Текст книги "Астарион (ЛП)"

Автор книги: Т. Кингфишер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

– Но ответь мне на один последний вопрос. Ты намереваешься проследить за тем, чтобы меня превратили в вампира?

– Боги и дьяволы, нет. – Астарион попытался представить, как аасимар вписывается в политические интриги Дворца Зарра, и подавил дрожь. Он наслаждался определенной долей хаоса, но это выходило далеко за рамки хаоса и прямиком в катастрофу. – Я об этом даже не думал.

– Тогда чтобы выпить мою кровь?

– Я не пью кровь разумных существ. – Это прозвучало слишком резко, поэтому Астарион улыбнулся, чтобы смягчить тон. – Дорогой, – промурлыкал он, наклоняясь так близко, что их разделял лишь кулак ден Суриэля. – Я бы хотел пососать отнюдь не твою шею.

Паладин отпустил его и поспешно отступил назад. Астарион прошел мимо с ленивой улыбкой на лице.

Это прошло куда лучше, чем я ожидал. Поразительно, как много можно наврать, используя правду.

А правда заключалась в том, что Астариону вообще-то не нравились шеи. У крупных млекопитающих там было слишком много хрящей. Будь у него выбор, он бы каждый раз выбирал бедренную артерию.

***

Гнев Астариона поддерживал его всю дорогу до смертного одра прабабушки. Как ни странно, ему даже в голову не приходило беспокоиться о том, что она не доживет до его приезда. Леди Эрикиния поддерживала в себе жизнь одной лишь силой воли на протяжении почти столетия. Она продержится ровно столько, сколько нужно, чтобы умереть перед подобающей публикой.

Баджия, знавшая его дольше всех, пару раз пыталась вывести его из этого настроения рассказами о своих путешествиях по далеким землям. Внешне он позволял себя очаровать, но лишь внешне, и она это понимала, поэтому в конце концов замолчала.

За время отсутствия Астариона поместье пришло в еще больший упадок. Они оставили лошадей привязанными у входа, потому что ни один конюх не вышел их забрать.

Входная дверь была приоткрыта. Внутри великое древо всё еще было живо, но по его стволу полз лишайник, а опавшие на мраморный пол листья так никто и не подмел. В коридоре, ведущем к покоям его бабушки, было холодно и пахло плесенью, а не благовониями.

Уэндин открыл для них последнюю дверь; на его лице читалось неприкрытое облегчение.

– Баджия. Мастер Астарион. Хвала всем богам, вы здесь.

Показателем его отчаяния было то, что он даже не потрудился закрыть за ними дверь, а поспешил обратно к постели своей госпожи.

Леди Эрикиния лежала на белых простынях, которые лишь подчеркивали землистый цвет ее кожи. Ее лицо и раньше походило на череп от старости, но теперь кожа так туго обтянула кости, что Астарион наполовину ожидал, что она лопнет и отслоится от скул при любом движении.

– Леди, – тихо позвала Баджия. – Мы здесь.

Глаза Эрикинии открылись. Правый помутнел от катаракты, но левый всё еще горел прежним огнем. Ее рука шевельнулась на покрывале, сдвинувшись на дюйм, и Баджия нежно взяла ее в свои.

– Мальчик? – прохрипела она; ее голос был лишь слабой тенью своего былого богатства.

– Он здесь.

Астарион прочистил горло.

– Я здесь, – произнес он.

Он сам поразился тому, насколько спокойно звучал. Он всё еще был так зол, что казалось, будто под грудиной тлеет живой уголь, но он знал, что нет никакого смысла давать ему выход. Его прабабушка ярко горела очень долго, но последняя искра мерцала и угасала.

Пальцы древней эльфийки дернулись в руках Баджии.

– Возвращайся к своим, моя дорогая. Игра окончена.

Баджия издала сдавленный звук, а затем бережно передала руку старухи Астариону.

Ее пальцы были хрупкими, как обгоревшие ветки. Когда они сжались на его руке, он наполовину ожидал, что они сломаются.

– Астарион, – прошептала она.

– Я здесь, – повторил он.

Она сглотнула – сухой скрежет, как чешуя змеи по камню.

– Теперь оно твое.

Резкий смех царапнул его горло. Он проглотил его ради Баджии и Уэндина.

– Здесь всегда был Анкунин… Пообещай мне. Позаботься о нем.

– Обещаю, – солгал он.

– Ты хороший ребенок, – выдохнула она.

Больше она не дышала. Уэндин издал единственный хриплый всхлип и потянулся, чтобы закрыть ей глаза.

Когда он снова выпрямился, его лицо было мокрым, но выражение оставалось таким же спокойным, как и всегда.

– Идите, – сказал он. – Оба. Уходите немедленно. Они почувствуют ее смерть во всех мирах.

Астарион ушел. Листья падали с великого древа, устилая пол золотом. Он уже сидел в седле, когда Баджия вышла из дома с искаженным от гнева лицом.

– Он не поедет с нами, – мрачно сообщила она. – Сказал, что проследит, чтобы ее похоронили. Он добьется того, что его убьют.

– Это его выбор, – ответил Астарион, который успел насмотреться подобных вещей даже за то недолгое время, что практиковал право.

Баджия несколько секунд изучала его лицо, затем коротко, почти сердито кивнула и вскочила в седло.

– Тогда поехали, – сказала она. – Я провожу тебя до Врат Балдура.

***

– Возможно, нам стоило подождать с нашими задушевными беседами, – произнес Астарион, оглядывая выстроившиеся против них силы.

– Задним умом все крепки, – ответил ден Суриэль, обнажая меч.

– Инквизитор не особо рад, – прохрипела мумия. – Говорит, хочет поговорить с вами обоими. Прямо сейчас.

С десяток скелетов, окружавших ее, промолчали, но это сюрпризом не стало.

Астарион и ден Суриэль почти добрались до двери, которая, по словам паладина, вела во внешние коридоры, служившие в основном техническими проходами к ливневой канализации. К несчастью, приспешники жреца уже поджидали их. Поскольку Астарион не слышал топота костяков, он предположил, что где-то здесь есть короткий путь.

– Пойдете по-тихому? – спросила мумия.

Паладин положил руку на свой священный символ, затем покосился на Астариона и нахмурился.

– Не обращай на меня внимания, – сказал Астарион.

– Есть шанс, что я превращу тебя в кучку пепла.

– В таком случае, будь так добр, обращай на меня внимание.

– Я спросил, – повторила мумия куда громче, – пойдете по-тихому?

– За Барсука!

– Полагаю, это означает «нет», – констатировал Астарион в тот момент, когда ден Суриэль врезался в стену скелетов.

– Я уже понял, – отозвалась мумия и замахнулась на голову Астариона.

Астарион нырнул под удар.

– Только не по лицу, ублюдок.

Он крутнулся в сторону и оставил кинжал в левой почке мумии – или в том, что было бы ее левой почкой, не превратись она в мыло. Мумия проигнорировала это, но тут прямо перед ее носом возник ден Суриэль, игнорировать которого было куда сложнее. Она отвела руку назад, чтобы ударить паладина, а это означало, что Астарион оказался на траектории здоровенного воскового локтя. Ему удалось снова пригнуться, но он наступил на что-то круглое и полетел носом вперед.

Его нос и скула встретились с каменным полом. И тому, и другой это категорически не понравилось. Астарион остался лежать, прислушиваясь к звукам боя. Какой-то скелет наступил на него, что было весьма раздражающе, но затем он рассыпался в груду костей, которые отскочили от спины Астариона, что было раздражающе вдвойне. Он одурело приподнял подбородок как раз вовремя, чтобы увидеть, как голова мумии с размаху шмякнулась о камни прямо перед ним. На лице застыло озадаченное выражение – возможно, потому, что оно куда-то запропастило остальную часть своего тела.

– Ты жив? – спросил ден Суриэль.

– Нахожу этот вопрос крайне бестактным.

– Прости.

Астарион сел.

– Там еще остались?

– В этом коридоре – нет. – Паладин ткнул одного из скелетов ногой и начертил в воздухе знак.

– Отличная работа. А теперь о главном: мой нос сломан? – Астарион осторожно ощупал его.

– Опять ты со своим носом?

– Мое лицо вечно обо что-то бьется. По-твоему, он ровный?

– Ты нежить, – напомнил аасимар.

– И? У нежити тоже могут быть сломаны носы.

– Наверное, но разве ты не можешь просто… не знаю… выпить крови, или искупаться в ихоре, или что вы там вообще делаете?

– Всё не так просто. Если он срастется до того, как его вправят, может остаться горбинка. – Он провел пальцем по переносице. Он всё еще идеально прямой?

Аасимар, чей собственный нос имел отчетливую горбинку на переносице, закатил глаза. (По крайней мере, Астарион подумал, что тот их закатил. Из-за отсутствия четко выраженных зрачков или радужки сказать наверняка было трудно).

– Послушай, ты, кусок бронированной говядины, в мире существует очень мало безупречных носов, и свой я оберегаю уже почти двести лет. Я считаю это своим священным долгом. Мой нос – это как святыня.

Ден Суриэль явно пытался не рассмеяться против своей воли.

– И в какую ноздрю они тогда кладут подношения?

– В правую. Левая – для кающихся. – Астарион поднялся на ноги и промокнул лицо носовым платком.

С глубоким вздохом паладин наклонился и осмотрел лицо Астариона.

– Больно, когда я делаю так?

– Нет, – слегка гнусаво ответил Астарион, потому что ден Суриэль только что прижал закованный в латную перчатку палец к переносице.

– Тогда, наверное, всё в порядке.

– Тебе легко говорить, – пробормотал Астарион. – На тебе сломанный нос, наверное, смотрится как последний писк моды.

– Знаешь, мне кажется, это самый странный комплимент, который я когда-либо получал.

– Хм-м.

Техническая дверь была заперта как-то спустя рукава. Астарион вскрыл замок, пока ден Суриэль поджигал тело мумии и бросал сверху голову. Как и предыдущая, она источала жирный черный дым.

Коридоры по ту сторону двери были значительно шире тех, по которым они шли до этого, и спланированы так, будто кто-то очень серьезно задумался об обслуживании канализации и начертил чертежи с пометками вроде «Резервуар ливневой канализации района Морской башни» и «Дренажная станция Верхнего города». Но поскольку дело происходило во Вратах Балдура, этот генеральный план подвергся разрушительному воздействию столетий, как минимум двух войн гильдий и кратковременного нашествия кобольдов. (Кобольдов Астарион помнил очень живо, потому что один из них высунул голову из нужника и наорал на него прямо в середине процесса, что нанесло серьезный ущерб как меткости эльфа, так и его душевному равновесию).

Технические туннели могли бы с легкостью пережить все эти события, если бы не тот факт, что среднестатистический житель Нижнего города украл бы всё, что не прибито гвоздями, а затем вернулся бы с гвоздодером за самими гвоздями. Для них эти туннели были гигантским складом лишь слегка пованивающих кирпичей, которые можно было выломать и использовать для строительства.

В результате некоторые стены отсутствовали, а низкие лазы соединяли участки, которые, вероятно, соединять не следовало, из-за чего действительно сильный дождь мог заставить улицы Нижнего города потечь желтым – и отнюдь не золотом.

К счастью, ближайшая дверь выхода находилась в Цветущем квартале, который располагал как деньгами, так и возвышенностью. Астарион считал, что его сапоги и так настрадались без необходимости брести по нечистотам, и был рад обнаружить, что полы здесь довольно сухие. Четкость граффити указывала на то, что отметка максимального уровня воды находилась где-то ниже.

– Эта дверь ведет к речным ступеням, – сказал ден Суриэль, указывая вперед. – Мы можем выйти там.

– На здоровье, – ответил Астарион, оставаясь на месте. – А я подожду здесь следующие часов шесть или около того.

Аасимар обернулся.

– Что? Почему?

Астарион кивнул на дверь. По ее краям светились щели дневного света. Когда он отвел от них взгляд, перед глазами осталась болезненная рябь.

– Я бы предпочел не превращаться в кучку пепла, большое спасибо.

– О. О! Хм. – Паладин нахмурился. – Понятно. Но я не могу просто оставить тебя здесь.

– Мы могли бы договориться о месте встречи? – Астарион мельком уловил выражение лица ден Суриэля и картинно прижал руку к сердцу. – Дорогой, ты мне не доверяешь? Я ранен в самое сердце.

– Если бы мы поменялись местами, ты бы сам себе доверился?

– Для этого мне пришлось бы представить себя паладином, а боюсь, такое не под силу даже моей фантазии. У них есть рыцарский орден за великие подвиги в области декаданса?

– К сожалению, Церковь Шаресс, Владычицы Наслаждений, вообще не располагает рыцарскими орденами.

– Какая жалость. Это же богиня со всеми этими кошками, верно? Мне всегда нравились кошки. – Астарион отошел дальше по коридору, подальше от лучей дневного света, и принялся осматривать стены.

– Почему? Они вкусные?

Астарион даже не потрудился взглянуть на аасимара.

– Мой дорогой паладин, ты ходишь по улицам и ешь чужих питомцев?

– Э-э-э… нет?

– Вот и я нет. Я эльфийский аристократ. У меня есть твердые убеждения касательно урожаев вина, техник живописи и налогов на имущество. Я не лишился культуры и цивилизованности лишь оттого, что в темном переулке мне подвернулся вампир. И поскольку в ближайшем будущем мы застряли друг с другом, пожалуйста, постарайся об этом не забывать, м?

Слишком поздно Астарион вспомнил, что вообще-то пытался вызвать у мужчины сочувствие. Проклятье. Наверное, мне стоило изобразить обиду и рассказать ему о коте, который был у меня в Сильверимуне.

– Ты прав, – сказал ден Суриэль. – С моей стороны это было жестоко.

Тут Астарион всё-таки повернулся и уловил на лице аасимара неожиданный проблеск стыда. Наверное, ему не следовало удивляться – паладины, по сути, представляли собой тонкую бронированную оболочку поверх виноватой зефирной сердцевины, – но он ожидал, что ден Суриэль будет считать любые слова или действия по отношению к вампиру оправданными.

– Всё нормально, – ответил Астарион. – Это далеко не худшее, в чем меня обвиняли.

– Знаешь, ты совсем не такой, каким я представлял себе вампира.

– Содрогаюсь при мысли, чего же ты ожидал. – Астарион нашел низкий лаз в каморку, которая была бы укрыта от света, даже если бы кто-то открыл техническую дверь.

– Ну, знаешь… – Ден Суриэль опустился на колени и последовал за ним внутрь. – Древний, могущественный, упивающийся чужими страданиями… целый табун миловидных юных жертв на поводках…

– Будь у меня последнее, я бы сейчас не прятался в канализации, поверь мне.

– Должен заметить, ты и на древнего не особо тянешь.

– Мне чуть больше двухсот. А тебе?

– Сто три.

– Ни за что не дашь. Полагаю, всё дело в том самом праведном образе жизни, о котором я столько слышал.

Ден Суриэль засмеялся, прежде чем вспомнил, что ему не положено, и превратил смешок в кашель.

– Праведный образ жизни. Да. Именно.

– В любом случае, – сказал Астарион, снимая камзол и сворачивая его в подобие подушки, – я вдвое старше тебя и нуждаюсь в отдыхе, если хочу и дальше оставаться таким же невероятно привлекательным. Можешь разбудить меня, когда зайдет солнце.

– А ты не боишься, что я убью тебя, пока ты спишь?

– Дорогой мой, – протянул Астарион, отворачиваясь к стене, – если уж нельзя доверять связанному обетами паладину, то кому вообще можно доверять?

***

Темнота и запах пыли. Холодный камень, вытягивающий тепло из тела. Песок под кончиками пальцев. И потолок – слишком низко, непозволительно низко, а воздух стояч, отчего запах пыли смешивается с душком нестираного бархата и ни с чем не сравнимым затхлым ароматом древних костей.

Астарион знал все эти ощущения – знал их куда ближе, чем любого любовника. Он был в склепе, в запертом каменном мешке шириной всего в три шага. Он сорвал ногти до мяса и изодрал плоть так, что скребся обнаженными фалангами пальцев о каменную дверь.

Только не снова, подумал он, чувствуя, как в груди поднимается слепая животная паника. Только не снова!

Но если не снова… значит, всё еще?

Что, если он так никогда отсюда и не выбирался? Что, если он был здесь всё это время, а его освобождение было лишь сном, порожденным безумием, и люди в этом сне были его собственными творениями? Далирия, Йоусен, ден Суриэль – всего лишь марионетки, рожденные заточением и одиночеством.

– Астарион?

Пытки казались достаточно реальными, но не реальнее, чем агония в его изорванных пальцах. Великие потрясения – Чума Заклятий и Смутное время, перетасовавшие богов на небесах, – возможно, всё это было лишь лихорадочным бредом, пока он голодал, умирал и перерождался, бесконечно, словно сам бог.

– Астарион, мне кажется, тебе снится сон.

Я эльф. Я не вижу снов. И я это знаю, так что… здесь есть кто-то еще?

Этот густой, грубоватый голос был ему знаком, но это, разумеется, было естественно, если Астарион с самого начала его выдумал. И это точно была галлюцинация, потому что никто не приходил и не называл его по имени, пока он был заперт в склепе. Иногда он слышал, как мимо проходят люди, но его язык так распух во рту, что он не мог их окликнуть. Порой на холодной мраморной двери скапливался конденсат, и ему удавалось слизать его, но этого не хватило бы, чтобы утолить жажду даже мыши, не говоря уже о мужчине.

– Астарион?

Кто-то коснулся его плеча, и рука Астариона взметнулась вверх, перехватив чужое запястье со скоростью атакующей змеи. Он распахнул глаза и уставился в пустые белые глаза аасимара.

– Скажи мне вот что, – прорычал он; сон всё еще цеплялся за него, как клочья тумана. – Ты настоящий?

– Думаю, да, – ответил ден Суриэль, – но у меня нет никаких способов это доказать. – Голос паладина звучал нарочито успокаивающе; гравий превратился в гладкие камушки, омываемые ручьем. – Тебе приснился кошмар.

– Это не склеп?

– Это часть канализации, помнишь?

– О. – Астарион сглотнул. – Да, разумеется.

Под его большим пальцем медленно и ровно бился пульс, и он осознал, что всё еще судорожно сжимает запястье ден Суриэля. Он отцепил пальцы, один за другим. Мужчина, к счастью, снял рукавицы, иначе Астарион либо помял бы металл, либо раздробил собственную руку.

– Ты в порядке?

– В полном. Это нормально. – Астарион сел.

– Плакать во сне – это нормально?

– Я не плакал, – огрызнулся Астарион. – Я, вероятно, задыхался. Там было маловато воды.

Ден Суриэль потянулся к своему снаряжению, достал бурдюк с водой и протянул Астариону.

Вода была тепловатой, но на вкус оказалась настолько хороша, насколько вообще могло быть хорошим то, что не являлось кровью. Он пил, испытывая благодарность и злясь на себя за эту благодарность.

– Ты очнулся в склепе, когда умер?

Астарион опустил бурдюк.

– Боюсь, фамильный склеп Анкунинов был продан какому-то нуворишу еще несколько веков назад. Нет, этот склеп был наказанием. Старик запер меня внутри на год без еды и воды.

Глаза аасимара расширились. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но явно передумал. После долгой паузы он произнес:

– Год – это очень долго.

– Поверь мне, я в курсе.

К концу года Астарион превратился в иссохшую оболочку, сплошные кости, клыки и безумие.

– А ты знал, что когда организм настолько обезвожен, глаза ссыхаются из-за нехватки жидкости? Я буквально мог просунуть палец в глазницу вместе с глазом.

Губы ден Суриэля скривились от явного отвращения.

– Это ужасно.

– Выбор развлечений был крайне скудным. Наверное, мне следовало размышлять о своем преступлении, но это занятие утратило свою увлекательность где-то после первой десятидневки.

– Преступлении? Какое преступление могло бы оправдать такое?

Слова «Не твое собачье дело» уже вертелись у Астариона на языке, но он должен был играть роль трагической фигуры, а это, в определенном свете, и была трагедия. И всё это было чистой правдой.

– Моему хозяину приглянулся один юноша, и он послал меня привести его во дворец. Я не хотел этого делать. Он был… невинным.

Невинным, и он смотрел на меня так, словно только что узнал, что такое желание. Мне следовало отшить его в ту самую первую ночь, сказать ему идти домой и не возвращаться. Следовало найти какого-нибудь пьянчугу, заманить его во дворец, а потом охотиться в других местах. В те времена Касадор не требовал так много добычи. Астариону позволялось не спешить с выбором жертвы, тратя на охоту дни, а то и десятидневки. Поэтому он вернулся на следующую ночь, и через ночь, и потом еще раз, и каждую ночь Себастьян ждал его со всей радостью и ужасом человека, влюбившегося в первый раз.

– Значит, ты отказался? – спросил ден Суриэль.

– Я попытался. – Астарион издал тихий, горький смешок. – Думал, что нашел лазейку. Мне было приказано привести его во дворец. Пока я сам не возвращался, это не шло в счет. Я сказал ему уехать из города, сказал, что здесь небезопасно, но он возомнил, что влюблен в меня. – Астарион покачал головой. – Оказалось, повелители вампиров любят лазейки еще меньше, чем боги. Можешь догадаться, что было дальше.

– Но ты всё же попытался.

– От чего мне не стало ни капли легче.

Астарион не столько был влюблен в Себастьяна, сколько в то, что тот собой олицетворял. Когда-то он и сам был молод и невинен. Даже тогда он понимал, что это иррационально, и всё же чувствовал: если он сможет спасти этого одного глупого мальчишку, он каким-то образом сможет спасти и себя.

Тогда он был отродьем всего одно десятилетие. Ему казалось, он знает, насколько всё может быть плохо. В этом отношении он был таким же наивным, как Себастьян.

Астарион встряхнул камзол и схватил свой заплечный мешок, внезапно почувствовав отвращение к самому себе за то, что вообще заговорил о склепе. Он использовал свое тело для соблазнения жертв больше раз, чем мог сосчитать. Это больше не вызывало у него никаких особых эмоций. Однако изливать душу ден Суриэлю – это ощущалось иначе. Единственное, до чего Касадор не мог добраться, – это его воспоминания, и тем не менее, вот он, Астарион, использует их, чтобы манипулировать человеком к вящей выгоде Касадора. Было чувство, словно он распродает свою душу по кусочкам.

– Идем. На улице стемнело.

Он уже выбрался из лаза, когда услышал слова ден Суриэля:

– Даже если мы терпим неудачу, я должен верить, что сами попытки имеют значение, и мир становится от этого чуточку лучше.

Это было до тошноты в стиле паладинов. Астарион закатил глаза. Но самым худшим – абсолютно худшим – было то, что, против своей воли, он действительно почувствовал себя от этих слов капельку лучше.

Он направился к речной двери, но остановился, когда ден Суриэль окликнул его по имени. Этот голос, похожий на золотистый гравий, делал со слогами нечто такое, что било прямо в пах Астариону – и, чуть более окольным путем, в мозг.

– Секундочку, если позволишь. – Ден Суриэль поднял руку. – За вон той стеной что-то есть. Я заметил это, когда мы только вошли.

Астарион проследил за его взглядом к одной из многочисленных стен, разобранных на кирпичи. За ней скрывался полуразвалившийся угол старых городских руин – камни были настолько древними и выкрошившимися, что даже обитатели Врат Балдура не нашли им применения.

– Вон там, в проломе. Могу поклясться, я что-то вижу.

– Мой дорогой паладин, мы в канализации. Лучшее, что можно найти здесь в дыре, – это живые крысы. Всё остальное – еще хуже.

Ден Суриэль проигнорировал его, осторожно пролезая через пролом в кирпичной кладке. Астарион подавил вздох. Не будь этот человек настолько потенциально полезен…

– Вот. Я так и думал. – Ден Суриэль отстранился, чтобы Астарион мог заглянуть внутрь. – Не узнаешь форму? Это алтарь.

– Алтарь? Кому? Богу водостоков?

– Не уверен. Но зла от него не исходит. – Ден Суриэль скинул мешок и опустился на колени, расчищая пыль руками.

– Вряд ли бог водостоков оказался бы злым. Возможно, трикстером. – Астарион задумался. – Хотя мне вот приходит на ум, что жрец, способный исцелять трубы наложением рук, мгновенно сколотил бы состояние за гранью алчных грез. Очевидно, ты выбрал не ту специализацию.

Ден Суриэль хмыкнул, но продолжил расчистку. Теперь, когда часть обвалившегося камня была убрана, Астарион разглядел нишу и нечто, что давным-давно могло быть небольшой купелью. Он был поражен тем, что паладин вообще это заметил, но, возможно, если ты слуга божественного, у тебя развивается чутье на подобные вещи.

– Он здесь уже очень давно, – сказал ден Суриэль, проводя пальцами по истертой резьбе. – Не узнаю это божество.

– Похоже на змею. Змеиные боги редко предвещают что-то хорошее.

– Верно, но не всегда. Столетия назад змеи считались символом исцеления. А этой резьбе как минимум столько же. – Ден Суриэль сел на корточки. – Думаю, это местный мелкий божок. Возможно, забытый аспект какого-то более крупного божества.

– Восхитительно. Сегодня мы совершили прорыв в археологии. Мы можем идти?

– Минутку. – Аасимар сунул руку в свою бездонную сумку, порылся в ней секунду-другую и извлек несколько предметов.

Астарион закатил глаза и привалился к стене. Девять Преисподних, почему именно паладин? Да, они хороши в сокрушении нежити, но потом им непременно нужно подружиться с каждым забытым клочком божества отсюда и до самой Бездны. Даже со змеями – если это вообще змея, а не червяк, не шнурок для ботинок и не символическое олицетворение смерти для каждого, кто на нее посмотрит.

С того места, где он стоял, змея казалась косоглазой. Вероятно, это было лишь повреждение резьбы, но с высунутым языком морда выглядела отчетливо глуповато.

Ден Суриэль, не смутившись, отломил кусок путевого хлебца и положил в нишу, затем насыпал сверху горсть соли. Следом появился огарок свечи.

– Я приношу этот дар по доброй воле, Древний, – произнес он, зажигая свечу. Его голос звучал спокойно и абсолютно естественно. – Если у тебя есть благословение, прошу, даруй его. Если нет, я прошу лишь о том, чтобы ты продолжал существовать.

Астарион как раз придумывал витиеватую шутку про змей и стояние на коленях, когда пламя свечи дрогнуло, и что-то произошло.

Это не было чем-то плохим. Или хорошим. Честно говоря, это вообще мало на что было похоже, за исключением того, что в коридоре было два человека, а на одно короткое мгновение их стало три. Третий был невидимым и безмолвным, но Астарион всё равно ощутил его присутствие – мимолетное, как вспышка, – сопровождавшееся запахом, таким слабым, что он мог бы сойти за призрак благовоний.

Едва ли это можно было назвать чудом. Так, чудушком. А еще это вызвало у Астариона приступ иррациональной ярости.

После того, как меня обратили, я стоял на коленях перед любым богом, который, как мне казалось, мог меня выслушать, и молил о помощи. Ни один не ответил. Ни один даже не взглянул в мою сторону. А этот твердолобый, обросший мышцами ублюдок со своей искренностью и верой просто берет и мимоходом взывает к богу, которого уже почти не существует?

Он резко развернулся и зашагал прочь, к речным ступеням. Как и у старого бога, в нем не было силы веры, ему нечего было даровать. Всё, что у него осталось, всё, что у него было на протяжении долгих лет, – это лишь способность существовать.

– Так. – Астарион кивнул, когда ден Суриэль присоединился к нему на вершине речных ступеней. Вместе они посмотрели на Чионтар, который изо всех сил старался изображать из себя море. – Есть кое-кто, кто, как я полагаю, может нам помочь.

– Ты уверен, что всё еще хочешь вернуться туда, вниз?

– У меня ведь нет особого выбора, не так ли? – Астарион положил руки на перила. Был еще ранний вечер, и улицы полнились людьми, возвращающимися с работы и рассаживающимися по кафе. Запах готовящейся еды наполнял воздух, временно перебивая речной аромат солоноватой воды и дохлой рыбы. – Разумеется, ты волен уйти. Я тебя не держу.

– Ты же знаешь, что я не могу этого сделать.

Астарион пожал плечами. Он бы не стал предлагать, если бы думал, что аасимар согласится. В качестве союзника против нежити паладин был идеальным вариантом, а в качестве подарка для Касадора, на случай, если их нападение провалится… что ж, не зря он был так дьявольски доволен собой, даже несмотря на то, что был перепачкан, покрыт пылью и отчаянно нуждался в ванне.

– В таком случае, нам нужно наведаться в одно место, где я веду дела. В место, которое, скажем так, обычно не жалует паладинов. – Он оглядел помятую броню ден Суриэля и нахмурился. – Как думаешь, сможешь выглядеть незаметно?

– Во мне шесть с половиной футов роста, я отливаю золотом и свечусь.

Возразить на это было решительно нечего. Прохожие разглядывали аасимара с нескрываемым интересом. Во Вратах Балдура люди обычно удостаивали вас таким вниманием, только если вы были гвоздем программы на публичном повешении.

– У тебя есть плащ? – спросил Астарион. Возможно, если ден Суриэль низко натянет капюшон и ни с кем не будет разговаривать…

– Да, конечно. – Паладин порылся в своей бездонной сумке и выудил на свет отрез ткани. Плащ действительно был с капюшоном. А еще он был ослепительно-белым, и на нем красовался серебряный барсук, вышитый металлической нитью.

– Убери это. Надеюсь, твой портной понес заслуженное наказание за свои преступления. – Астарион потер виски. – Я что-нибудь придумаю.

Два часа спустя, изрядно поторговавшись, они свернули на одну неприметную улочку в Нижнем городе. Путь должен был занять куда меньше времени, но ден Суриэль то и дело останавливался, чтобы подать милостыню нищим. Во Вратах Балдура попрошайничество считалось респектабельной профессией, в которой поощрялась изобретательность, поэтому Астарион ничуть не удивился, заметив вокруг знакомые лица и до боли знакомые руки с мисками для подаяния.

– У вас тут поразительно много прокаженных, – неодобрительно заметил аасимар.

– Нет, у нас нормальное количество, и все они живут в колонии сразу за городом. А это Пег-в-Пятнышко, и она делает это с помощью сухой овсянки и бинтов.

– Но мы же прошли уже мимо четверых на протяжении всего двух кварталов!

– А еще она очень быстро бегает. – Астарион возвысил голос: – Хватит, Пег, ты и так уже обкорнала эту овцу догола. – Воровскими жестами он добавил: Цель со мной.

Пег-в-Пятнышко усмехнулась, обнажив пеньки сломанных зубов.

– Девушку нельзя винить за попытку, верно? – Она почесала перебинтованную шею, незаметно сложив пальцы в ответный жест: Удачной охоты, брат.

Астарион улыбнулся, а затем прикарманил кошель ден Суриэля, чтобы тот не обанкротился на благотворительности еще до того, как они доберутся до места назначения.

В десяти футах от «Крысиного лаза» паладин заупрямился.

– Туда? – В его голосе слышалось легкое эхо, так как теперь на нем был глухой шлем с опущенным забралом.

– Внутри лучше, чем снаружи, – солгал Астарион.

– Хотелось бы верить.

«Крысиный лаз» десятилетиями был матросским баром до недавней смены владельца, и всё еще сохранял нечто вроде… за неимением лучшего слова, характера. Название таверны было выжжено на старом весле, подвешенном под поразительно реалистичной деревянной резьбой в виде дохлой крысы. Окна были закопченными, стены – грязными, а потеки нечистот под окнами указывали на места, где с верхних этажей опорожняли ночные горшки. В сточных канавах громоздились сугробы мусора. Какой-то пьяница вырубился прямо в луже собственной блевотины, тем самым подняв уровень чистоты района сразу на несколько пунктов.

Ден Суриэль потянулся под табард, чтобы коснуться своего священного символа. Он что-то пробормотал. У Астариона заложило уши.