Текст книги "Арабская жена"

Автор книги: Таня Валько

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

– Ахмед не разговаривает с отцом. – Я намекаю на наши деньги, которые мужнина семейка дружно разбазарила. Интересно, участвовала ли в этом сама Малика, моя недоверчивая подруга?

– Да, я слышала. Растрата сбережений Ахмеда – самое отвратительное из всего. – Она умолкает, и какое-то время мы идем в тишине, слушая лишь успокаивающий шум моря, который проясняет мысли. – Что касается меня, я одолжила только две тысячи – на отпуск в прошлом году. Не могла я больше находиться со своей чудесной семейкой. Понимаешь, я боялась, что если не уеду, то зарежу их всех, причем тупым ножом.

От ее слов у меня кровь стынет в жилах.

– А что тогда случилось?

– Как раз тогда отец устроил себе новый свадебный пир, – вздыхает она. – Больше я говорить не хочу, да и тебе будет противно слушать, поверь.

– Ладно, оставь, не мое это дело.

– В общем, две штуки я взяла, но уже сказала Ахмеду, что отдам ему в конце года, с тринадцатой зарплаты. Непременно и без всяких споров. Хотя он говорит, что кто-кто, а я могла бы и не отдавать ему долг. Это ведь я, в конце концов, получила землю под ферму от государства, не так ли?

– Конечно, он прав. Забудь об этих двух тысячах! Там же речь шла о гораздо большей сумме, правда?

– Вот-вот, – соглашается Малика. – Хадиджа купила своему нахальному старшему отпрыску машину. – Она неодобрительно морщится. – Бедняжке кажется, что за это он ее будет сильнее любить. Тем не менее, когда она болела, он даже отказался подбросить ее к врачу. Гнида!

– Ахмед говорит, что лучше бы сам дал ей эти деньги.

– Ну что ж, пусть говорит, назад их он все равно не получит, это уж точно. Но я бы не давала денег для такого поганца! Он же собственную мать – не в глаза, разумеется, – называет шлюхой. Уж в чем, а в распутстве ее не упрекнешь. Это все муженек ее, чтобы себя оправдать, пытался обвинить Хадиджу в супружеской измене. Но все равно никто ему не поверил и не поверит, приведи он в суд хоть сотню лжесвидетелей!

– Из этого всего следует, что девяносто процентов сбережений Ахмеда забрал папаша, который, судя по всему, не отдаст их, – подытоживаю я, беспомощно разводя руками. – Похоже, какой-то нелицеприятный разговор между ними уже был.

– Да, был скандал, я сама слышала.

– Значит, о Самире с отцом говорить никто не собирается? – огорчаюсь я.

– Будет лучше, если Ахмед не станет брать на себя роль посредника. Отец просто из упрямства может ему отказать. Наш папочка стал в позу обиженного и оскорбленного! Не бесстыдство ли это? – задает она риторический вопрос. – Он практически ограбил собственного сына, а теперь еще гневается, когда сын деликатно просит вернуть деньги.

– Так какой выход ты для нее видишь? – возвращаюсь я к сути дела.

Внезапно Малика разворачивается и направляется в сторону нашей компании.

– Ну и проголодалась я, даже в животе бурчит. Я ничего еще не ела сегодня. – Мой вопрос она полностью игнорирует.

– Я тоже, – принимаю ее игру я. – Вкусно пахнет!

И мы пускаемся бежать, заметив, что остальные уже наполнили свои тарелки.

После еды, обильной и жирной, все растягиваются на подстилках, чтобы немного вздремнуть. Даже дети притихли: вместо скаканья, беготни и криков они занялись выкапыванием ямок в песке, строительством крепостей и замков и сооружением ловушек для проезжающих у самой кромки моря машин.

У меня тоже глаза слипаются, но я, лежа на животе рядом с посапывающим Ахмедом и нашей красавицей Марысей, которая уже спит, словно ангелок, исподтишка наблюдаю за всей семьей. Отец. Зачем он по выходным раздражает всех своим присутствием? Хочет непрестанно держать руку на пульсе? Контролировать и управлять? Сейчас он играет в кости со своими «новыми» детьми – малышами дошкольного возраста. Наверняка его, немолодого уже человека, клонит в сон, но он хочет казаться бодрым и крепким и громко смеется, мешая спать другим. Его взрослые дети не разговаривают с ним, стараются не обращать на него внимания.

Мать ведет себя так, чтобы быть незаметной: ничего не говорит, не шутит, держится на расстоянии. Она постоянно где-то с краю, не в центре событий. Занята она в основном детьми Мириам – ровесниками «новых» детей отца. Сейчас как раз ее внуки плещутся у берега и выуживают из воды какие-то сокровища… Мать до сих пор красива – типичная арабка с классическими чертами лица: крупный орлиный нос, большие черные глаза с завесой длинных ресниц, высокий лоб и густые, по-прежнему черные волосы, не слишком тщательно покрытые изящным шелковым платком. И черты, и осанка, и жесты – все выдает в ней врожденную гордость. Дети Мириам дурачатся, визжат и смеются во все горло; вот уже и Марыся, разбуженная их криками, подкидывается и бежит к ним, чтобы присоединиться к игре.

Мириам приехала с мужем – что-то в последнее время он все чаще стал наведываться в город из своей пустыни. Не знаю, спасет ли это их брак: враждебность, которую они испытывают друг к другу, видна невооруженным глазом. Они сидят на расстоянии вытянутой руки, но оба наполовину отвернулись. Не смотрят друг на друга, ничего не говорят. Оба напряжены; кажется, что достаточно одной искры – и бомба взорвется.

Хадиджа с раскрасневшимся лицом бегает между своими сыновьями, от одного к другому, а те откровенно скучают. Как они выдержат здесь до завтра?

Эмансипированная Малика разлеглась не на земле, а на собственном шезлонге под солнечным зонтиком и читает иностранную прессу. Молодой и, несмотря на болезненную худобу, красивый мужчина, расположившийся рядом с ней в другом шезлонге, – наверняка ее загадочный сын. Я видела его много раз, но понятия не имела, кто это. А ведь он очень похож на Малику. Невозможно, чтобы это был не ее родной сын.

Мне передается напряжение, гнетущее всех членов семьи. Похоже, никто из них добровольно сюда бы не приехал, а если бы они и приехали, то, по крайней мере, не в таком составе. Но что и кто принуждает их круглые сутки терзаться и нервничать попусту? Видимо, традиция совместно проводить пятницы (пятница здесь выходной) пересиливает все иное.

Матильда разносит блюда с ломтями холодного арбуза и дыни.

Дремоту мою прерывает звук двигателя машины, которая, кажется, едет прямо по моей голове. Я резко приподнимаюсь. Если я и ошибалась, то не так уж сильно: на расстоянии всего лишь метра от себя я вижу колеса какого-то автомобиля.

– Что за дебилы! – кричу я и вскакиваю на ноги.

Заспанный Ахмед садится на подстилке и трет глаза, будто маленький ребенок. Вся компания зашевелилась. Пусть же кто-нибудь задаст взбучку этому кретину, который чуть было не наехал на меня!

– Это Мохаммед, бывший муж Хадиджи, – спокойно поясняют мне.

Сыновья Хадиджи чуть ли не прыгают от счастья. Ничего не говоря, они поспешно собирают свои вещи. Их мать медленно подходит к автомобилю со стороны водительского места.

– Они ведь должны были остаться до завтра, – тихо, почти умоляюще произносит она.

– Ты что, сдурела? – грубо отвечает нетерпеливый голос. – Зря я, что ли, тащился в такую даль, за сто километров?!

– Но мы же договаривались.

– Успокойся, они были с тобой всю пятницу, как и полагалось! Что им тут еще делать?! Смотри, как они удирают, – безжалостно иронизирует он.

– Но…

– Никаких «но». Им надо будет идти в школу, они должны сделать уроки…

– Ты лжешь! – Хадиджа начинает нервничать.

– Заткнись! – орет бывший муж во все горло.

Честное слово, я не хочу всего этого слушать! Неужели я учила арабский для того, чтобы выслушивать их бесконечные разборки?! Лучше бы я ничего не понимала!

– Папа, мы готовы! – Мальчишки подбегают к машине, быстро забрасывают в нее свои сумки и запрыгивают сами. Ни один из них не обращает внимания на мать.

– Потом обсудим день следующей встречи, – сообщает Мохаммед. – Может, назначим ее на Рамадан.

Машина резко трогается, взбивая клубы песка. Рамадан? Но ведь этот праздник, если не ошибаюсь, через несколько месяцев?

Я смотрю на Хадиджу. Лицо ее мертвеет, только глаза неотрывно следят за отъезжающим автомобилем. Она зажимает рукой рот и бежит прочь, за заднюю стену пляжного домика. Все опускают головы.

Обстановка становится все напряженнее.

– Пошли купаться. – Ахмед берет меня за руку и, стиснув зубы, направляется к морю.

Мимо проезжает несколько машин, набитых орущими молокососами.

– Эй, Барби! Bikini baby[28]28
  Крошка в бикини (англ.).


[Закрыть], у-у-у! – раздаются смешки, и парни на ходу высовывают головы из машин.

– Барра нек! [29]29
  Пошли вон! (арабск.)


[Закрыть] – вопит разъяренный Ахмед и бросается вслед за машинами. Хватает горсть песка, швыряет в их сторону, но обсыпанным с головы до ног оказывается сам.

Муж ведет себя как идиот, но я ничего не говорю. Опускаю глаза, чтобы он не заметил насмешки в моих глазах: мне действительно смешно, когда взрослый мужчина ведет себя так по-детски.

Мы плещемся на мели, у самого берега. Вода приятно холодит разогретое на солнце тело.

– Ты ведь не хочешь оставаться здесь на ночь? – спрашиваю я, поскольку сама в ужасе от такой перспективы.

– Да уж, не слишком хочу, – признается Ахмед. – Поплаваем и будем собираться. Извини, что поездка вышла малоприятная. В следующий раз постараемся как-нибудь увильнуть.

– Слава богу. Мы ведь и одни можем куда-нибудь поехать.

– Так мы и будем делать. С меня хватит.

Малика подбегает и обрызгивает нас водой – не понимаю зачем, мы ведь и так мокрые.

– Весело. – Не знаю, это она вопрос задает или утверждает. Мы с Ахмедом лишь кривимся.

– Мы будем собираться. Уезжаем, – сообщает ей Ахмед.

– Да ладно вам, еще только пять. Давайте посидим хотя бы до семи.

– Ты тоже хочешь смыться? – удивляюсь я.

– Неужели ты думаешь, что я собираюсь спать здесь, чтоб над моей головой летали ночные бабочки, комары, цикады и прочая живность? А где мне принять душ? Посмотри, у меня уже вся кожа стала белой от соли, все тело жжет и чешется, до завтра я не выдержу. А ты при своей аллергии вообще даже и не помышляй об этом!

– Значит, мы едем прямо сейчас, а ты в семь? – уточняю я.

– Ну не уезжайте! – Не понимаю, почему она так давит на нас. – Вы начнете собираться – и все остальные за вами. У всех наших колоссальное стадное чувство.

– Чем раньше мы будем дома, тем скорее расслабимся, – говорит Ахмед, которому не терпится удрать.

– Послушайте, мы ведь еще не играли в мою новую настольную игру, – почти умоляет Малика. – Потрясающе интересная! Я заказала ее в Турции.

Я смотрю на мужа. В принципе, два часа еще можно было бы потерпеть, поскольку самое худшее, кажется, уже позади. Киваю, желая убедить его. Малика хлопает в ладоши, словно ребенок.

– Извини, Малика, – говорит Ахмед, который, судя по всему, изрядно устал. – Поиграем лучше у нас, наверху. Мы тебя приглашаем. Примем душ, приготовим хороший кофе…

– Что, черт подери, меняют эти два часа?! – зло шипит Малика и впивается ногтями в его плечо.

– Еще одна чокнутая в семье! – Ахмед вырывается и крутит пальцем у виска. Мне начинает казаться, что это его излюбленный жест.

Мы поспешно собираем наши вещи, даже не отряхивая с них песок. Марыся так вымоталась, что первая садится в машину. Без единого слова мы трогаемся с места. Оглянувшись, я смотрю в заднее стекло и вижу, что вся компания тоже начинает готовиться к отъезду.

Противно визжат шины, и мы останавливаемся у передних ворот дома. Надеюсь, на сегодня лимит неприятных сюрпризов исчерпан. Малика тормозит следом за нами и паркуется так, что едва не сдирает нам лак с бампера.

– Ахмед, пультом не открывай, – резко произносит она.

– Опять тебя на чем-то переклинило?

– Я войду первая, – шепчет она, и в глазах ее я вижу ужас.

– Не знаю, что там у тебя снова. – Ахмед поворачивается к сестре спиной и возвращается к машине. – Понятия не имею, что она задумала. Уж могла бы предупредить, – объясняет он мне, заглянув в приоткрытое окно. – Сейчас опять выкинет какой-нибудь фортель.

Машины всех родственников почему-то останавливаются у нашего въезда. Ох, лучше б они все уже отправились по домам! Неужели им это все не надоело? И отец здесь – каков наглец!

Но Малика не успевает открыть калитку и войти – большие раздвижные ворота медленно, со скрежетом открываются сами. Во дворе стоит Самира, в руках у нее два битком набитых чемодана. Возле нее – красивый молодой парень, он уже коснулся дверной ручки красного «Пежо-206». Увидев нас, оба застывают на месте. Тем временем отец, будто ошалелый, врывается во двор.

– А-а-а-а, сука! – орет он, хватая Самиру за волосы.

Я вся сжимаюсь на сиденье машины. Охотнее всего я сейчас провалилась бы под землю. Малика делает шаг назад, словно хочет спрятаться за приоткрытой калиткой. Все присутствующие замирают. Вот, значит, какой выход из положения нашла Самира! Разумеется, Малика обо всем знала, но почему же она ни с кем не поделилась?

– Ах ты выродок, позор нашей семьи! – Отец тянет Самиру за волосы, дергая из стороны в сторону, будто она тряпичная кукла. Девушка падает на колени и закрывает руками голову, затем пытается схватить отца за штанины, но он отталкивает ее на длину собственной руки и бьет кулаками в лицо, нанося удар за ударом. Парень не реагирует, только таращит глаза – кажется, он силится что-то сказать, но слова застревают в горле.

– Оставьте ее немедленно! – наконец выдавливает он из себя, но его никто не слышит.

– Ах ты извращенец! Преступник! – вопит обезумевший отец. – Я сейчас же звоню в полицию, и пусть тебя посадят, сукин сын! – Одной рукой он по-прежнему тянет за волосы Самиру, а кулаком другой угрожающе потрясает в сторону молодого человека.

– Оставь ее! Быстро! – К ним подбегает мать и пытается защитить Самиру. – Сам ты извращенец и подлец!

Звук удара. Нет, это была даже не пощечина, скорее хук справа. С матери слетает платок, сама она падает и ударяется головой о мраморные ступени крыльца. Не шевелится. Ахмед и Малика бросаются к ней на помощь. Наконец и я, собравшись с духом, выхожу из машины, но понятия не имею, как мне вести себя в этой ситуации и что нужно делать. Я боюсь, ужасно боюсь. За спиной у себя слышу тихое всхлипывание Мириам.

– Убийца! Сукин сын! Убийца! – надрывается Малика.

– Отпустите мою жену! – уже более решительным тоном произносит молодой человек. – Немедленно! Иначе полицию вызову именно я, а не вы.

– Что ты сказал, негодяй?! – Разъяренный отец крутит головой то вправо, то влево, не зная, кого ударить на этот раз.

– То, что вы слышали. Самира – моя жена. И мы уезжаем.

– И кто же заключил ваш брак? Какой опекун дал свое согласие? Ну? – Отцу кажется, что победа на его стороне.

– У нас есть официальное свидетельство о браке. Контракт. Все по закону.

Кажется, что у отца вот-вот глаза вылезут из орбит. Еще немного – и его хватит удар! Самира заливается слезами и тихо причитает.

– Уж я-то знаю, кто вам так ладненько все устроил. – Отпустив наконец волосы Самиры, которая обессиленно падает на землю, отец разворачивается к Малике: – Тебе нечего сказать мне, дочка?!

Малика гордо поднимает голову и с презрением смотрит на него. Она молчит. Недолго думая, он наотмашь бьет ее. Какое же он чудовище! Бьет женщин! Малика крепче матери, но удар был, видимо, мощным – она едва удерживается на ногах.

– Сволочь! – сквозь зубы произносит она.

– Ты о ком это сказала, шлюха?! – Снова удар, на этот раз кулаком, и Малика отлетает к стене дома. Вытирает кровь с губ и носа.

– Может, я и шлюха, однако же ты частенько пользовался моими связями и возможностями! Без зазрения совести!

– Ах ты… – Отец снова замахивается, но тут вмешивается Ахмед. Он хватает его за запястье и кричит:

– Хватит! Я говорю, хватит!

– Это ты, щенок, будешь мне указывать?! – Отец пытается высвободить руку. – Я у себя дома и буду делать все, что мне заблагорассудится!

– Нет, это больше не твой дом, – напоминает ему Ахмед, продолжая сдавливать руку отца в крепких тисках. – И это засвидетельствовано в официальном документе. Более того, тебя здесь не особенно хотят видеть.

– Ах ты каналья!

– Проваливай в свою нору, которую ты даже не смог обустроить на собственные деньги! Ты сделал это на краденые, а краденое на пользу не идет, оно тебе боком выйдет, еще убедишься в этом! Убедишься, Аллах тому свидетель! И он справедлив!

– Ты выгоняешь меня из моего собственного дома?! А-а-а-а! – Почувствовав в себе новые силы, отец наконец высвобождает руку из тисков; теперь он стоит посреди двора и ревет благим матом. Целыми горстями вырывает волосы у себя на голове, сам себя колотит кулаками в грудь, бьет по бедрам. Я слышу, как хлопают рамы открывающихся окон соседних вилл. Хорошенькое же представление устроил он соседям!

– Это не твой дом, – холодно повторяет Ахмед. – До тебя что, не доходит? Мне вызвать полицию, чтобы она избавила нас от твоего присутствия?!

– Но я по-прежнему – опекун твоей матери-шлюхи! Ха, да если я захочу, то и жить сюда перееду! – Оказывается, он об этом все-таки подумывает.

– Хрен тебе! – смеется ему в глаза Ахмед. – Теперь я здесь живу, и я – махрам[30]30
  Махрам– у мусульман близкий родственник женщины, за которого она не может выйти замуж (по причине родства), но который имеет право быть ее законным опекуном.


[Закрыть] моей матери и сестер. – Он показывает на отца пальцем, презрительно кривя губы. – Твоя молодка-потаскуха никогда здесь не поселится! Ни она, ни ее ублюдки!

– Это оскорбление! Я подам на тебя в суд!

– В судебном порядке будешь доказывать, что твоя новая женушка – порядочная женщина?! Ну что ж, сочувствую! Все равно никто в это не поверит! Ха-ха-ха!

Все присутствующие иронически усмехаются и снисходительно качают головами.

Мать тем временем пришла в себя и сидит на ступенях рядом с Маликой, они обнимают друг друга. Лица у обеих в крови.

Отец наклоняется и, упершись руками в колени, оборачивается вокруг своей оси, после чего выпрямляется и медленно шагает к выходу. Наконец-то!

– Ты шлялся где-то в Польше, – напоследок кричит он Ахмеду, – и думал, что там Аллах тебя не видит! Еще и привез оттуда куколку-блондиночку, которая всем показывает и задницу, и волосы! Да такую и просить не надо, сама даст, бесплатно! Попомнишь мои слова! Твоя жена – шлюха, и дети, которых она родит, – шлюший помет!

Ахмед бросается на отца; кажется, на этот раз он действительно намерен побить его, но все женщины разом преграждают ему путь, желая охладить его пыл.

– Не стоит, Ахмед. Не пачкай рук, – шепчет мать, наклоняясь к сыну.

Я замечаю, как муж Мириам неодобрительно качает головой, затем сажает детей в машину и уезжает. Мириам остается. Ахмед садится в наш автомобиль, мы медленно въезжаем в открытые ворота и останавливаемся у крыльца.

– Почему вы так торопились? – спрашивает он сестер. – А ты почему ничего мне не сказала? – Ахмед обращается непосредственно к Малике.

– Все было подготовлено уже давно. Свидетельство о браке я купила еще год назад, на всякий случай. Но сегодня утром Самира подслушала телефонный разговор отца, в котором он обещал старикану, что обручение вот-вот произойдет. А вдруг он имел в виду обручение и свадьбу в один день? Кто его знает? – Малика энергично сплевывает через плечо.

– Кого ты упомянула в качестве ее опекуна? – допытывается Ахмед.

– Тебя! – Малика сама смеется над собственной выходкой. – Я все предусмотрела. Взяла левую справку из больницы о том, что отец болен… А что? Кажется, он делал себе подтяжку яиц, чтоб лучше работали, – женился-то на молодухе как-никак!.. Сочинила я и бумагу о твоем согласии быть опекуном Самиры…

– Но ведь я тогда был в Польше!

– Ну и что?! Указала, что временно отсутствующий, а то, что ты отсутствовал более десяти лет, никого не касается. Время бежит быстро, а подпись у тебя до примитивности простая…

– Ах вы чертовки! – шутя говорит Ахмед, обнимает пошатывающуюся Самиру и ведет ее в гостиную.

Вслед за ними все мы наконец входим в дом. Там восхитительно прохладно, царит приятный полумрак. Мы зажигаем лишь маленькие настенные светильники, несколько свеч и аромалампу. Устраиваемся поудобнее и глубоко дышим. Самира, все еще дрожа, судорожно цепляется за руку своего молодого мужа. Он гладит ее по многострадальной голове, которую она положила ему на плечо. Малика обнимает Муаида, своего внебрачного сына; мать, Хадиджа и Мириам, прижавшись одна к другой, сидят на маленьком диванчике. Впервые я наблюдаю, как члены этой семьи проявляют друг к другу нежность. Ахмед, с недавних пор хозяин этого дома, обнимает меня за плечи и окидывает взглядом своих пострадавших родственниц.

– Нет ли у нас чего-нибудь эдакого, для особенных случаев? – спрашивает он, игриво приподняв брови.

– Разумеется, есть. – В первый раз я вижу на губах матери искреннюю улыбку.

Мириам ставит перед каждым красивую хрустальную рюмку, насыпает в серебряные миски орешки и чипсы и направляется в кухню – поторопить Матильду с ужином.

Мать приносит литровую бутыль из темно-коричневого стекла, без этикетки и передает ее Ахмеду, который и разливает рубиновый нектар по рюмкам. Я ощущаю запах сухого вина и глотаю слюнки. Такого глубокого и выразительного винного оттенка я еще не встречала! Тостов никто не произносит, хотя все поднимают рюмки, пристально глядя друг другу в глаза. Они знают, что нужно пожелать близким в эту минуту, и им не нужно говорить об этом вслух. Муаид зажигает сигарету, которая не пахнет табаком, Ахмед берет ее у него и делает пару затяжек, мы с Мириам тоже курим.

Ощутив приятный шум в голове, я – впервые в этом доме – действительно расслабляюсь. Не думаю о завтрашнем дне и возможных трудностях. Я рада, что Самира отсрочила свой приговор, а если Бог будет милостив, то угроза и вовсе исчезнет. Сейчас все зависит от действий отца. Станет ли он вытаскивать на публику грязное семейное белье? Неужели он настолько низок? Будущее по-прежнему туманно, но теперь я, по крайней мере, знаю, что в тяжелые моменты здесь все выступают одним семейным фронтом и на этот фронт можно положиться. Эта мысль прибавляет мне оптимизма.