.

Глава 13. Цветы для меня

Арина

Я готовлюсь к семейному сеансу, как к экзамену, хотя за моими плечами двадцать лет практики и сотни успешно завершённых случаев. Но сегодня что-то не так. Я чувствую это с утра – лёгкое напряжение в груди, которое не проходит ни после йоги, ни после чашки зелёного чая. Оно поселилось там после предыдущего индивидуального сеанса, когда мы сидели с Олегом и просто разговаривали. Без правил. Без профессиональных масок. Как два человека, которым вдруг стало интересно друг с другом.

Я запрещаю себе думать об этом. Сегодня семейный сеанс, и моё внимание должно быть полностью сосредоточено на Кате. На её рисунках, на её робких шагах к жизни. На том, как она вчера впервые заговорила с отцом – он рассказал мне по телефону вечером, голос его дрожал, хотя он старался говорить ровно. «Она спросила, нравитесь ли вы мне», – сказал он, и я не нашла, что ответить. Только сказала: «Это хорошо, что она говорит». А сама не спала полночи, переваривая эту фразу.

Даша встречает меня в приёмной с чашкой кофе, как всегда.

– Арина Сергеевна, вы сегодня особенно красивы, – замечает она, и я понимаю, что действительно уделила утром больше времени своему отражению. Выбрала не привычный серый костюм, а тёмно-синий – цвет глубокого вечернего неба, который, как мне кажется, идёт моим серым глазам. Волосы в своём естественном бунте – укладываться никак не хотят, иначе не бывает, – но я позволила себе чуть более яркий макияж, что делаю редко.

– Спасибо, Дашенька, – отвечаю я и прохожу в кабинет.

Сажусь в кресло, проверяю, всё ли на месте. Ноутбук, блокнот, ручка, диктофон. На тумбочке – альбом и краски, которые Катя полюбила. Всё как обычно. Только внутри необычно.

Ровно в десять Дарья открывает дверь.

– Арина Сергеевна, к вам Морозовы.

Они входят, и я поднимаю глаза, готовясь к привычной картине: Олег впереди, с каменным лицом и напряжённой спиной, Катя за ним, опустив взгляд в пол.

Но сегодня всё иначе.

Олег входит первым, и в его руках… цветы. Большой букет бордовых роз, перевязанных атласной лентой. Он выглядит нелепо с этими цветами – огромный, массивный, в своём тёмно-синем костюме, с жёсткой линией челюсти и цветами, которые явно выбрал не он (флорист в магазине, наверное). Он протягивает их мне, и я вижу, как его пальцы чуть заметно дрожат.

– Это вам, – говорит он, и голос его звучит так, будто он боится, что я откажусь.

– Спасибо, – говорю я, принимая букет. Наши пальцы соприкасаются, и я чувствую знакомый электрический разряд. Я отвожу взгляд, чтобы не выдать себя.

Катя стоит за спиной отца, и вдруг я слышу звук, которого не слышала от неё ни разу за эти два месяца. Смех.

Тихий, робкий, похожий на звон колокольчика, который только что откопали в старой пыльной шкатулке. Она смеётся, прикрывая рот ладошкой, и её глаза – серые, как у матери, но с отцовской глубиной – сияют.

– Папа, ты… – она не договаривает, снова смеётся, и смех её переливается, как ручей весной. – Ты сейчас такой торжественный. Ты же никогда не дарил цветы. Даже маме.

Олег смотрит на дочь, и в его глазах происходит что-то невероятное. Лёд, который я видела там с первого дня, начинает таять. Появляется что-то тёплое, живое – надежда. Он смотрит на улыбающуюся Катю, и его лицо, обычно жёсткое и непроницаемое, смягчается. Он почти улыбается.

– Первый раз всё равно должен быть особенным, – говорит он, и я понимаю, что эти слова – не мне. Он говорит их дочери. Он признаёт: цветы – не просто жест, а шаг. Его шаг.

Я ставлю букет в вазу, которая стоит на подоконнике – благо Даша всегда держит вазу наготове для неожиданных подарков. Бордовые розы смотрятся странно среди серых зимних пейзажей за окном, но они вносят в кабинет что-то новое. Жизнь. Страсть. Цвет, которого здесь так не хватало.

– Садитесь, – говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя внутри всё пляшет. – Как настроение?

Мы садимся – Катя на диван, Олег в кресло, я напротив. Но сегодня дистанция сокращена – он передвинул кресло ближе, чем обычно. Или мне кажется.

Сеанс идёт не по привычному сценарию. Катя не рисует сегодня – она говорит. Короткими фразами, иногда запинаясь, но говорит. О школе, о том, что в новой школе (Олег перевёл её, я советовала) у неё появились друзья, она начала переписываться с девочкой из класса, которая тоже любит стихи.

– Она сказала, что Цветаева – гений, – Катя улыбается, и улыбка её уже не робкая, а почти уверенная. – Я сказала, что Ахматова лучше. Мы спорили три перемены.

– И кто победил? – спрашиваю я.

– Никто, – она пожимает плечами. – Но теперь мы вместе ходим в столовую.

Я смотрю на Олега. Он слушает дочь, и его лицо – открытая книга, которую он не пытается закрыть. Он смотрит на неё с такой нежностью, что у меня сжимается сердце. Он смотрит и на меня – часто, слишком часто для обычного сеанса. Я ловлю его взгляд, когда поворачиваюсь к Кате, когда делаю пометки в блокноте, когда просто молчу, давая пространство. Его тёмные глаза следуют за мной, и в них нет привычной стали. Есть что-то другое. Тепло. Вопрос. Осторожная надежда.

Я отвожу взгляд. Не могу смотреть слишком долго – боюсь, что он прочитает в моих глазах то, что я сама ещё не готова признать.

– Катя, – говорю я, – ты сегодня очень хорошо говоришь. Я горжусь тобой.

Она краснеет – от смущения или удовольствия, не знаю. Но её щёки розовеют, и она смотрит на отца, будто ища подтверждения. Он кивает. Молча. Но она понимает.

Сеанс заканчивается быстрее, чем я ожидаю. Катя встаёт, идёт к двери, но на пороге оборачивается.

– Арина Сергеевна, цветы красивые. Папа сам выбирал. Я видела, как он мучился в магазине.

– Катя, – Олег произносит её имя с лёгким предупреждением, но в голосе нет строгости. Скорее, смущение.

Она смеётся – снова этот звонкий, живой смех – и выходит. Олег задерживается на секунду, смотрит на меня.

– До среды, – говорит он.

– До среды, – отвечаю я.

Он выходит. Я слышу, как в приёмной Даша прощается с ними, как закрывается дверь. Я остаюсь одна в кабинете, смотрю на розы. Бордовые, почти чёрные в полумраке, они пахнут горьковато и сладко одновременно. Как он. Как это чувство, которому я не даю имени.

* * *

Вечером я звоню Веронике. Не могу больше держать в себе.

– Он принёс цветы, – говорю я вместо приветствия.

– Кто? – не понимает она.

– Олег. Морозов. Отец Кати.

В трубке – секундная пауза, а потом победный вопль, от которого я отодвигаю телефон от уха.

– Я знала! Я знала, знала, знала! – Вероника визжит, как девчонка. – Рассказывай всё по порядку.

Я рассказываю. О цветах, о взглядах, о том, как Катя смеялась. О том, как мы говорили на индивидуальном сеансе – без правил, о жизни, о прошлом.

– Арина, – Вероника перестаёт смеяться и говорит серьёзно, – ты влюбилась. Это же очевидно.

– Я не могу, – говорю я. – Я – его психолог. Это нарушение профессиональной этики.

– А ты больше не будь его психологом, – просто говорит она. – Передай Катю другому специалисту. И живите счастливо.

– Так не работает.

– А как работает? – Она вздыхает. – Арина, ты сколько лет уже одна? Ты заслуживаешь счастья. И этот мужчина – я по твоим рассказам поняла – он не Константин. Он другой. Он не бросит.

– Откуда ты знаешь?

– Он пришёл к психологу. Сам. Не из-под палки. Ради дочери. Такой не бросает. – Она делает паузу. – А ты боишься. Как всегда. Боишься впустить в свою жизнь любовь.

– Я не боюсь.

– Врёшь.

Я молчу.

– Ладно, – говорит Вероника. – Я не буду давить. Но, Арина, посмотри правде в глаза. Он тебе нравится. Ты ему нравишься. Это не преступление. Это жизнь.

– А если я ошибусь?

– Тогда ты ошибёшься. И мы вместе будем пить вино и жаловаться на мужчин. Но если ты сейчас отступишь – ты никогда себе этого не простишь.

Я молчу. Она права. Она всегда права, когда дело касается чувств.

– Давно пора, – добавляет Вероника уже мягче. – Ты заслужила.

– Спасибо, – говорю я.

– Не за что. Целую. И, Арина…

– Да?

– Не бойся. Это всего лишь жизнь. Один раз.

Она отключается. Я смотрю на экран телефона, потом на розы, которые стоят на подоконнике. Они уже раскрылись, и комната наполнилась их тяжёлым, терпким ароматом.

Ночью я не сплю.

Лежу в темноте, смотрю в потолок, и думаю о нём.

О мужчине, который ворвался в мою жизнь без разрешения – сначала как отец пациентки, потом как клиент, а теперь стал… я не знаю, кем. Чем-то большим. Тем, от кого у меня перехватывает дыхание, когда он входит в кабинет. Тем, чей взгляд я чувствую на своей спине, даже отвернувшись. Тем, чьё имя согревает меня изнутри.

Он сложный. Очень сложный. Жёсткий, упрямый, властный, привыкший контролировать всё и всех. Он не умеет говорить о чувствах – каждое слово приходится вытаскивать из него клещами. Он молчит, когда больно, и злится, когда страшно. Он вырос в казарме, где нежность была слабостью, а любовь – непозволительной роскошью.

Но под этой бронёй – я вижу – скрывается ранимая, тонкая душа. Душа человека, который хочет любить, но не знает как. Который боится, что его любовь разрушит, а не спасёт. Который готов отдать жизнь за дочь, но не знает, как сказать ей «я тебя люблю».

И он смотрит на меня не как на психолога, а как на женщину. Как на ту, с которой хочется быть рядом просто так, без причин.

Я закрываю глаза и представляю его лицо. Жёсткие скулы, глубокие морщины, седина на висках. Тёмные глаза, которые видят больше, чем я хочу показывать. Руки – большие, грубые, в шрамах. Которые держали оружие, но так осторожно сжимают ладонь дочери.

Что будет, если я переступлю черту? Если разрешу себе то, что запрещаю годами? Если позволю этому чувству – не профессиональному интересу, не жалости, не желанию спасти – а настоящему, живому, пугающему – занять своё место?

Он уйдёт? Испугается? Или останется?

Вероника сказала: «Такой не бросает». Я хочу верить. Но вера – не моя профессия. Я привыкла опираться на факты, на диагнозы, на проверенные методы. А здесь – никаких фактов. Только этот странный, щемящий страх в груди и тепло, которое разливается по телу, когда я вспоминаю его взгляд.

Я поворачиваюсь на бок, смотрю на розы – я поставила их в спальне, чтобы они были рядом. Их аромат наполняет комнату, и мне кажется, что он здесь. Рядом. Дышит в такт со мной.

Впервые за много-много лет я делаю что-то для себя. Не для пациента, не для сына, не для Ильи Андреевича, не для Вероники. Для себя. Я позволяю себе чувствовать. Я позволяю себе хотеть. Я позволяю себе надеяться, что эта хрупкая, ещё не названная близость приведёт не к боли, а к чему-то светлому.