Текст книги "Арабская жена"

Автор книги: Таня Валько

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Я понимаю его, но задаюсь вопросом: почему же он мне раньше не сказал?

– Учитывая вкусы моей семейки, в особенности сестрички Малики, украсить цветами и символикой только лобовое стекло оказалось недостаточно, – продолжает он. – Машину готовили к торжеству несколько часов кряду – сперва в мойке, затем в цветочном магазине. Ее украсили лентами, будто бонбоньерку, да еще и разноцветные воздушные шарики в ход пошли. Знаешь, эти шарики такие забавные! Были даже в форме сердечек…

Мой муж, отец нашего ребенка, сам ведет себя как дитя малое! У него грустная мина – и все из-за того, что ему не довелось погудеть клаксоном, высунуться в окно машины и увидеть еще раз воздушные шарики. Что за ребячество! Но ему я, разумеется, этого не говорю.

Тут на мобильник Ахмеду звонит Малика: оказывается, спешить не надо – молодые надолго застряли у фотографа и им предстоит продолжительная фотосессия. Да, чтобы сделать художественные снимки, нужно немало времени.

Мы подъезжаем к арендованному залу. Сколько людей! Даже припарковаться негде. Девушки и женщины из обеих семей, подружки и просто знакомые – все толпятся у главного входа. Все закутаны в длинные черные плащи, у всех на роскошные прически наброшены платки. Я вхожу в зал и теряюсь; все меня теснят и безбожно толкаются. Осматриваюсь в поисках кого-нибудь из наших родственниц.

– Дот, Дот! – слышу я за спиной и ощущаю, как кто-то крепко сжимает мое плечо. Славная Мина! Может, хоть кто-то здесь возьмет меня под свою опеку.

– Ой, как здорово, что ты здесь, – облегченно вздыхаю я, едва не начав уже паниковать.

– Давай, проталкивайся вперед, поближе к сцене. Наш столик – номер пять. Даже если за ним не сидит никто, ты смело садись и ни о чем не беспокойся.

Она отворачивается и растворяется в толпе – только ее и видели. Бедняжка, должно быть, рассаживает гостей и пытается хоть как-то упорядочить весь этот балаган, но это нереально.

Я вижу множество столов на восемь и десять мест, украшенных и сервированных просто восхитительно – чувствуется рука Малики! Каждый стол накрыт двухцветной, изысканно задрапированной скатертью; посередине, завернутые в салфетки, стоят бутылки с минеральной водой; перед стульями – посуда из прекрасного фарфора и столовые приборы тонкой работы. Каждого гостя ждет маленький подарок – шоколадка в форме сердечка в хорошенькой коробочке, перевязанной алой лентой.

Все женщины снимают плащи, демонстрируя купленные специально для сегодняшнего вечера наряды. Садятся на свои места, здороваются с теми, кого давно не видели, пьют воду и газированные напитки, поедают шоколадки и сплетничают. Из колонок доносится арабская музыка, традиционная или популярная, и лишь изредка ее разбавляют современные американские хиты.

Я проталкиваюсь к указанному Миной столику. Под ногами путаются девчушки в нарядных платьях, которые визжат и подпрыгивают от радостного возбуждения. С ними и Марыся; к счастью, кто-то позаботился о ней, нарядил и привез сюда. Иногда мне кажется, что я отвратительная мать. В Польше я хоть иногда уделяла дочери внимание, а здесь быстро приняла местный обычай, оказавшийся очень удобным, – коллективное воспитание детей. Чаще всего «воспитываются» они во дворе, за каменной оградой двухметровой высоты… Нужно с этим что-то делать; впрочем, не думаю, что сама Марыся будет в восторге, если я все же решусь кое-что изменить. Я с умилением гляжу на нее; несмотря на белую кожу и светлые вьющиеся волосы, она – в традиционной арабской одежде – мало отличается от остальных детей. Ведь и здесь помимо брюнеток попадаются и шатенки, и рыжие… Да, моя дочка унаследовала острые семитские черты Ахмеда – ее далеко не маленький носик бросается в глаза.

– Привет, мама! – на бегу кричит она и машет мне ручонкой, окрашенной хной.

Мне хочется переброситься с ней хоть несколькими словами, но она с визгом убегает.

В углу зала несколько столиков оккупируют девочки-подростки. Они идут танцевать, едва услышав модный хит. Вокруг царит ужаснейшая суматоха, у меня даже голова разболелась. Контролировать происходящее пытаются задерганная тетка Мина и – как же без нее! – доктор Малика. Последняя осаживает нетерпеливую молодежь и на бегу ловит расшалившуюся детвору. Щеки ее сильно раскраснелись, лоб покрылся потом. Да, похоже, даже ей приходится тяжеловато.

Пробившись наконец к нашему столику, я с наслаждением пью ледяную минералку, чтобы остыть немного. Вдруг подскакиваю и обеспокоенно осматриваюсь. Слышны какие-то громкие грудные возгласы – их издают приглашенные женщины, прикрыв руками рты. В зал с гордостью и достоинством входит Лейла. Она в белом платье с длинным шлейфом, с изысканной прической; на ней подаренные женихом украшения; на лице – искусный макияж, благодаря которому ее черты приобрели особую выразительность; несмотря на усталость, выглядит она изумительно – будто кинозвезда. Невеста усаживается на большой белый трон, на котором, по-видимому, ей придется восседать ближайшие несколько часов. Ей нельзя есть, пить, танцевать – она должна сидеть там, словно кукла. Очередной старинный обычай! Традиция! Лейла должна вести себя степенно, ведь теперь она замужняя женщина… Малика, конечно же, вертится вокруг нее, поправляя то шлейф, то складки платья. Приглашенные женщины подходят к трону, поздравляют невесту, фотографируются с ней как с самой важной персоной нынешнего вечера. Бедная Лейла в одном и том же положении (разве что иногда ей удается незаметно перенести вес тела с одной ягодицы на другую) ожидает прибытия молодого супруга. Ну а он убивает время, развлекаясь в своем доме с родственниками и приятелями мужского пола. Впрочем, какое уж там развлечение – одни мужики!

Чтобы у кухарок было время приготовить заказанные блюда, официантки сперва разносят домашние пирожные производства тетки Мины и матери жениха. Вот и мои любимые миндальные безе, а к ним сладкий напиток, тоже миндальный… Но все равно мне нестерпимо скучно. За столиком со мной сидят Самира, Хадиджа, Мириам и мать Ахмеда, но о чем с ними говорить? Мы ведь и так видимся почти каждый день. Они сплетничают о гостях, но я тех людей, о которых они говорят, не знаю, да мне и неинтересно. Малика, разумеется, командует и в кухне, и в зале; не знаю, удастся ли ей сегодня хоть на минутку присесть. Надо признать, старается она от всего сердца и без нее здесь, вероятнее всего, ничего путного бы не вышло.

Около одиннадцати вечера начинают подавать основное блюдо. Оно превосходно, и я замечаю, как приглашенные дамы одобрительно кивают; но я вспоминаю, скольких трудов нам это стоило, и у меня пропадает желание есть.

После угощения гостьи постарше продолжают беседовать и слушать музыку, а молодые девушки идут танцевать. Партнеров у них, разумеется, нет, но им это, кажется, не мешает – выглядят они счастливыми. Мне тяжело это понять, я удивленно гляжу на них, и это удивление замечают мои соседки по столу. Эх, вечно у меня на лице все написано!

– Для арабских женщин, которые ведут традиционный образ жизни, свадебные банкеты и приемы в женском кругу – единственная возможность блеснуть внешностью и туалетом, – говорит Мириам. – Ты ведь уже знаешь, что их повседневная одежда – это блузки с длинными рукавами, юбки до щиколотки длиной, платки на голове, а иногда даже плащи. Зато в такие торжественные вечера они оголяют плечи и декольте, накладывают очень броский макияж и – сама видишь – от всей души развлекаются. Наряды и косметика меняют их до неузнаваемости, не так ли?

Ну да! Казалось бы, некрасивая, худая как палка Хадиджа – и та преобразилась так, что не узнать. Сейчас она выглядит словно модель с французского подиума – как раз такие анорексичные красавицы там в почете. Она ведь действительно красавица, должна я признать! А какие красивые у нее волосы! Зачем же они в повседневной жизни так уродуют себя? Неудивительно, что их мужья избегают их!

Далеко за полночь вдруг раздаются звуки свирелей и бубнов. У меня от усталости глаза сами закрываются, я не могу подавить зевоту, а тут снова что-то происходит… Все помещение окутано дымом, мало что получается разглядеть. Но все-таки я вижу: в зал входит мужская музыкальная группа. Местные красавицы мигом прикрывают свои обнаженные прелести, дабы не осквернил их мужской глаз. Более храбрые девушки и молодые женщины выбегают к музыкантам, танцуя и хлопая в такт музыке; возглавляет их, конечно же, Малика. За музыкантами, гордый, как павлин, шествует жених. Лейла выходит ему навстречу, прикрыв лицо вуалью; парень вручает ей цветы, отбрасывает вуаль и целует невесте руку. Оба – под прицелом сотен горящих любопытством женских глаз – выглядят ужасно растерянными. Новобрачные обмениваются кольцами, надевая их друг другу на левую руку: это знаменует окончание периода помолвки. Затем они уже вместе садятся на трон, после чего опять начинаются поздравления и фотографирование.

В зал вносят многоярусный торт. Молодожены сначала дружно режут его с помощью большой серебряной сабли, потом кормят им друг друга. Кажется, это первое, что Лейла сегодня съела.

Меняется музыка: теперь из колонок доносится романтичная песня о любви, под которую пара исполняет свой первый официальный танец. После него молодые еще совсем немного остаются с гостями, а затем супруг уводит новобрачную – теперь ведь должно произойти самое главное. На этом заканчивается официальная часть свадьбы. Молодежь продолжает вовсю веселиться, а гости зрелых лет покидают зал. Ура, нам тоже можно идти домой!

– Некоторые для первой брачной ночи снимают номер в отеле, – сообщает мне Мириам, – но наши молодожены предпочли новый дом, который обустроил сам Салем и его семья.

– Интересно, что они придумают с простыней, – говорит подбежавшая к нам Самира, вспотевшая, но, похоже, ничуть не уставшая. Ух, что она вытворяла на танцполе!

– Все будет как надо, – хитро улыбается Малика. – Раз уж тетка, – она тычет себя указательным пальцем в грудь, – раз уж тетка взялась за дело, то, поверьте, все будет идеально! Без неприятных сюрпризов.

– Какая еще простыня, о чем речь? – спрашиваю я.

– Блонди снова не выучила урок. – Женщины заливаются смехом. – В старину после осуществления брачного акта окровавленную простыню выставляли на обозрение родственникам. И родственники готовы были этого ждать до самого утра!

– Серьезно? – изумляюсь я. – Но ведь это отвратительно, унизительно!

– Этого обычая придерживаются и по сей день, хотя, возможно, в более мягкой форме. В первую брачную ночь девушка должна потерять девственность и каким-то образом это доказать.

– То есть как это? Вы же говорили, что они давно вместе, значит, сегодня у них далеко не первый раз!

Малика и Мириам качают головами и таинственно улыбаются.

– Старинные обычаи – это само собой, но и жизнь не стоит на месте, – произносит Малика и прикладывает к губам указательный палец: – Тихо!

– Так что же с окровавленной простыней? – не могу успокоиться я.

– Раз уж старики хотят соблюдения обычаев, мы им это гарантируем. Думаешь, у меня в клинике мало крови? Тебе какую группу?

Девчонки хохочут во все горло.

– Другие используют кровь животных – что ж, тоже неплохо. Самое главное – чтобы девушка потеряла девственность именно с будущим мужем, чтобы у него не возникло вопросов. Ведь, если она сделает это до свадьбы с кем-то другим, у нее будут проблемы.

– Слава богу, кончается уже весь этот цирк, – облегченно вздыхаю я. – Столько усилий, а зачем?

– Иначе никак. Да просто надо этим всем как следует увлечься! Впрочем, это еще не конец торжества.

– Что?! О нет, я этого не переживу, – стенаю я, пошатываясь, а затем снова падаю на стул.

Мои собеседницы опять заливаются смехом.

– Не волнуйся, нас это уже не касается. Мы там будем только гостями. Уф-ф! – Малика довольно похлопывает себя по бедрам. – Завтра, в пятницу, как и велит традиция, родственники Салема дают прием для тесного круга по случаю присоединения к их семье нашей Лейлы. А потом новобрачных отправят – барра! – в свадебное путешествие: делать детей. Вот увидите, через девять месяцев семья пополнится еще одним новым членом… Ах, бабы, бабы, какие же вы дуры! – под конец восклицает она, театрально вздымая руки.

И мы направляемся к выходу, оставляя в зале одну лишь танцующую молодежь. Среди нее главенствует наша Самира, которая оказалась прекрасной и неутомимой плясуньей.

Приговор для Самиры

Лето по-прежнему в разгаре, и семья Ахмеда решает провести выходные на пляже. А это означает пикник, купание в море, разнообразные игры и развлечения. Может быть, мы даже спать будем в палатках на берегу! Девчонки строят планы уже со среды и каждый день проверяют долгосрочный прогноз погоды, хотя что-что, а погода здесь точно не изменится, по крайней мере в ближайшие три-четыре месяца. С раннего утра до заката солнца стоит невыносимая жара, разве что вечера чуть прохладнее.

Провожу я эти вечера большей частью в одиночестве, сидя в саду или на балконе. Вот и все, что мне осталось, вся моя свобода. Подобие сада, окруженное стеной в два с половиной метра высотой и напоминающее колодец, – ведь по соседству тесно сгрудились четырехэтажные дворцы, – и этот балкон, закрытый от любопытных глаз виноградными зарослями и стеной из стеклоблока… Впрочем, слава богу, что меня сейчас никто не видит! Я похожа на хрюшку. Запущенная и растолстевшая. Нет, я больше не та Золушка, которую достаточно было одеть в дорогие шмотки, чтобы она преобразилась в принцессу, стройную и прекрасную… Изменения в моей внешности начали закрепляться. Дня не проходит, чтобы я не обещала себе что-то с этим сделать, – но не делаю ничего. А собиралась ведь сесть на диету, приняться за упражнения, бросить курить… Никогда в жизни я не смолила так безбожно, как здесь. И не ела так много. И не лежала так долго днем.

У меня по-прежнему нет никаких планов на дальнейшую жизнь здесь, я существую в подвешенном состоянии; разве что какое-нибудь событие порой пробуждает меня от спячки. Вот почему я как дурочка радуюсь предстоящей поездке на пляж. Это сулит мне минуты радости, беззаботности; наконец, это хоть какое-то движение, разрешенная и безнаказанная отлучка из дому. Я понемногу перестаю удивляться арабским женщинам, которые в большинстве своем выглядят запущенными, недовольными и нервными. Более того, я уже уподобляюсь им, хотя мне это совершенно не нравится. Разве что пятерых орущих детишек у меня пока нет: еще не закончились контрацептивы, привезенные из Польши, и я неизменно их использую. Впрочем, Ахмед мне все чаще говорит: мол, раз уж ты все равно сидишь дома, не пора ли нам задуматься о маленьком сыночке… Хадиджа как-то просветила меня: оказывается, пока не родился сын, арабский брак ненадежен. Нужен именно сын, дочка не в счет. Малика, правда, в ту же минуту вежливо заметила, что сама Хадиджа подарила своему мужу троих сыновей, а брак ее все равно развалился. Сейчас ее мальчишки живут с отцом, потому что женщина-мать – по здешним законам – не имеет права заниматься их воспитанием. Детям позволено видеться с матерью только в выходные дни и в праздники, да и то если папочка согласится. Они тоже собираются с нами на пляж, поэтому Хадиджа готова из кожи вон вылезти, чтобы поездка состоялась и все было безукоризненно.

– Блонди, давай-ка встретимся и пообщаемся на следующей неделе. – Будто из-под земли выросшая Малика окидывает меня оценивающим взглядом. – Что ты с собой сотворила?!

– Ничего! – огрызаюсь я сквозь зубы. Нечего ей лезть в чужие дела.

– Ничего?! Да мне на тебя смотреть больно!

– Так не смотри, черт возьми!

Ничего не скажешь, неплохое начало долгожданной пятницы… Да пропади оно все пропадом! Я и так знала, что она будет меня осуждать, но так ничего и не предприняла. Все откладывала со дня на день. Букра, букра, баад букра…[26]26
  Завтра, завтра, с завтрашнего утра (арабск.).


[Закрыть] Как же я на себя злюсь!

Во взгляде Малики – холодное пренебрежение. Впрочем, я не удивляюсь.

– Извини, – наклоняюсь я к ней. – Я знаю, что похожа на свинью, и мне очень неприятно в этом признаваться. Помоги, если можешь, сестрица!

– Вот так уже лучше, – смягчается она. – Не отталкивай мою руку помощи. И помни, я никогда не протягиваю ее дважды.

Через двор бежит Самира, она направляется к машине отца. Девушка тоже как-то скверно выглядит: в отличие от меня, она сильно осунулась, лицо у нее бледное, волосы растрепаны.

– Эй, Самира, что с тобой? – кричу я ей вслед, но она даже не оборачивается.

– Проблемы у нее, – бубнит мне на ухо Малика. – День защиты диплома – день ее приговора. И никто не может ей помочь. Или не хочет… Мне бы очень хотелось как-то повлиять, но я только ее сестра, женщина. Я мало что могу… – С каменным лицом Малика вглядывается куда-то вдаль. – Впрочем, еще посмотрим, – произносит она загадочно.

– Опять этот старик? – удивляюсь я. – Я-то думала, что дело заглохло.

– Здесь никогда ни о чем не забывают. Арабы – народ с самой долгой памятью. – Она сжимает губы. – Мне больно признаваться в этом, но я и сама такая. Если уж что решила – по трупам иду, а цели достигаю. Если ненавижу кого-то – желаю ему самого худшего. Если кто-то станет на моем пути – никогда ему этого не прощу. Если кто-то из друзей начинает создавать мне проблемы – этого человека я из своей жизни вычеркиваю. – Она смеется, как будто это смешно. – В лучшем случае вычеркиваю, – добавляет Малика напоследок.

Я слушаю ее и начинаю бояться. Принцип «око за око, зуб за зуб» у нас в Европе давно вышел из моды, но уже по некоторым действиям Ахмеда можно судить, что для арабов это до сих пор основной постулат правосудия. А теперь вот и Малика туда же – прогрессивная, эмансипированная женщина! Видимо, здесь царят иные правила; арабская ментальность в корне отличается от нашего, европейского, мировоззрения. Я ощущаю, как где-то в голове у меня зажигается предостерегающая красная лампочка. Мне нужно тщательнее следить за своим поведением, быть осторожнее, дабы никого не обидеть, ведь за эту обиду я рискую поплатиться головой. Я нервно глотаю слюну.

Самира, еще бледнее, чем минутой раньше, вбегает в дом. Похоже, она плачет. Мы с ней не разговаривали наедине с того памятного дня, когда она согласилась посидеть с Марысей, пока мы с Ахмедом ужинали в ресторане и обсуждали планы на будущее. Кажется, с тех пор прошла целая вечность!

Я захожу в дом и стучу в дверь ее спальни. Из-за двери слышны рыдания.

– Самирка, открой, – уговариваю я, но ответа нет.

– Дот, поехали. – Ахмед, проходя мимо, хватает меня за руку и ведет за собой во двор. – Марыся, давай-ка в машину. – Он усаживает нашу доченьку в детское автокресло, прикрепленное к заднему сиденью нашего нового «ниссана». Я сажусь впереди, рядом с мужем.

– Что стряслось с Самирой? – спрашиваю я, когда мы трогаемся.

– Да ведь девчонки наверняка тебе уже обо всем рассказали, – говорит он, выруливая со двора.

– Но неужели это неизбежно? Неужели ей действительно придется выйти за старика, которого она не любит?

– Это в планах отца.

– Ты шутишь! – возмущаюсь я. – И никто ничего не может сделать?

– Не думаю, что кто-то ей поможет. Традиция есть традиция.

– А ты?! – Похоже, он умывает руки, и меня это бесит. – Ты же любишь ее, это твоя младшая сестра!

– Успокойся. Никто не пойдет против воли отца. Никто не хочет впасть к нему в немилость.

– Но почему? Ведь у каждого из вас уже давно своя жизнь! Что он вам сделает? Ты тоже мужчина, ты его единственный сын, с тобой-то он должен считаться!

– Я с ним не разговариваю.

– Давно ли? И почему? Что случилось?

– С того дня, когда я проверил свои банковские счета.

– А ты пытался его об этом расспросить? Как он это объясняет?

– Он не находит нужным что-либо объяснять. – Ахмед стискивает зубы и бледнеет.

– Он у вас что, царь и бог?! Поверить не могу! Он действительно так ничего и не сказал?

– Нет, почему же, сказал. Поставил меня перед фактом. Но ничего не объяснял, не оправдывался.

– Ну и куда же он дел деньги? – спрашиваю я, умирая от любопытства. – Ты говорил, что сумма была немалая.

– Они были ему нужны.

– Нужны? На что?

– Нужны и все. – Ахмед поджимает губы, и наступает неприятная пауза. – На новую жену, – наконец шепчет он. – На свадьбу с девкой возраста Мириам! С ровесницей его дочери! – Я слышу, как скрежещут его зубы.

– Э-э… – Ничего больше у меня не получается из себя выдавить.

– Получается, это я оплатил отцу его прихоть.

Мы оба умолкаем.

– Если уж отец заупрямится, то никто не сможет его переубедить, – снова начинает говорить Ахмед, и в голосе его слышна злость. – Так называемый жених Самиры – его старый знакомый. Очевидно, такой же любитель выпивки и шлюх, как и мой отец, этим-то он ему и близок. А на нас папочке нашему плевать! Умную, образованную девчонку – родную дочь! – он собирается выдать за старого хрена! Может, он проиграл ее в карты или об заклад побился… уж не знаю, но мне и самому не хочется верить, что отец делает это осмысленно. Ведь Самира была его любимицей! Самая младшенькая, дороже всех… – с грустью шепчет он. – Он благоволил ей даже больше, чем мне, сыну!

– Тогда как же такое могло случиться?

– Все течет, все меняется. Теперь у него новая жена и новые дети – еще младше. Их-то он теперь и любит. А я их ненавижу! – Ахмед бросает на меня мимолетный взгляд, и выражение его глаз пугает меня: я боюсь того, чтó в них замечаю.

– Недавно мать пыталась отговорить его от этой затеи с браком Самиры, – говорит он, снова сжав зубы. – На ее спину после этого разговора было страшно смотреть. К тому же он опять угрожал ей.

– Чем?

– Женщины не имеют права жить отдельно от мужчин, как живут мама и Хадиджа. Это запрещено законом и традицией. Полиция нравов может в любой момент вмешаться и потребовать, чтобы мы назначили им опекуна мужского пола. Если таким опекуном будет назначен наш миленький папочка, у него появится возможность переехать в мамин дом, причем со своей новой семейкой. Вот славно-то будет!

Кажется, я вообще ничего не понимаю. Какой-то бардак. Мало того что этот сукин сын бросает жену, так после этого он может не только шантажировать ее, но и вообще делать с ней все, что ему вздумается… Неужели у женщины нет права жить одной в собственном доме?!

Радует, конечно, что хоть кто-то стал на защиту бедной Самиры. Но что это дало? Ничего. И что может сделать сама Самира?! Да уж, не хотелось бы мне оказаться на ее месте.

Пляж действительно прекрасен: чистые бирюзовые воды до самого горизонта, крупнозернистый песок, усыпанный мелкими цветными ракушками, а кое-где в углублениях, полных водорослей, можно найти и большие ракушки, в которых шумит море.

Приблизившись почти к самой линии воды, мы едем вдоль берега. Мне жаль чистого песка, но, видимо, так делают все – парковок нет нигде. Выбрав наконец идеальное местечко, мы паркуем машины полукругом (и таким образом снова окружаем себя стеной!). Вдоль побережья стоят летние домики для общего пользования: низ у них прочный, каменный, а верх – из пальмовых веток. Никаких кондиционеров, разумеется, нет, зато их насквозь продувает ветер, и от палящих лучей солнца они спасают.

Мы расстилаем ивовые подстилки, расставляем пластиковые столики и стулья. Женщины начинают подавать бодрящий охлажденный чай из гибискуса, а к нему кокосовые пирожные и безе. Мы уже чувствуем себя как дома. Каждый устраивается поудобнее, и мы предаемся отдыху. Дети, как обычно, носятся туда-сюда, но, слава богу, моря они боятся, потому на глубину не лезут. У одной лишь Марыси есть круг безопасности, а на ручках – надувные рукава. Ахмед идет с ней купаться, а я все верчусь на нашей подстилке, которую мы расстелили немного поодаль от остального общества.

Впрочем, сегодня оно, это общество, не такое уж и шумное: все ведут себя сдержанно, говорят мало. Чувствуется общее напряжение, которое, кажется, вот-вот разразится бурей. Одна только Хадиджа лучится радостью от осознания, что ее сыновья проведут с ней все выходные. Красивые парни: одному двенадцать лет, другому четырнадцать, а самому старшему семнадцать. Они неуклюже уворачиваются от материнских нежностей. Еще в машине Ахмед сказал мне, что старшему Хадиджа за наши деньги купила автомобиль, новенький «Фольксваген-гольф», мол, в качестве подарка за хорошо сданный выпускной экзамен. Но этот факт, как ни странно, моего великодушного мужа ни капли не рассердил: он оправдывает сестру, говорит, что способен ее понять. Мне не хочется выглядеть скрягой, и я согласно киваю, хотя на самом деле у меня есть большое желание устроить ей скандал.

Намазавшись маслом от солнца и заколов волосы, я принимаюсь лениво разглядывать красивый пляж, а заодно и отдыхающих по соседству людей. Иностранцев не видно, вокруг сплошь арабы. Мужчины дефилируют в шортах, в них и купаются; в плавках один лишь Ахмед. А женщины… Очередной шок для меня! Только я, я одна, не стесняясь своего целлюлита и жировых складок, надела купальник, да еще и раздельный! В панике я осматриваюсь кругом. Цветные купальнички только на девочках лет до десяти; похоже, девочкам постарше и взрослым женщинам носить купальные костюмы запрещено. Девушки-подростки купаются в велосипедках или лосинах из лайкры, а грудь (или ее отсутствие) прикрывают футболками. Каждая – прямо-таки Мисс Мокрая Майка![27]27
  Апелляция к явлению поп-культуры: «Мисс Мокрая Майка» (2003) – польская телевизионная комедия.


[Закрыть] Ну а замужние женщины купаются в одежде. В чем приехали, в том и входят в соленую морскую воду: в длинных, до земли, платьях, с платками на головах… Бродят по колено в воде, поскольку плавать, конечно же, не умеют и боятся волн; впрочем, на мели они храбро приседают на корточки и потом визжат, когда набежавшая волна приподнимает намокшую ткань платья.

Я вновь оглядываю всю нашу группу, силясь отыскать еще хоть одну «развратницу». Чувствую себя так, будто я совсем голая.

– Ну, что же ты растерялась? – Малика подбегает ко мне и, словно шаловливый ребенок, обсыпает меня песком. – А ну-ка, быстрее в море! Плавать же ты умеешь? – кричит она и бежит к набегающим волнам.

Уф-ф, какое облегчение! Она тоже в купальнике! Правда, в цельном, но на тоненьких шлейках и с высоко вырезанными трусиками. Глубокое декольте открывает ее большую грудь. Выглядит Малика весьма сексапильно, но совершенно этого не стесняется.

– Как тебе эти идиотки? – показывает она на своих соотечественниц, купающихся в платьях.

– Ты о чем?

– Два в одном: и поплавают классическим арабским стилем, и вещи заодно постирают. Гляди-ка – экономия времени и денег!

У меня в голове не укладывается: Малика умеет вольнодумно смеяться над традициями и обычаями своего народа, – а с другой стороны, она сама восточная женщина до мозга костей, импульсивная и злопамятная.

– Малика, я что-то не вижу Самиры, – говорю я, приблизившись к ней. – Я о ней тревожусь. Она не поехала с нами?

– Нет. После приятной беседы с папочкой она заперлась в своей комнате и сказала, что не выйдет оттуда. Ну а он постыдился в присутствии стольких людей высаживать двери. В общем, все скверно. – Малика становится серьезной.

– Почему же никто из вас не вмешивается?! – возмущаюсь я. – Неужели вы не хотите ей помочь, не желаете ей счастья?

– Дорогая моя, это не так-то просто. Мама уже пыталась…

– Да, я слышала, – перебиваю я, чтобы не вынуждать ее повторять эти позорные вещи.

– Меня бить он бы не осмелился, но против меня у него есть другие козыри.

– Разве может он как-то помешать тебе? У тебя столько возможностей, положение в обществе… Вся семья использует твои связи.

– Связи связями, но есть древние законы, которые даже мне не по зубам. Я не могу явно нарушать эти законы – могу лишь потихоньку обходить их, если будет на то молчаливое согласие моей семьи. Но если наши дорогие родственнички сейчас распустят языки, то и я поневоле окажусь вместе с мамой и Хадиджой в нашем премилом семейном гнездышке, причем – только этого не хватало! – под попечительством папочки. И я не выиграю ни один суд. Это я отлично понимаю.

– Даже ты?!

– Да, дорогая. – Малика грустно качает головой. – Даже я, такая хитрая лисица.

Мы с ней садимся в мелкую воду у берега, набираем в ладони чистейший песок и пересыпаем мокрые зернышки между пальцами. Мне не хочется понуждать ее говорить, не хочется торопить ее. Меня смущает выслушивание их семейных тайн и полоскание грязного белья, которого, как оказывается, немало.

– Я нахожусь под опекой дедушки, что официально признано судом, – продолжает она. – Но это всего лишь видимость. Так называемая «липа».

– А что с дедушкой? Он умер? – Я уже всякого ожидаю, здесь ведь все возможно.

– Ну, ситуация не настолько плоха, – смеется Малика. Кажется, ее позабавила моя испуганная мина. – Он за границей, в Штатах, живет у своего брата. Он там уже так долго, что люди даже перестали спрашивать о нем.

– Сколько лет он там?

– Восемь.

– Что-о-о?! Вот это да! И ты все это время числишься под его опекой?

– Ага-а-а… – Малика хихикает и кокетливо строит мне глазки.

– И что, отец способен на тебя донести? На собственную дочь?

– Не знаю, способен или нет, но я у него на крючке. А в довершение всего я живу вместе со своим двадцатиоднолетним сыном, а это, с точки зрения наших великолепных законов, абсолютный разврат и испорченность…

– Стоп-стоп! Опять я кое-чего не знаю, – перебиваю я ее, внезапно поднимаясь на ноги. – Так у тебя есть сын? Минуточку… Но ведь ты, если не ошибаюсь, никогда не была замужем! – Заинтригованная, я гляжу на нее. Ух, сколько тайн у этих арабов!

– Это сын тетки Мины, которого я усыновила, когда была на дипмиссии. Я состоятельнее, чем тетя, и больше могу ему дать.

– Ладно, ладно, это официальная версия, для прессы… а как насчет правды? – На этот раз я, не в силах подавить любопытство, бесстыдно давлю на нее.

– А это уже совсем другая история. Быть может, я расскажу ее тебе… как-нибудь в другой раз. Когда ты завоюешь мое доверие.

– Значит, ты мне не доверяешь?! – прихожу в недоумение я. – А я-то думала, мы подруги! – Я вздыхаю, чувствуя себя разочарованной.

– Дружба приходит и уходит, а мы с тобой связаны семейными узами, это уже навсегда. Однако доверие завоевывается не за один день. Не сердись, Дот, ты мне очень нравишься, но жизнь научила меня быть осторожной. Я уже не раз пострадала за свою беспечность; в здешних условиях мне приходится весьма тщательно следить за тем, что и кому я говорю… Да и разве мало секретов я сегодня тебе уже рассказала? Для одного дня, по-моему, вполне достаточно. Ты согласна?

Она тоже встает и обнимает меня за талию. Мы бредем вдоль линии моря, словно влюбленная пара; ноги наши в воде.

– Мы говорили о Самире. Возможно, Ахмед сумел бы чего-то добиться. Впрочем, я не уверена.

Малике не хочется возвращаться к остальным, и она тащит меня прогуляться. Похоже, она не прочь еще поболтать со мной. А я и рада: обычно-то мне и словом перемолвиться не с кем!