Текст книги "Астарион (ЛП)"

Автор книги: Т. Кингфишер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Потянулись две-три минуты, в течение которых никто не произнес ни слова. Затем Аурелия встала и сказала, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Я проверю.

Она покинула зал. Йоусен нервно барабанил пальцами по краю кушетки, пока Астариону самому не захотелось пырнуть гнома. Когда Аурелия вернулась, с ней была Далирия. Эльфийка направилась прямиком к еде, расставленной на столе.

– Он ушел в свою ритуальную комнату, – сообщила она, жуя сыр.

– Точно, – подтвердила Аурелия от дверей.

Напряжение заметно отпустило комнату. Касадор никогда не проводил в ритуальной комнате меньше шести часов, а к тому времени уже наступит рассвет. Йоусен и Астарион одновременно направились к двери. Петрас отодвинул шахматную доску и встал.

– Эй! – возмутилась Вайолет. – Мы еще не закончили.

– Попробуй останови.

Она скрестила руки на груди и надула губы.

– Если ты сдаешься, я получаю право пырнуть тебя.

– Отец не смотрит, – бросил Петрас. – Можешь перестать притворяться двенадцатилетней.

Он присоединился к всеобщему исходу, и Астарион даже не потрудился скрыть смешок.

***

В середине дня коридоры Дворца Зарра были прохладными и полутемными. Ни единый луч солнечного света не проникал сквозь толстые каменные стены, лишь потоки воздуха едва уловимо менялись, когда кто-то из смертных слуг открывал или закрывал дверь.

Астарион проснулся и потянулся. Будучи эльфом, он нуждался всего в четырех часах транса в день. Иногда он оставался в трансе дольше, ища передышки от реальности. В другие разы транс искажался, выходил из-под контроля, и воспоминания превращались в сноподобный кошмар: темная, влажная земля под ногтями, забивающая глотку, пока он пробивает себе путь сквозь почву, имея из инструментов лишь обломок доски от крышки собственного гроба.

Иногда в трансе он добирался до поверхности, а там его ждал Касадор. А иногда он так и не достигал поверхности, обреченный копать, копать и копать миля за милей, пока руки не отказывали и он не превращался в одни лишь зубы, вгрызающиеся в землю подобно клыкастому червю, вечно… А порой он оказывался в суде магистрата без штанов. Какое бы божество ни заведовало снами, чувство юмора у него было весьма специфическим.

Он сел. Его комнаты были маленькими и задрапированными бордовым бархатом. Кто-то, кто хорошо знал Астариона – а таких больше не осталось, если они вообще когда-либо существовали, – мог бы заметить, что комната была одновременно роскошной и на удивление спартанской. Шкаф для одежды, таз для умывания, кровать с льняными простынями, затертыми до мягкости, и полдюжины подушек. Никаких по-настоящему личных вещей, никаких безделушек, никаких картин на стенах, даже ни единой книги.

При жизни дом Астариона был заставлен произведениями искусства, двери обрамляли витиеватые статуи или вазы, покрытые глазурью всех цветов заката. Но он усвоил – как усвоили и все отродья, – что любую вещь, которой ты дорожишь, могут отнять. Однажды он наблюдал, как Аурелия с каменным лицом смотрит в огонь, пока Касадор вырывает страницы из ее альбомов и бросает их в пламя.

На самом деле именно Аурелия, старейшая из отродий, научила его секрету, как сохранить что-то в безопасности. Нельзя сказать, что она была к нему добра – доброта вообще не была в ее природе, – но наличие второго отродья во дворце означало, что садизм Касадора теперь делился на две цели. В первые несколько десятидневок, когда Астарион все еще спотыкался, плакал и был наполовину безумен от голода, который никогда не утихал, она иногда останавливалась рядом с ним и бросала несколько слов. Никогда не много, но всегда по делу.

Начинай кричать пораньше.

Это то, чего он хочет, и так он быстрее закончит.

Никогда не пытайся бежать. Ему быстро становится скучно.

Сделай себя скучным.

Именно последнее и привлекло его внимание. Он поднял взгляд, осознавая, что его лицо мокрое от слез, и встретился с красными, красными глазами тифлинга.

– Дорогая, – сказал он, – я никогда не бываю скучным.

Уголок ее губ дрогнул в усмешке.

– Тебе лучше научиться.

После этого между ними стало проще. Она учила его тому, чем Касадор не утруждал себя – как прятать клыки и куда кусать крысу, чтобы выпить максимум крови и при этом не перепачкаться. Как двигаться в освещенных местах, чтобы не было заметно отсутствие тени. И, в конце концов, как выбрать жертву и выследить ее на улицах города.

Тогда Касадор пребывал в одном из своих «семейных» настроений и назвал Аурелию «идеальной старшей сестрой». Они подыграли ему, потому что это было намного проще, чем альтернатива.

Однажды, очнувшись, он обнаружил Аурелию под своей дверью.

– Идем, – сказала она. – Я хочу показать тебе один секрет.

– Но Касадор…

– Спит.

Так он узнал, что старый вампир проводил в трансе по восемь-десять часов в день. Для эльфа или тифлинга это означало, что днем у тебя было время, когда твой разум принадлежал почти целиком тебе. Если тебе разрешали охотиться, ты даже мог покинуть дворец – при условии, что будешь держаться Подземного города, куда редко проникал солнечный свет. В те ранние дни, однако, ожидалось, что ты будешь охотиться не чаще одного-двух раз в месяц.

Но Дворец Зарра был огромен, и даже Касадор не знал в нем каждого камня. Аурелия отвела его в винные погреба и показала запыленный камень, наполовину скрытый за древней бочкой. Он открывал проход в полу, настолько низкий, что ей приходилось наклонять голову набок, чтобы не скрести рогами по потолку. В дюжине футов по коридору находилась замурованная стена, а возле нее лежала стопка страниц.

Он поднял одну – с неровными краями там, где ее вырвали из альбома, – и увидел незнакомую женщину-тифлинга, смотревшую на него с рисунка. Когда он вернул листок, Аурелия аккуратно собрала остальные и забрала с собой. Астарион и без слов понял: она не доверяет ему настолько, чтобы быть уверенной, что он не выдаст этот тайник Касадору.

Вероятно, это было мудро.

– Здесь полно потайных мест, – сказала она ему. – Они поднимали и опускали потолки каждый раз, когда менялась мода. Но никогда не ходи туда, когда Касадор бодрствует. Внутри дворца он может найти тебя одной лишь мыслью.

И она оставила его там, в пыльном коридоре под подвалом, и, возможно, он снова немного поплакал из благодарности, но он никогда, ни за что в жизни в этом не признался бы.

***

Тайник Астариона находился в неиспользуемой спальне, превратившейся в склад для ненужной мебели. В один из углов, наполовину под покосившуюся кровать, был задвинут сундук. На нем висел замок, который мог бы вскрыть даже паладин – правда, только если бы ему позарез понадобились простыни, пролежавшие в сложенном виде так долго, что они хрустели, когда их пытались развернуть.

Под простынями, однако, находилось двойное дно, а внутри – весьма хитроумный кодовый замок, настроенный на дату, не имевшую значения ни для кого, кроме Астариона и молодого человека, мертвого уже больше века. Он отпер его, вытер пыльные руки о простыни и потянулся в углубление, вырезанное прямо в полу.

Его пальцы коснулись шелка.

Он вытащил ткань. Это был шелковый шарф из самого изысканного материала, прохладный и гладкий, словно сотканный изо льда. В тайнике также лежал бархатный камзол, тяжелый от парчи, и плащ из паучьего шелка на атласной подкладке. Закрыв глаза, он позволил текстурам струиться сквозь пальцы, словно вода. Ночное зрение все равно не могло показать ему цвета, но это было неважно. Важным было то, что Касадор их никогда не видел.

Более века службы вампиру превратили секс в утомительную обязанность. Еда стала лишь бледной тенью самой себя – в те дни, когда он не давился разлагающимися крысами. Транс был отравлен кошмарами, а роскоши забыться с помощью наркотиков он, разумеется, был лишен. Кровь оставалась единственным, что приносило ему истинное наслаждение, и Касадор знал это слишком хорошо, отказывая в ней по собственной прихоти.

Но Касадор не знал об этом. Одно-единственное чувственное удовольствие все еще принадлежало Астариону: шелк по-прежнему оставался прохладным шепотом, а бархат – теплым скольжением по кончикам пальцев. Это единственное оставалось незапятнанным… до тех пор, пока старик не узнает.

Вот почему комнаты Астариона были такими спартанскими. Даже бархатные портьеры были точно такими же, как и во всем дворце. Он тщательно следил за тем, чтобы даже не притрагиваться к ним в присутствии Касадора.

Иногда, когда ему разрешали охотиться, а старик был занят мучением кого-то другого, он тайком выносил одежду в свертке и переодевался за пределами дворца. Это заставляло его – пусть и ненадолго – снова почувствовать себя собой. Он выбрал эти вещи сам, и Касадор никогда к ним не прикасался.

Он знал, с жестокой уверенностью знал, что если вампир когда-нибудь прознает об этом, его последнюю радость отнимут. Старик задушит его шелком или замурует в склепе, завернутым в бархат, на десятидневку, на месяц или на год – до тех пор, пока само прикосновение ткани не превратится в ужас, преследующий его в кошмарах.

Поэтому он был осторожен, чтобы никогда не выдать свой секрет, а поскольку Касадор искал роскоши лишь как атрибута богатства, а не из внутренней потребности, вампира это не заботило, и он даже ничего не замечал.

***

Одним из многих нововведений Леди Сильверимуна стало учреждение деревенских школ по всему региону. До этого обучение Астариона проходило кое-как под началом сварливого старого друида, который заявлялся примерно на десятидневку, обычно прибывая в облике быка, груженного корзинами с книгами, грифельными досками и мелом. Астарион научился читать, писать и выполнять простейшие вычисления, но без особого энтузиазма. Вполне возможно, он выучился счету лишь для того, чтобы иметь возможность сосчитать количество бородавок и родинок, которые, словно грибы, усеивали кожу старого друида.

А потом открылась школа. Учительницей стала очаровательная молодая человеческая женщина, которая всегда пахла лавандой и улыбалась, словно утреннее солнце. Астарион, которому только-только исполнилось восемь, был немедленно и глубоко сражен, и в стремлении порадовать объект своей симпатии вознес себя к новым вершинам прилежания. Он даже не пытался искать лазейки в правилах, которые она устанавливала, что для Астариона было признанием в преданности, сродни убийству драконов.

– А теперь, класс, напишите мне сочинение, – сказала она однажды. – Расскажите мне, кем вы хотите стать, когда вырастете, и почему. В нем должно быть не меньше шести строк.

Его одноклассники застонали. Шесть строк? Это же немыслимая длина – наверняка больше, чем в большинстве магических фолиантов! Но Астарион был не единственным, кого очаровала учительница, так что единственная классная комната вскоре наполнилась скрипом мела по грифельным доскам и бормотанием учеников, предающихся древнейшей практике раздувания предложений лишним словоблудием.

Тем временем Астарион смотрел на пустую доску; в его голове вихрем кружились шелк, бархат, южные города и аромат лаванды, и он думал, что шести строк будет чертовски мало, чтобы все это описать.

***

Астариону было двенадцать, когда прибыла посланница.

Она была высокой, гибкой и принадлежала к человеческой расе. Облачена в кожу, на которой были сделаны искусные разрезы в форме ромбов и полумесяцев, обнажающие яркую фиолетовую замшу. У нее были темные вьющиеся волосы и кожа цвета дубовой коры. Астарион, прятавшийся за каменной стеной, ведущей к дому, наблюдал, как она, брезгливо поджав губы, сбивает пыль с сапог. Затем она одернула одежду, достала из сумки конверт и постучала в дверь.

Ей открыла его мать. Астарион услышал ее сдавленный вздох испуга, а в следующее мгновение из дверного проема стрелой вылетела ласточка, оставив посланницу стоять на крыльце перед распахнутой настежь дверью. Он проводил взглядом дикий облик матери, стремительно пересекающий небо, а затем выскользнул из-за стены и приблизился к посланнице.

– Вы из Сильверимуна? – спросил он; это было самое величественное место, которое он мог себе представить. Женщина обернулась, вскинув брови. Ее глаза были золотисто-карими, на тон светлее кожи, и в них таилось затаенное веселье.

– Ты, должно быть, юный Астарион.

То, что столь важная особа знает его имя, было настолько поразительно, что он даже забыл, что она не ответила на его вопрос.

– Да, мэм. – Он поклонился, как сумел, прекрасно осознавая, что выходит у него так себе. Когда он выпрямился, женщина уже смотрела поверх его головы на отца, который шагал по длинной тропинке от виноградника.

– Леди Эрикиния прислала меня, – сказала она.

– Кто?

Она перевела взгляд на Астариона, явно удивленная.

– Леди Эрикиния? Твоя пра-пра… ты правда не знаешь? Пекло, старухе это совершенно не понравится.

– Моя пра-пра кто?

Но ответа он не получил, потому что к этому моменту отец подошел достаточно близко, чтобы их услышать.

– Значит, время пришло? – спросил отец так, будто продолжал разговор, который они с посланницей уже начали.

– Пришло, – ответила она, склонив голову.

– Мириане это не нравится. – Мирианой звали мать Астариона.

– Боюсь, мою госпожу это не заботит.

– Конечно, – отозвался отец, – с чего бы вдруг. – Его взгляд скользнул по Астариону и потерял к нему всякий интерес. – Что ж, не сказать, чтобы работы здесь стало меньше.

– Не смей так говорить! – воскликнула его мать, внезапно вынырнув из дикого облика и приземлившись прямо на тропинку. Астарион, привыкший к хаотичным появлениям и исчезновениям матери, даже не вздрогнул. Посланница же вздрогнула, затем взяла себя в руки и закатила глаза.

Астарион перевел взгляд с родителей в их потертой домотканой одежде на посланницу в черно-фиолетовой замше.

– Что происходит?

– Ничего! – Мириана вклинилась между посланницей и сыном. – Вы, кем бы вы ни были, просто возвращайтесь и передайте ей, что мы все очень счастливы и никуда не поедем.

Астарион вытянул шею, пытаясь заглянуть через ее плечо. Посланница нетерпеливо постукивала ногой.

– Боюсь, леди Мириана, это не вариант. Условия вашего договора предельно ясны.

– Но еще слишком рано!

Посланница встретилась взглядом с Астарионом, выглядывающим из-за материнского плеча.

– Сколько тебе лет, парень?

– Двенадцать, – ответил Астарион одновременно с матерью, которая выпалила:

– Девять!

Повисла изысканно неловкая пауза, пока ложь оставалась в воздухе, а затем отец сказал:

– Астарион, иди в дом и собирай вещи в дорогу.

Мать вскрикнула, снова обернулась ласточкой и принялась отчаянно метаться туда-сюда вдоль карниза.

Астарион сказал:

– Но что…

– Иди, – бросил отец таким тоном, от которого съежился бы и закаленный ветеран.

И Астарион пошел.

***

Путешествие до дома леди Эрикинии заняло четыре дня, в течение которых Астарион засыпал посланницу, чье имя было Баджия, бесконечными вопросами, а мать Астариона то причитала, то летала, в зависимости от настроения.

Это были лучшие четыре дня в недолгой жизни Астариона. Воздух был свежим, трактирщики – дружелюбными, и он находился в самом настоящем приключении. Он влюбился в Баджию еще безумнее, чем в свою школьную учительницу дома. Учительница была доброй, красивой и милой, но Баджия носила меч, и миловидность просто не могла с этим тягаться. Разумеется, она была прилично старше его, но он был эльфом, а она человеком, что означало, что лет через двадцать он ее догонит.

От Баджии Астарион узнал, что леди Эрикиния приходится ему пра-в-какой-то-там-степени-бабушкой, что у нее есть поместье по ту сторону Сильверимуна и особняк в самом городе, и что она знатная дама, благородная высшая эльфийка из семьи Анкунин.

– Значит, я тоже Анкунин?

– Возможно, – ответила Баджия.

Астарион долго и обстоятельно обдумывал это. Его фамилия всегда была Ра’тчашар, как и у отца, что на каком-то малоизвестном эльфийском диалекте означало «смотритель лозы». Дети в школе иногда обзывали его «Крысоловом»*, но обычно это длилось недолго. Он не дрался – на самом деле, он извивался и увиливал проворнее ласки, – но у него был поразительный врожденный талант к карманным кражам. Там, где не помогало уважение, задиры быстро усваивали: если хочешь сохранить свои медяки, мелки и домашнее задание, лучше не злить Астариона. «Анкунин» нравилось ему куда больше, чем «Крысолов».

*Примечание переводчика: игра слов. Rat Catcher созвучно с Ra’tchashar.

Чего Баджия ему так и не сказала, но что он понял из ее разговоров с матерью, так это то, что была какая-то сделка. Сделка, касающаяся самого Астариона. Когда он попытался спросить ее об этом напрямую, Баджия замкнулась.

– Не мне об этом рассказывать. – И никакие уговоры не смогли бы вытянуть из нее ни слова. В конце концов Астарион сдался – вернее, отложил эту информацию в долгий ящик, чтобы подобраться с другой стороны, – и вернулся к расспросам о городе.

Вот об этом она говорила с удовольствием. Оказалось, она побывала не в одном городе – в Невервинтере, во Вратах Балдура и даже в Глубоководье, и она рассказывала ему о взмывающих ввысь храмах, мраморных дворцах, темных переулках и доках, где волны бесконечно бьются о сваи. Он впитывал каждое слово, выстраивая в голове немыслимо яркие и красочные образы, полные людей в шелках, снующих среди зданий, чьи крыши царапают облака.

В последнюю ночь перед прибытием в поместье они остановились в трактире. Трактирщик странно покосился на статную посланницу и светловолосого мальчика в грубой одежде, но промолчал. Они отведали блюдо, которое оказалось вкуснее всего, что Астарион мог вспомнить за всю свою жизнь: рыбу под соусом, таящим в себе ароматы, для описания которых у него даже не находилось слов. Ему казалось, будто его язык внезапно научился видеть в цвете.

– Это потрясающе. Это лучшее, что я когда-либо ел.

Баджия усмехнулась и, потянувшись, взъерошила ему волосы.

– Подожди, пока не попробуешь десерт.

Когда он поднялся в свою маленькую комнатку под крышей, кто-то постучал по ставням. Астарион открыл их, и в окно влетела его мать. Прямо в воздухе она приняла эльфийский облик, рухнула на кровать и схватила его за плечи.

– Астарион, мой дорогой, любовь моя, ты должен меня выслушать. Это невероятно важно.

Астарион никогда не видел ее в таком состоянии. Она всегда была взбалмошной, стремительной, словно ртуть, но это проявлялось как рассеянность, а не как паника.

– Я слушаю, – заверил он ее.

– Когда мы встретимся с твоей бабушкой, она спросит, чем ты хочешь заниматься. Ты должен сказать ей, что хочешь работать на винограднике, как твой отец.

Он непонимающе уставился на нее.

– Но я этого не хочу.

Мать издала звук – рваный, похожий на слово, которого не существует в природе, – и ее пальцы впились в его плечи, словно ястребиные когти.

– Конечно, хочешь.

– Но я не…

– Я знаю, знаю. Вы с отцом не всегда ладите. Я знаю. – Это было грандиозным преуменьшением, но она поспешно продолжила: – Ты же знаешь, что отец тебя любит.

Это был старый припев, и Астарион хорошо знал свою партию.

– Знаю, что любит. – Что было… ну, не то чтобы ложью. Отец действительно любил его – той недоуменной, но упрямой любовью птицы к подброшенному яйцу кукушки. Он любил Астариона не потому, что считал его достойным любви, а потому, что любить своих детей – это то, что положено делать, и нелюбовь к собственному сыну запятнала бы его образ в собственных глазах.

Глаза матери лихорадочно блестели.

– Ты должен сказать ей, что хочешь работать на винограднике, иначе она заберет тебя у меня.

Астарион моргнул.

– Что?

– Сделка… эта дурацкая сделка… о, теперь это неважно! – Она глубоко вздохнула. – Что ты ей скажешь?

– Что хочу работать на винограднике, – послушно солгал он.

– Да. Хорошо. – Она отпустила его и прижала ладони к щекам, тяжело дыша. – Эта ужасная женщина. Кто бы мог подумать, что она узнает?

– Узнает что? – спросил Астарион, но она уже меняла форму – на этот раз обращаясь в сову – и бросилась в окно, растворяясь в ночном небе.

Все это было так странно, подумал он, забираясь в кровать. Странно видеть мать в такой панике, странно спать в трактире. Простыни были льняными, мягче тех, что застилали его постель дома. На языке все еще отчетливо чувствовался вкус того соуса – ни с чем не сравнимый.

И тут к нему пришло осознание: он мог бы быть счастлив, путешествуя так вечно. Слушать истории о городах, есть еду с диковинными специями, спать на мягких простынях – и никогда, ни за что больше не возвращаться домой.

***

В ту ночь Астарион отправился на охоту, уже зная, что потерпит неудачу. И это было нормально. Большинство охотничьих ночей заканчивалось ничем. Добыть одну-две жертвы за десятидневку считалось вполне приемлемым. А вот если ты возвращался к старику с пустыми руками две недели кряду, он начинал подозревать, что ты не вкладываешь в дело достаточно души.

Пары дней на псарне под деловитым присмотром скелета Гоуди обычно хватало, чтобы пробудить в отродье воистину неистовый хищнический пыл.

Но кровь Бориса, вероятно, всё еще обволакивала горло Касадора, так что Астарион мог свободно распоряжаться собой в городе, и у него было лишь одно дельце, которое следовало уладить.

Сегодня туман был не таким густым. Он лежал над Вратами Балдура полупрозрачной вуалью, а не удушающим одеялом. Добравшись до доков, Астарион взобрался на крыши, чтобы выследить свою цель. Даже в поредевшем тумане отыскать женщину из Глубоководья сверху оказалось непросто. Он скользил взглядом от одного красного фонаря к другому, пока наконец не заметил ее. Она стояла спиной к штабелю ящиков, что изрядно облегчало задачу. Астарион бесшумно спрыгнул с крыши на самый верхний ящик и спустился ниже, пока не оказался на корточках прямо над ней.

Золотой дельфин со звоном отскочил от брусчатки у ее ног. Женщина нахмурилась и нагнулась, чтобы поднять его. Он видел тот самый миг, когда она осознала, что именно держит в руках; она резко обернулась, вглядываясь в туман, и наконец заметила его. Надо отдать ей должное, девка была не робкого десятка. Ее глаза сузились, и если бы он не слышал, как пульсирует кровь под ее кожей, то решил бы, что она раздосадована, а не напугана. Хорошо. Эта женщина заслужила хорошую встряску, раз уж вздумала его шантажировать.

– Работа сделана, – произнес он.

– Борис мертв?

– Мертв, как любовь жреца. – В улыбке Астариона мелькнуло слишком много зубов. – А теперь позволь мне выразиться предельно ясно, моя дорогая. Этот человек был невыносимым ослом, и я прекрасно понимаю, почему ты хотела от него избавиться. Но если ты думаешь и впредь использовать меня в качестве своего личного головореза, подумай еще раз.

В глазах женщины мелькнула тень. Очевидно, хотя бы на каком-то уровне, она именно на это и рассчитывала.

– Это большой город. Достаточно большой, чтобы я мог охотиться в других местах еще долго, очень долго. – Он подался вперед, опершись одной рукой о край ящика между ступнями, используя высоту, чтобы нависнуть над ней. – Но он не настолько велик, чтобы я не смог снова найти тебя, если до меня дойдут слухи, что ты вела себя… неосмотрительно.

Она попыталась пойти в наступление.

– Мои друзья знают…

– Уверен, что знают, дорогая. Станет ли тебе от этого легче в могиле?

Ее губы сжались в тонкую линию.

– Я дарю тебе смерть Бориса, – сказал Астарион, уже начиная получать удовольствие от процесса. – Несомненно, мир стал от этого только лучше. Могу даже восхититься тем, как ты всё это провернула. – Он наклонился еще ниже, так что ей пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. – Ты была умна, и тебе повезло. Но, дорогая… – Он улыбнулся, демонстрируя ей последние полдюйма клыков. – Дважды тебе не повезет.

***

Астарион спустился с крыши в нескольких кварталах оттуда, чувствуя полное удовлетворение от проделанной работы. Он оставил бродяжку невредимой, но позаботился о том, чтобы она вряд ли снова стала его беспокоить. А если всё же окажется достаточно глупа для этого… ну, он всегда мог подкупить стражника, чтобы тот запер ее на время, достаточно для осознания своих ошибок. В самом крайнем случае он ее убьет, но это будет чудовищной тратой сил, не говоря уже о крови.

Он неспешно шел по переулку, когда прямо перед ним распахнулась дверь. Он отшатнулся от внезапного потока света. Из дверного проема высунулась мускулистая рука, держащая за шиворот какую-то мелкую фигуру, а затем бесцеремонно швырнула ее в переулок. Мгновение спустя из дверей вылетел аккордеон, ударился о противоположную стену и рухнул на землю, издав булькающий аккорд.

– Убирай свои кошачьи завывания из моего бара! – прорычал обладатель руки (и, предположительно, двери). Дверь с треском захлопнулась.

Медленно, дрожащими руками полурослик-бард сел и водрузил на голову шляпу. Шляпа была очень большой, очень фиолетовой и украшенной тремя видами перьев, включая фазаньи и павлиньи. Астарион смотрел на нее с завороженным ужасом. Она была настолько безвкусной, что каким-то непостижимым образом вышла за рамки пошлости и трансформировалась, а может и метастазировала, в искусство.

Полурослик встал. Казалось, бард не столько носил шляпу, сколько ею управлял. Полурослик и шляпа принялись шарить вокруг в поисках аккордеона.

И всё же иногда боги тебе улыбаются. Астарион подобрал пострадавший инструмент.

– Прошу, позвольте мне помочь, – сказал он. Полурослик вздрогнул от неожиданности, а затем выпрямился, собрав всё свое достоинство.

– Некоторые люди, – изрекло создание, – совершенно не ценят музыку.

– Трагично, но это правда. – Астарион протянул аккордеон. Инструмент издал жалобное хвАААх, когда музыкант забрал его. – Однако умоляю вас не судить о всех нас по этому невеже.

Шляпа сдвинулась назад, открывая маленькое, полное надежды лицо.

– А вы, случайно, не музыкант?

Двести лет назад Астарион выучил одну-единственную песню на лютне исключительно ради того, чтобы забраться в штаны к одному прекрасному юноше, а потом выбросил инструмент в окно во время их неизбежно бурного расставания.

– Увы, лишь ценитель. Я безмерно восхищаюсь теми, кто умеет играть, но сам подобным талантом обделен. – Он выдержал паузу, ровно настолько, чтобы надежда в сердце барда успела вспыхнуть и начать угасать. – Простите мне мою дерзость, но вы, случайно, не выступаете на закрытых приемах?

Глубокие карие глаза, которые вполне органично смотрелись бы на кокер-спаниеле, широко распахнулись.

– Ну разумеется, – сказал полурослик и отвесил короткий поклон. (Шляпа отвесила поклон куда более размашистый). – Лютик, магистр музыкальных искусств, к вашим услугам.

Астарион прижал руку к сердцу.

– Поистине, сама судьба свела нас этой ночью. Мой друг устраивает торжество до самого рассвета, и, боюсь, нашего музыканта свалила лихорадка, оставив нас в прискорбном дефиците музыкальных талантов. Знаю, просить об этом – уже слишком, вы выступали сегодня и наверняка истощены, но могу пообещать, что мы заплатим более чем щедро.

– В таком случае, почту за честь, – ответил Лютик, запихивая аккордеон под мышку под очередной сдавленный звук хвАААх. Его щенячьи глаза впились в лицо Астариона. – Эм… а вы знаете, что у вас глаза ярко-красные?

– Часть моего костюма для праздника. – Астарион принял позу, настолько театрально-зловещую, что бард рассмеялся. – Глаза – это фокус. А вот о краске для волос я уже жалею. Меня уверяли, что она легко смоется, но меня терзают смутные сомнения. – Он хлопнул себя по лбу. – Простите, я задерживаю вас разговорами вместо того, чтобы отвести во дворец.

– Во дворец? – переспросил Лютик. – Показывайте дорогу.

Астарион повернулся в сторону Дворца Зарра. Похоже, сегодняшняя охота не обернется провалом.

***

К полуночи Астарион пребывал в прекрасном расположении духа. За эту десятидневку он доставил два теплых тела – может, это и не ставило его в один ряд с Аурелией, но результат был вполне достойным. Он ясно дал понять, что не позволит прогибать себя под чужую волю – за исключением воли нынешнего повелителя вампиров, разумеется.

К тому же, теперь у него была восхитительно отвратительная шляпа.

Он подбросил фиолетовое бархатное чудовище в воздух и поймал. Сможет ли он убедить Петраса, что это последний писк моды? Он изучил веер из перьев. Вероятно, нет. Петрас, конечно, был не самым острым ножом в трупе, но всему есть предел.

Он как раз обдумывал, не приклеить ли её к голове Вайолет суверенным клеем, пока та спит, когда в дверь почтительно постучали. Только слуги стучали подобным образом. Касадор просто распахивал дверь пинком, а остальные отродья либо колотили в нее, как Аурелия, либо вообще не хотели его видеть, как Петрас. (Вайолет однажды попыталась взломать замок. Ее вопль, когда серебряная игла вонзилась ей в руку, стоил того часа, который он потратил, устанавливая эту проклятую штуковину пинцетом).

Астарион открыл дверь. Это действительно был слуга, один из многочисленных рабов Касадора. Он никогда не утруждал себя запоминанием их имен. Те, кому просто не повезло, – это одно дело, но те, кто сам мечтал стать отродьем, должны были бы сгорать от стыда; и тот факт, что они этого не делали, лишь усугублял ситуацию. Он мог презирать некоторых своих собратьев-отродий, но не питал к ним того леденящего презрения до мозга костей, которое испытывал к некоторым рабам.

– Лорд Касадор требует вашего присутствия за ужином, – произнес слуга, потупив взор.

А еще они были робкими. Он ненавидел это. Во времена его бытности магистратом его слуги никогда не были робкими. У него был камердинер, который угрожал выброситься из окна каждый раз, когда они расходились во мнениях, какой жилет ему надеть. Этот человек был абсолютным сокровищем. Астарион надеялся, что он нашел работу у кого-то, кто по достоинству оценил его гений. Шляпа барда заставила бы камердинера сброситься с самой высокой башни в городе. Астарион бросил ее на кровать, поправил манжеты и отправился на ужин.

К его глубокому облегчению, слуга привел его в обеденный зал. Ужины наедине с Касадором никогда не заканчивались ничем хорошим. Главный зал тоже переделали под имитацию песчаника. Губа Астариона слегка презрительно скривилась. Когда он впервые увидел этот зал, будучи настолько новообращенным, что под ногтями все еще оставалась могильная грязь, тот был задрапирован черным бархатом и освещен высокими жаровнями в форме бараньих голов. Это куда больше отвечало его вкусам.

Еще больше его вкусам отвечали обнаженные гуляки за столом, пьяные и смеющиеся; большинство из них были на три четверти пути к оргии, а некоторые уже в самом процессе. Астарион замер в дверях, раздувая ноздри, когда понял, что за ароматом вина и секса чувствует нечто иное, нечто восхитительное, нечто живое… Касадор дал ему выпить крови, когда он выбрался из могилы, но тогда он был наполовину безумен от голода и ужаса и не смог в полной мере этого оценить. Но теперь, отмытый и обласканный, он чуял запах крови, и она пахла экстазом.