Текст книги "Поверь мне (ЛП)"
Автор книги: Тахира Мафи
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 12 страниц)
Содержание
Обложка
Титульная страница
Один
Два
Три
Четыре
Пять
Шесть
Семь
Восемь
Девять
Десять
Одиннадцать
Двенадцать
Тринадцать
Четырнадцать
Отрывок из «Этот сотканный мир»
Один
Два
Отрывок из «Эмоция великого восторга»
Один
Два
Прошлый год: Часть I
Об авторе
Книги Тахере Мафи
Рекламные блоки в конце книги
Права
Об издательстве
Один
Стена необычайно белая.
Более белая, чем обычно. Большинство людей думает, что белые стены – это истинно белые, но правда в том, что они лишь кажутся белыми, а на самом деле таковыми не являются. Большинство оттенков белого подмешано с капелькой желтого, что смягчает резкость чистого белого, делая его больше кремовым, или цветом слоновой кости. Различные оттенки крема. Даже яичного белка. Истинно белый цвет практически невыносим, настолько белый, что он почти синий.
Эта конкретная стена не настолько бела, чтобы быть оскорбительной, но достаточно яркого оттенка белого, чтобы разжечь мое любопытство, что, по правде говоря, не что иное, как чудо, потому что я пялюсь на нее большую часть часа. Тридцать семь минут, если точно.
Я взят в заложники обычаем. Формальностью.
– Еще пять минут, – говорит она. – Обещаю.
Я слышу шелест ткани. Молнии. Дрожь от—
– Это тюль?
– Ты не должен подслушивать!
– Знаешь, любимая, мне сейчас пришло в голову, что я переживал ситуации заложничества менее мучительные, чем эта.
– Ладно, ладно, я сняла. Убрала. Мне просто нужна секунда, чтобы надеть свою одеж—
– В этом не будет необходимости, – говорю я, поворачиваясь. – Уверен, эту часть мне должно быть позволено наблюдать.
Я прислоняюсь к необычайно белой стене, изучая ее, пока она хмурится на меня, ее губы все еще приоткрыты вокруг слова, которое она, кажется, забыла.
– Пожалуйста, продолжай, – говорю я, кивая. – Что бы ты там ни делала до этого.
Она держится за свое недовольство чуть дольше, чем искренне, ее глаза сужаются в показном раздражении, которое есть чистой воды фальшь. Она усугубляет этот фарс, прижимая к груди предмет одежды, притворяясь скромной.
Меня это ни капельки не смущает.
Я пью ее взглядом, ее мягкие изгибы, ее гладкую кожу. Ее волосы прекрасны любой длины, но в последнее время они стали длиннее. Длинные и густые, шелковистые на ее коже, и – когда мне везет – на моей.
Медленно она опускает блузку.
Я выпрямляюсь.
– Я должна надеть это под платье, – говорит она, ее фальшивый гнев уже забыт. Она теребит китовый ус кремового корсета, ее пальцы задерживаются на подвязках, чулках с кружевной отделкой. Она не может встретиться со мной взглядом. Она стала застенчивой, и на этот раз это по-настоящему.
Тебе нравится?
Непроизнесенный вопрос.
Я предположил, когда она пригласила меня в эту примерочную, что причина была не только в том, чтобы я пялился на вариации цвета необычайно белой стены. Я предположил, она хотела, чтобы я был здесь, чтобы увидеть кое-что.
Увидеть ее.
Теперь я вижу, что был прав.
– Ты так прекрасна, – говорю я, не в силах избавиться от благоговения в голосе. Я слышу его, детский восторг в своем тоне, и это смущает меня больше, чем должно. Я знаю, мне не должно быть стыдно чувствовать глубоко. Быть тронутым.
И все же я чувствую себя неловко.
Юным.
Тихо она говорит: – Чувствую, что только что испортила сюрприз. Ты не должен был ничего из этого видеть до свадебной ночи.
Мое сердце на мгновение действительно замирает.
Свадебная ночь.
Она сокращает расстояние между нами и обвивает меня руками, освобождая от мгновенного паралича. Мое сердце бьется чаще, когда она здесь, так близко. И хотя я не знаю, как она поняла, что мне внезапно потребовалось успокоение от ее прикосновения, я благодарен. Я выдыхаю, притягивая ее к себе целиком, наши тела расслабляются, вспоминая друг друга.
Я прижимаюсь лицом к ее волосам, вдыхаю сладкий аромат ее шампуня, ее кожи. Прошло всего две недели. Две недели с конца старого мира. Начала нового.
Она все еще кажется мне сном.
– Это правда происходит? – шепчу я.
Резкий стук в дверь заставляет меня выпрямиться.
Элла хмурится на звук. – Да?
– Простите, что беспокою вас сейчас, мисс, но здесь есть джентльмен, который желает поговорить с мистером Уорнером.
Элла и я смыкаем взгляды.
– Хорошо, – быстро говорит она. – Не злись.
– С чего бы мне злиться?
Элла отстраняется, чтобы лучше посмотреть мне в глаза. Ее собственные глаза яркие, прекрасные. Полные беспокойства. – Это Кенджи.
Я подавляю всплеск гнева настолько яростный, что, кажется, получаю удар. – Что он здесь делает? – выдавливаю я. – Как он узнал, где нас найти?
Она прикусывает губу. – Мы взяли с собой Амира и Оливье.
– Понятно. – Мы взяли дополнительных охранников, что означает, что наша вылазка была опубликована в публичном бюллетене безопасности. Разумеется.
Элла кивает. – Он нашел меня как раз перед отъездом. Он волновался – хотел знать, почему мы направляемся обратно в старые регулируемые земли.
Я пытаюсь что-то сказать тогда, вслух поразиться неспособности Кенджи сделать простой вывод, несмотря на обилие контекстных подсказок прямо перед его глазами – но она поднимает палец.
– Я сказала ему, – говорит она, – что мы ищем замену нарядам и напомнила, что пока Центры Снабжения – все еще единственные места, где можно купить еду или одежду, или… – она машет рукой, хмурится – …что угодно, на данный момент. В общем, он сказал, что попытается встретиться с нами здесь. Сказал, хочет помочь.
Мои глаза слегка расширяются. Чувствую, что еще один удар приближается. – Он сказал, что хочет помочь.
Она кивает.
– Поразительно. – Мышца дергается у меня в челюсти. – И смешно тоже, потому что он уже так много помог – только вчера он нам обоим здорово помог, уничтожив мой костюм и твое платье, вынудив нас теперь покупать одежду в… – я оглядываюсь, жестом указываю в пустоту – …в магазине в тот самый день, когда мы должны пожениться.
– Аарон, – шепчет она. Она снова подходит ближе. Кладет руку мне на грудь. – Он ужасно из-за этого сожалеет.
– А ты? – говорю я, изучая ее лицо, ее чувства. – Разве ты не сожалеешь об этом? Алия и Уинстон так старались сделать для тебя что-то красивое, специально сшитое для тебя…
– Я не против. – Она пожимает плечами. – Это всего лишь платье.
– Но это было твое свадебное платье, – говорю я, и голос сейчас изменяет мне.
Она вздыхает, и в этом звуке я слышу, как разбивается ее сердце, больше за меня, чем за себя. Она поворачивается и расстегивает гигантский чехол для одежды, висящий на крюке над ее головой.
– Ты не должен был этого видеть, – говорит она, вытаскивая из чехла ярды тюля, – но, думаю, для тебя это может значить больше, чем для меня, так что… – она оборачивается, улыбается – …я позволю тебе помочь мне решить, что надеть сегодня вечером.
Я чуть не стону вслух при этом напоминании.
Свадьба ночью. Кто, черт возьми, женится ночью? Только несчастные. Неудачники. Хотя, полагаю, мы теперь причислены к их рядам.
Вместо того чтобы переносить все мероприятие, мы сдвинули его на несколько часов, чтобы успеть купить новую одежду. Ну, у меня есть одежда. Моя одежда не так важна.
Но ее платье. Он уничтожил ее платье в ночь перед нашей свадьбой. Как чудовище.
Я убью его.
– Ты не можешь его убить, – говорит она, все еще вытаскивая из чехла пригоршни ткани.
– Уверен, я ничего подобного вслух не говорил.
– Нет, – говорит она, – но ты же думал об этом, да?
– От всего сердца.
– Ты не можешь его убить, – просто говорит она. – Не сейчас. Никогда.
Я вздыхаю.
Она все еще борется, чтобы извлечь платье.
– Прости меня, любимая, но если все это… – я киваю на чехол, взрыв тюля – …предназначено для одного платья, боюсь, я уже знаю, что о нем думаю.
Она перестает тянуть. Поворачивается, глаза расширены. – Оно тебе не нравится? Ты даже еще не видел его.
– Я видел достаточно, чтобы понять, что бы это ни было, это не платье. Это беспорядочное наслоение полиэстера. – Я наклоняюсь вокруг нее, зажимая ткань между пальцами. – Разве в этом магазине нет шелкового тюля? Может, мы можем поговорить со швеей.
– У них тут нет швеи.
– Это магазин одежды, – говорю я. Я выворачиваю лиф наизнанку, хмурясь на стежки. – Несомненно, здесь должна быть швея. Не очень хорошая, ясно, но…
– Эти платья сделаны на фабрике, – говорит она мне. – В основном машинами.
Я выпрямляюсь.
– Знаешь, большинство людей не выросли с личными портными в своем распоряжении, – говорит она, на губах играет улыбка. – Остальным из нас приходилось покупать одежду с вешалки. Готовую. Плохо сидящую.
– Да, – говорю я скованно. Я чувствую себя внезапно глупым. – Разумеется. Прости меня. Платье очень милое. Возможно, мне стоит подождать, пока ты его примеришь. Я слишком поспешил с мнением.
Почему-то мой ответ только ухудшает ситуацию.
Она стонет, бросая на меня один-единственный побежденный взгляд, прежде чем сложиться в маленьком стуле примерочной.
Мое сердце падает.
Она опускает лицо в ладони. – Это и правда катастрофа, да?
Еще один быстрый стук в дверь. – Сэр? Джентльмен, кажется, очень нетерпелив…
– Он определенно не джентльмен, – резко говорю я. – Скажите ему подождать.
Мгновение колебания. Затем, тихо: – Да, сэр.
– Аарон.
Мне даже не нужно смотреть, чтобы понять, что она недовольна моей грубостью. Владельцы этого конкретного Центра Снабжения закрыли весь свой магазин для нас, и они были невероятно добры. Я знаю, что веду себя как мудак. В настоящее время я, кажется, не могу с этим ничего поделать.
– Аарон.
– Сегодня твой свадебный день, – говорю я, не в силах встретиться с ее глазами. – Он испортил твой свадебный день. Наш свадебный день.
Она встает. Я чувствую, как ее раздражение угасает. Преобразуется. Перебирает печаль, счастье, надежду, страх и, наконец…
Покорность.
Одно из самых ужасных возможных чувств в день, который должен быть радостным. Покорность хуже раздражения. Намного хуже.
Мой гнев каменеет.
– Он не испортил его, – говорит она наконец. – Мы все еще можем сделать так, чтобы все получилось.
– Ты права, – говорю я, притягивая ее к себе в объятия. – Конечно, ты права. Это не имеет значения, правда. Ничто из этого не имеет значения.
– Но это мой свадебный день, – говорит она. – И мне нечего надеть.
– Ты права. – Я целую ее в макушку. – Я убью его.
Внезапная барабанная дробь в дверь.
Я замираю. Разворачиваюсь.
– Эй, ребята? – Еще стук. – Я знаю, вы супер злы на меня, но у меня хорошие новости, клянусь. Я исправлю это. Я заглажу свою вину.
Я уже собираюсь ответить, когда Элла дергает меня за руку, одним движением заставляя замолчать мой язвительный ответ. Она бросает на меня взгляд, который ясно говорит…
Дай ему шанс.
Я вздыхаю, когда гнев оседает внутри моего тела, мои плечи опускаются под его тяжестью. Неохотно я отступаю в сторону, чтобы позволить ей разобраться с этим идиотом так, как она предпочитает.
В конце концов, это ее свадебный день.
Элла подходит ближе к двери. Тычет в нее пальцем, указывая на необычайно белую краску, пока говорит. – Лучше бы это было что-то стоящее, Кенджи, иначе Уорнер убьет тебя, а я помогу ему это сделать.
И затем, вот так просто…
Я снова улыбаюсь.
Два
Нас везут обратно в Убежище тем же способом, каким нас возят повсюду в последнее время – на черном, вездеходном, пуленепробиваемом внедорожнике – но машина и ее сильно тонированные стекла только делают нас более заметными, что я нахожу тревожным. Но затем, как любит указывать Касл, у меня нет готового решения этой проблемы, так что мы остаемся в тупике.
Я пытаюсь скрыть свою реакцию, когда мы подъезжаем через лесистую местность прямо к Убежищу, но не могу сдержать гримасу или то, как мое тело замирает, готовясь к бою. После падения Упорядочивания большинство повстанческих групп вышло из укрытий, чтобы вновь присоединиться к миру…
Но не мы.
Только на прошлой неделе мы расчистили эту грунтовую дорогу для внедорожника, позволив ему теперь подъезжать как можно ближе к немаркированному входу, но не уверен, что это сильно помогает. Толпа людей уже сгрудилась вокруг нас так плотно, что мы движемся не более чем на дюйм за раз. Большинство из них благонамеренны, но они кричат и стучат по машине с энтузиазмом враждебной толпы, и каждый раз, когда мы терпим этот цирк, я вынужден физически заставлять себя сохранять спокойствие. Сидеть тихо на своем месте и игнорировать позыв достать пистолет из кобуры под пиджаком.
Сложно.
Я знаю, что Элла может защитить себя – она доказывала этот факт тысячу раз – но все же я не могу не волноваться. Она стала печально известной до почти пугающей степени. В какой-то мере мы все стали. Но Джульетта Феррарс, как ее знают во всем мире, не может никуда пойти и ничего сделать, не привлекая толпу.
Они говорят, что любят ее.
Даже так, мы остаемся осторожными. В мире все еще есть многие, кто хотел бы вернуть к жизни истощенные останки Упорядочивания, и убийство любимого героя было бы самым эффективным началом такого плана. Хотя у нас есть беспрецедентный уровень уединения в Убежище, где защита Нурии от зрения и звука на территории дает нам свободу, которой мы не наслаждаемся больше нигде, нам не удалось скрыть наше точное местоположение. Люди знают, в общих чертах, где нас найти, и эта маленькая информация кормит их уже недели. Гражданские ждут здесь – тысячи и тысячи их – каждый день.
Ради не более чем мимолетного взгляда.
Нам пришлось установить баррикады. Нам пришлось нанять дополнительную охрану, вербуя вооруженных солдат из местных секторов. Эта местность неузнаваема по сравнению с тем, что было месяц назад. Это уже другой мир. И я чувствую, как мое тело каменеет, когда мы приближаемся ко входу. Почти на месте.
Я поднимаю взгляд, готовый что-то сказать…
– Не волнуйся. – Кенджи ловит мой взгляд. – Нурия усилила безопасность. Должна быть команда людей, ждущих нас.
– Я не знаю, зачем все это необходимо, – говорит Элла, все еще глядя в окно. – Почему я не могу просто остановиться на минутку и поговорить с ними?
– Потому что в прошлый раз, когда ты это сделала, тебя чуть не растоптали, – говорит Кенджи с раздражением.
– Всего лишь один раз.
Глаза Кенджи расширяются от возмущения, и в этом пункте мы с ним полностью согласны. Я откидываюсь назад и наблюдаю, как он загибает пальцы. – В тот же день, когда тебя чуть не растоптали, кто-то пытался отрезать тебе волосы. В другой день куча людей пыталась тебя поцеловать. Люди буквально швыряют в тебя своих новорожденных детей. Я уже насчитал шесть человек, которые обмочили штаны в твоем присутствии, что, должен добавить, не только расстраивает, но и антисанитарно, особенно когда они пытаются обнять тебя, пока еще писаются. – Он качает головой. – Толпы слишком большие, принцесса. Слишком сильные. Слишком страстные. Все кричат тебе в лицо, борются, чтобы прикоснуться к тебе руками. И в половине случаев мы не можем тебя защитить.
– Но…
– Я знаю, что большинство этих людей благонамеренны, – говорю я, беря ее за руку. Она поворачивается в кресле, встречается со мной глазами. – Они, по большей части, добрые. Любопытные. Переполненные благодарностью и отчаянно желающие увидеть лицо своей свободы.
– Я знаю это, – говорю я, – потому что я всегда проверяю толпы, выискивая в их энергии гнев или насилие. И хотя подавляющее большинство из них хорошие… – я вздыхаю, качаю головой – …милая, ты только что нажила себе много врагов. Эти массивные, нефильтрованные толпы небезопасны. Еще нет. Возможно, никогда.
Она глубоко вдыхает, медленно выдыхает. – Я знаю, ты прав, – тихо говорит она. – Но как-то неправильно не иметь возможности поговорить с людьми, за которых мы сражались. Я хочу, чтобы они знали, что я чувствую. Я хочу, чтобы они знали, как сильно мы заботимся – и как много мы еще планируем сделать, чтобы восстановить, чтобы все исправить.
– Ты сможешь, – говорю я. – Я позабочусь, чтобы у тебя был шанс сказать все это. Но прошло всего две недели, любимая. У нас нет необходимой инфраструктуры, чтобы это осуществить.
– Но мы над этим работаем, да?
– Мы над этим работаем, – говорит Кенджи. – Что, вообще-то – не то чтобы я оправдывался или что-то в этом роде – но если бы ты не попросила меня расставить приоритеты в реконструкционном комитете, я, вероятно, не отдал бы приказ снести серию небезопасных зданий, одно из которых включало студию Уинстона и Алии, что… – он поднимает руки – …для протокола, я не знал, что это их студия. И снова, не то чтобы я оправдывал свое предосудительное поведение или что-то в этом роде – но как, черт возьми, я должен был знать, что это художественная студия? Она была официально занесена в книги как небезопасная, помечена под снос…
– Они не знали, что она помечена под снос, – говорит Элла, с оттенком нетерпения в голосе. – Они превратили ее в свою студию именно потому, что ее никто не использовал.
– Да, – говорит Кенджи, указывая на нее. – Верно. Но, видишь ли, я этого не знал.
– Уинстон и Алия – твои друзья, – недобро говорю я. – Разве не твое дело знать такие вещи?
– Слушай, чувак, последние две недели с тех пор, как мир развалился, были очень суматошными, окей? Я был занят.
– Мы все были заняты.
– Ладно, хватит, – говорит Элла, поднимая руку. Она смотрит в окно, хмурясь. – Кто-то идет.
Кент.
– Что Адам здесь делает? – спрашивает Элла. Она оборачивается, чтобы посмотреть на Кенджи. – Ты знал, что он придет?
Если Кенджи отвечает, я не слышу. Я вглядываюсь в сильно тонированные стекла в сцену снаружи, наблюдая, как Адам пробивается сквозь толпу к машине. Кажется, он безоружен. Он что-то кричит в море людей, но они не умолкают сразу. Еще несколько попыток – и они успокаиваются. Тысячи лиц поворачиваются, чтобы уставиться на него.
Я пытаюсь разобрать его слова.
И затем, медленно, он отступает, когда десять тяжело вооруженных мужчин и женщин приближаются к нашей машине. Их тела образуют барьер между автомобилем и входом в Убежище, и Кенджи выпрыгивает первым, становясь невидимым и прокладывая путь. Он проецирует свою силу, чтобы защитить Эллу, а я краду его скрытность для себя. Мы трое – наши тела невидимы – двигаемся осторожно ко входу.
Только когда мы оказываемся по другую сторону, в безопасности в пределах границ Убежища, я наконец расслабляюсь.
Немного.
Я оглядываюсь, как всегда делаю, на толпу, собравшуюся прямо за невидимым барьером, защищающим наш лагерь. В некоторые дни я просто стою здесь и изучаю их лица, выискивая что-то. Что угодно. Угрозу, все еще неизвестную, неназванную.
– Эй – отлично, – говорит Уинстон, его неожиданный голос вырывает меня из задумчивости.
Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, и обнаруживаю его потным и запыхавшимся.
– Так рад, что вы вернулись, – говорит он. – Кто-нибудь из вас, случайно, разбирается в починке труб? У нас своего рода канализационная проблема в одной из палаток, и все руки на палубе.
Наше возвращение к реальности быстрое.
И смиряющее.
Но Элла делает шаг вперед, уже протягивая руку к – Боже мой, оно мокрое? – гаечному ключу в руке Уинстона, и я почти не могу в это поверить. Я обвиваю рукой ее талию, оттягивая назад. – Пожалуйста, любимая. Не сегодня. В любой другой день, может быть. Но не сегодня.
– Что? – Она оглядывается. – Почему нет? Я очень хорошо управляюсь с гаечным ключом. Кстати, – говорит она, обращаясь к остальным, – вы знали, что Иан тайно хорош в столярном деле?
Уинстон смеется.
– Это было секретом только для тебя, принцесса, – говорит Кенджи.
Она хмурится. – Ну, мы на днях чинили одно из более поддающихся спасению зданий, и он научил меня пользоваться всем в своем ящике с инструментами. Я помогла ему построить стену, – говорит она, сияя.
– Странное оправдание, чтобы провести часы перед своей свадьбой, выкапывая фекалии из туалета. – Снова Кент. Он смеется.
Мой брат.
Так странно.
Он подходит к нам рассеянной походкой, более счастливая, здоровая версия его, чем я когда-либо видел раньше. Ему потребовалась неделя, чтобы восстановиться после того, как мы доставили его сюда, но когда он пришел в сознание и мы рассказали ему, что случилось – и заверили, что Джеймс в безопасности – он упал в обморок.
И не просыпался еще два дня.
С тех пор он стал совершенно другим человеком. Практически ликующим. Счастливым за всех. Темнота все еще цепляется за всех нас – вероятно, будет цепляться за всех нас всегда…
Но Адам, несомненно, изменился.
– Просто предупреждаю, – говорит он, – что мы теперь делаем по-новому. Нурия хочет, чтобы я выходил туда и проводил общую деактивацию, прежде чем кто-либо войдет или выйдет с территории. Просто в качестве меры предосторожности. – Он смотрит на Эллу. – Джульетта, ты не против?
Джульетта.
Так много вещей изменилось, когда мы вернулись домой, и это была одна из них. Она вернула себе имя. Восстановила его. Она сказала, что, стирая Джульетту из своей жизни, боялась дать призраку моего отца слишком много власти над собой. Она поняла, что не хочет забывать свои годы как Джульетта – или принижать ту молодую женщину, которой она была, сражаясь против всех шансов, чтобы выжить. Джульетта Феррарс – это то, кем она была, когда стала известна миру, и она хочет, чтобы так и осталось.
Только мне позволено называть ее теперь Эллой.
Это только для нас. Связь с нашей общей историей, кивок нашему прошлому, к любви, которую я всегда к ней чувствовал, независимо от ее имени.
Я наблюдаю за ней, пока она смеется со своими друзьями, пока она вытаскивает молоток из инструментального пояса Уинстона и притворяется, что бьет им Кенджи – без сомнения, за то, чего он заслуживает. Лили и Назира появляются ниоткуда, Лили несет маленький комочек собаки, которую они с Ианом спасли из заброшенного здания поблизости. Элла с внезапным криком роняет молоток, и Адам отскакивает в тревоге. Она берет грязного зверя в свои объятия, осыпая его поцелуями, даже когда он лает на нее с дикой свирепостью. И затем она поворачивается, чтобы посмотреть на меня, животное все еще тявкает у нее в ухе, и я понимаю, что у нее слезы на глазах. Она плачет из-за собаки.
Джульетта Феррарс, один из самых страшных, самых прославляемых героев нашего известного мира, плачет из-за собаки. Возможно, никто другой не поймет, но я знаю, что это первый раз, когда она когда-либо держала ее. Без колебаний, без страха, без опасности причинить вред невинному созданию. Для нее это истинная радость.
Для мира она грозная.
Для меня?
Она и есть весь мир.
Поэтому, когда она сваливает создание в мои неохотные объятия, я держу его крепко, не жалуясь, когда зверь лижет мое лицо тем же языком, которым, без сомнения, чистил свои задние лапы. Я остаюсь неподвижным, ничего не выдавая, даже когда теплая слюна стекает по моей шее. Я держусь неподвижно, пока его грязные лапы впиваются в мое пальто, когти цепляются за шерсть. Я так неподвижен, что в конце концов создание утихает, его тревожные конечности успокаиваясь у моей груди. Оно скулит, глядя на меня, скулит, пока я наконец не поднимаю руку, не провожу ею по его голове.
Когда я слышу ее смех, я счастлив.
