Текст книги "Астарион (ЛП)"

Автор книги: Т. Кингфишер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

Астарион шагнул из переулка и обворожительно улыбнулся.

– Неужели так быстро устал?

Борис тяжело выдохнул.

– Думаешь, я совсем тупой?

– Дорогой мой, полагаю, мне доводилось встречать яичницу поумнее.

Мужчина сделал шаг вперед, но затем одернул себя.

– Хватит, – бросил он, разворачиваясь и тяжело топая обратно в сторону доков.

Проклятье. Полагаю, тогда придется действовать грубо.

Он скользнул в тени. Пройдя несколько ярдов по улице, Борис оглянулся через плечо.

Когда он снова отвернулся, Астарион выступил из тумана, обхватил пальцами золотого дельфина и дернул. Сильно.

Вопль Бориса отскочил от тумана и вернулся искаженным эхом. Астарион уже бежал, зажав окровавленную безделушку в руке.

Ему пришлось немного сбавить ход, когда они достигли узкой улочки, тянущейся вдоль парка. Булыжники здесь были мельче и круглее, а дерево, нависающее над забором, усыпало все вокруг гниющими листьями, отчего земля стала более скользкой, чем ладонь политика.

Бориса же подобные мелочи не смущали. Здоровяк скользил и спотыкался, но каким-то чудом удерживался на ногах, нагоняя с каждым шагом. Астарион почувствовал на затылке горячее дыхание с запахом лука.

– Я убью тебя, – прорычал Борис. Астарион метнулся в сторону и почувствовал, как что-то дернуло его за камзол. Ткань разошлась с тихим шелестом.

Проклятье, теперь придется это зашивать. К тому же он с вышивкой, так что придется следить за тем, чтобы все эти крошечные розочки правильно совпали.

Он нырнул в проход, ведущий в парк, и помчался по траве к задней стороне статуи Миликки, богини дикой природы. Выбор божества был удивительно оптимистичным со стороны архитектора, но Астариона куда больше заботил скол на левом заднем копыте каменного единорога.

Он ткнул в него пальцем. Борис на мгновение потерял его из виду, но снова заметил и бросился в атаку. Его лицо с одной стороны было залито кровью, а в руке он размахивал ножом, которым, казалось, можно было с одинаковой легкостью выпотрошить как рыбу, так и вампирское отродье.

Кусок кирпичной кладки у основания статуи бесшумно отъехал в сторону.

– Этот малый просто жаждет встречи с хозяином, – объявил Астарион, спрыгивая на скрытую лестницу обеими ногами.

Вдоль стен позади него заскрипели кости. Борис затормозил у верхней ступеньки, вглядываясь в темноту, словно кот у мышиной норы. Он сделал один осторожный шаг вниз.

Скелеты, дожидавшиеся во мраке, потянулись к нему и схватили.

– Отлично, – произнес Астарион, отряхиваясь и с отвращением разглядывая дыру на камзоле. – Что ж, джентльмены, оставляю его на вас.

Он зашагал по подземному коридору в сторону Дворца Зарра, слушая, как Борис вопит у него за спиной.

***

Астарион вырос в Серебряных Пределах, в семье, глубоко преданной земле. У матери был слабенький друидический дар, а отец почти триста лет ухаживал за виноградником.

В детстве Астарион не был ни выдающимся тихоней, ни отъявленным сорванцом.

– Странный он, вот и всё, – бормотал отец. – Странный и ленивый. Скажешь ему что-нибудь сделать, а он сидит и раздумывает, хочется ли ему это делать.

– Он просто вдумчивый, вот и всё, – возражала мать, которая проводила уйму времени в диком облике и, возможно, благодаря этому отличалась куда более гибким взглядом на вещи. – Вдумчивость – это неплохо.

– Когда мой отец говорил мне что-то сделать, я вскакивал и делал. Я не искал лазейки. Сегодня утром я велел ему прополоть сорняки на южном поле, а когда вышел туда в обед, он вырвал пять одуванчиков и спал себе без задних ног. И знаешь, что он мне заявил?

Мать Астариона молча прикидывала, какой дикий облик поможет ей улизнуть от этого разговора.

– И что же он сказал, дорогой?

– Он сказал, что полол сорняки, как я и велел, но я ведь ни словом не обмолвился, что нужно вырвать все сорняки. Ты можешь в это поверить? И посмотрел на меня так, будто он… А ну не смей превращаться при мне в змею! Я знаю, что змеи глухие!

– Просссти, милый. Мне показалосссь, я видела мышшшь.

В 1236 году родители взяли Астариона в город Сильверимун на Шилдмит. Ему было семь лет, и он никогда прежде не бывал за городскими стенами и не видел поселений крупнее пары десятков домов. Его мир определялся зелеными и коричневыми тонами – зеленью листьев и виноградных гроздей на лозе, коричневым цветом дубовой древесины и жирной земли, – разбавленными белым снегом, белыми облаками и бледным небом.

Город стал для него откровением.

Там были люди – сотни, тысячи, больше, чем он мог бы повстречать за целую эльфийскую жизнь. А цвета их одежд! Красные, которые были не просто ржавыми оттенками коричневого, а ослепительно-алым и пунцовым, синие, еще более глубокие, чем само небо, фиолетовые, оранжевые и цвета фуксии, цвета, названий которых он даже не знал, вроде кармина и киновари. Всю свою недолгую жизнь он носил серую и коричневую домотканую одежду, потому что на ней не было видно грязи, а здесь, в Сильверимуне, по улицам расхаживали люди в черно-белых дублетах и канареечно-желтых шоссах, как будто им никогда в жизни не приходилось ползать на коленях в грязи, чтобы вырывать сорняки.

Дело было не только в цветах. Они заночевали у двоюродного брата, и ткани в его доме обладали фактурой – газовый шарф, переливающийся на свету, потертая бархатная подушка, которая тем не менее казалась мягче всего, что Астарион только мог себе представить, кружевная кайма на занавеске с ее причудливыми повторяющимися бугорками и впадинками. Он провел ночь на кушетке, почти не сомкнув глаз, потираясь щекой о бархатную подушку и вспоминая парад, петлявший по улицам в обрамлении ликующей толпы. Из-за маленького роста он так и не смог разглядеть Леди Сильверимуна – для него она осталась лишь далеким бело-золотым пятнышком, – зато на стоявшем рядом человеке-бюргере были метры какой-то невероятно гладкой бордовой ткани, и каждый раз, когда мужчина шевелился, она скользила по коже Астариона.

– Простите, сэр, – сказал Астарион, дотронувшись до рукава мужчины, оказавшегося скользким, словно лед, под его крошечными пальчиками.

– А? – Бюргер опустил взгляд, заметил Астариона и нахмурился, словно ожидая, что сейчас ему залезут в карман. – Чего тебе?

– Пожалуйста, сэр, не могли бы вы сказать мне, как называется эта ткань?

Бюргер явно не ожидал подобного вопроса, но его хмурость испарилась – вероятно, из-за искреннего восхищения, звучавшего в голосе ребенка.

– Это шелк, мой юный друг. Его привозят с Юга.

– Благодарю, что просветили меня, – серьезно произнес Астарион, чем рассмешил бюргера.

Потом это заметила его мать и велела не докучать господину, но Астарион даже не стал протестовать, потому что его разум и кончики пальцев были переполнены воспоминаниями о шелке, шелке, шелке.

На следующий день они вернулись на виноградник, но с того самого момента единственной жизненной целью Астариона стало вырваться к чертовой матери из Серебряных Пределов, убраться как можно дальше от природы и отправиться на юг, в город, полный разноцветного шелка.

***

Дворец Зарра был, как всегда, темным и мрачным местом. Отсутствие света не было помехой для вампирского отродья, но изрядно усложняло починку одежды. Когда всё вокруг выцветало до оттенков серого, Астарион никогда не мог быть до конца уверен, что случайно не зашивает прореху на белой рубашке ярко-розовой нитью.

Единственной по-настоящему хорошо освещенной комнатой была лаборатория Далирии, где она смешивала реагенты и компоненты заклинаний для повелителя вампиров. У волшебников были ученики, чтобы растирать в порошок пиявок и прочую дрянь; у Касадора была Далирия. Она была «свежим» отродьем – прошло едва ли три десятилетия с момента ее смерти, – но она редко выходила на охоту.

И слава богам. Ее характер совершенно не создан для соблазнения. В смертной жизни Далирия была врачом, но Астарион подозревал, что она принадлежала к той категории лекарей, которые насильно вливают микстуру в глотку пациента, а затем ставят его перед фактом, что ему стало лучше. Тем не менее, она ему даже нравилась, по крайней мере, в сравнении с остальными отродьями. Она была проницательной, умной и начисто лишенной сентиментальности. Разговаривать с некоторыми другими отродьями было все равно что общаться с ожившим мешком страданий. Йоусена обратили меньше века назад – ради Мистры, считай, буквально вчера! – и если ты хотя бы просто проходил мимо него в коридоре, то мог буквально физически ощутить, как от него, словно туман, исходит вселенская скорбь.

Далирия не выглядела несчастной. Разумеется, она не выглядела и счастливой, но кто здесь был счастлив? Пару раз, обычно когда Касадор творил какую-нибудь вопиющую мерзость, Астарион ловил ее взгляд и видел, как спокойствие дает трещину, обнажая ядро ярости, подобное расплавленному железу. Он уважал это, даже зная, что так будет не всегда. Еще несколько десятилетий, еще век, и эта ярость окажется погребена так глубоко под слоем ужаса, что ее будет почти невозможно отыскать.

Но, по крайней мере, она не жаловалась, когда он заявлялся в ее рабочую комнату, чтобы зашить одежду нитками правильного цвета.

Когда он вошел, она растирала в ступке панцири зеленых жуков. Астарион пошевелил пальцами, просунув их сквозь дыру в рубашке в том месте, где кинжал разминулся с его телом.

– Я так понимаю, сегодняшняя добыча не пожелала уходить тихо? – спросила она.

– Сегодняшняя добыча решила, что наличие большого ножа делает ее опасной.

– Тем хуже для него. – Далирия вернулась к своим жукам.

Астарион устроился на табурете в углу и принялся штопать дыру мелкими, ровными стежками.

– Во дворце сегодня ничего нового?

Далирия пожала плечами.

– Вайолет и Петрас, как обычно, готовы вцепиться друг другу в глотки. Аурелия за эту десятидневку привела уже четверых.

– Четверых? Старику нужно питаться, а не принимать ванны из этой дряни.

Ему было плевать, кто занимает покои, в которых Касадор держал своих любимчиков, но если Аурелия продолжит таскать вдвое больше добычи, чем кто-либо другой, повелитель вампиров вполне мог решить, что остальные отродья отлынивают.

– Кто-нибудь должен намекнуть ей, чтобы она взяла выходной.

– До тех пор, пока юные головорезы считают избиение тифлинга в темном переулке отличной забавой, у Аурелии не будет недостатка в жертвах.

Астарион поморщился, вспомнив собственное избиение в темном переулке. Спустя добрых два столетия это воспоминание должно было утратить власть над ним, но оно по-прежнему больно кусалось. Возможно, потому, что это были его последние мгновения в качестве смертного, или потому, что именно оно отправило его в путь, ведущий в бесконечную ночь.

А возможно потому, что ты никак не перестанешь его ковырять. Ты же помнишь, что мама говорила о ковырянии болячек.

– Никогда не думал, что скажу это, но я скучаю по старым добрым временам, – сказал он. – Когда меня обратили, старик требовал всего двух-трех в месяц. У тебя было время всё как следует спланировать. А теперь – двое за десятидневку, или отправляйся обратно в псарню размышлять о своих провалах. Удивляюсь, как он еще не раздулся, словно клещ, от такого количества крови.

Далирия издала звук, выражающий понимание, но не переходящий грань открытого согласия. Астарион ощутил мимолетную вспышку чего-то, не столь уж отдаленно напоминающего гордость. Она наконец-то училась не произносить ничего такого, с чем кто-нибудь из «семейки» мог бы побежать к Касадору. Конечно, сам Астарион усвоил этот урок за какую-то десятидневку, но Далирия не была политическим животным. Это было одной из причин, по которой он продолжал с ней возиться. Они не были друзьями – никто из отродий не мог позволить себе роскошь дружбы, – но Астарион относился к ней примерно так же, как к многообещающим младшим стряпчим во времена своей работы магистратом.

Кроме того, он уже знал ее секрет. Далирия верила, что вампиризм – это болезнь, и, разрази ее все Преисподние, она собиралась найти лекарство. Астарион был почти уверен, что она ошибается по обоим пунктам, но ему ничего не стоило хранить ее тайну и время от времени помогать с мелкими экспериментами.

– Ну так над каким очаровательным кошмаром ты сейчас работаешь? – поинтересовался он. Доктор замерла, глядя на ступку с панцирями жуков так, словно вообще не понимала, откуда она взялась.

– Готовлю реагент, – ответила она.

– Для себя или для него?

– Разумеется, для него. Ни для чего из того, что я хотела бы сделать, жуки не нужны. – Она слегка сморщила нос. – То, что нужно мне…

Астарион вскинул руку, останавливая ее. Не прозвучало ничего столь грубого, как настоящий звук, но само качество тишины за дверью мастерской едва уловимо изменилось: теперь это была бархатная тишина вместо холодного шелка пустоты.

– Уверен, тебе нужно то же самое, что и всем нам, – сказал он, разрезая ногтем нитку на штанине. – Приличная еда, умеренная роскошь, иногда живая свинья, чтобы выпить ее до дна…

В шве на его бедре была спрятана тонкая проволока. Достаточно гибкая, чтобы ее нельзя было обнаружить при беглом обыске, и достаточно жесткая, чтобы ее можно было согнуть в грубую, но весьма полезную отмычку. Астарион вытащил ее и перехватил, словно крошечную рапиру.

– …хорошая книга и хороший трах время от времени… а еще когда-нибудь стать настоящим вампиром.

Издавая меньше шума, чем тень, которую он больше не отбрасывал, Астарион двинулся через комнату к двери, старательно избегая линии обзора из замочной скважины. Далирия делала вид, что растирает жуков, но ее взгляд то и дело метался к нему. Кое-кто из нас не создан для интриг, и это сразу бросается в глаза.

Он остановился прямо у двери и прикинул расстояние. Из коридора по-прежнему не доносилось ни звука.

Одним яростным, резким движением Астарион вонзил проволоку прямо в замочную скважину. Кто-то по ту сторону истошно взвизгнул.

Астарион выдернул отмычку и распахнул дверь настежь.

– Ба, Вайолет, золотце мое, – протянул он. – Что стряслось?

Согнувшись чуть ли не пополам и зажав ухо рукой, его сестра-отродье злобно уставилась на него.

– Ублюдок, – прошипела она.

– Божечки. Ты поранилась? – Честно говоря, он был немного разочарован. Он-то надеялся попасть ей в глаз. И хотя воткнуть проволоку прямо в ее мозг было бы весьма забавным (пока бы это длилось), старому ублюдку вряд ли бы это понравилось. Касадор одобрял легкие увечья между отродьями в качестве развлечения, но возражал против серьезных травм, если только не мог наблюдать за процессом лично.

Судя по всему, единственное, чего он добился – сделал Вайолет импровизированный пирсинг. Ну и ладно. Астарион скрестил руки на груди и прислонился к дверному косяку.

– Могу я тебе чем-то помочь, дорогая сестренка?

Она заправила бледную прядь волос за изящно заостренное и слегка окровавленное ухо. При обращении ее волосы стали серыми, а не ослепительно белыми, как у Астариона, – факт, наполнявший его тайным злорадством. Будучи Вайолет, она даже не пыталась сделать вид, что не подслушивала. Для этого потребовалось бы чувство стыда, которого она, как был почти уверен Астарион, от рождения была лишена. Она оскалилась на него и демонстративно удалилась. Астарион подавил желание показать неприличный жест ей вслед.

Убедившись, что она действительно ушла, он закрыл дверь и заткнул замочную скважину своим носовым платком, покачав головой.

– Вечно шпионим друг за другом, пытаясь выслужиться и урвать хоть крохи расположения старика… Удивительно, как мы все еще не сошли с ума.

– Я вообще не уверена, что мы на это способны, – произнесла Далирия, хмуро глядя на панцири жуков.

– Прошу прощения?

– Ну, сам подумай. Безумие – подобного рода безумие – это ведь травма разума, не так ли?

– Полагаю… что так?

Далирия отставила ступку в сторону, чтобы иметь возможность жестикулировать.

– Помнишь, пару лет назад, когда Йоусен раздробил тебе ступни?

Астарион подавил дрожь. Он помнил это чрезвычайно ярко. Йоусен был новообращенным, и Касадор все еще наслаждался, заставляя его мучить своих собратьев. Йоусен без конца шептал: «Прости, мне так жаль», пока с помощью доски и кувалды планомерно превращал все кости в ногах Астариона в пыль, а Касадор тем временем читал какой-то легкий роман и время от времени давал советы. Астарион прекрасно понимал, что у Йоусена не было выбора, но его извинения раздражали – по крайней мере до тех пор, пока Астарион не потерял сознание.

Его травмы оказались серьезным испытанием даже для исцеляющих способностей вампирского отродья. Когда осколки костей срастались и пытались занять свое законное место, они превращались в крошечные острозубые ножи, разрезающие нервы и едва зажившую плоть. Астарион провел два дня в рваном бреду, а когда пришел в себя, обнаружил, что находится в покоях фаворита. Касадор обтирал его кожу прохладной водой, гладил по волосам и приговаривал: «Мой мальчик, мой бедный, прекрасный мальчик», поднося к его губам чаши с теплой коровьей кровью. Энтузиазм от игры в целителя иссяк всего за пару дней, но коровья кровь сделала свое дело, и когда повелителю вампиров наскучила эта забава, Астарион смог выйти из комнаты на собственных, заново сросшихся ногах.

– Разумеется, помню, – ответил он Далирии. – Это вылечило мое плоскостопие.

– И что, остались шрамы?

– Нет, конечно. – Единственными шрамами на теле Астариона были следы от укусов Касадора да едва заметная отметина на левой щеке с тех времен, когда он в пятнадцать лет упал с лошади. – Теперь ничто не оставляет шрамов.

– Именно. Иногда я задаюсь вопросом, не относится ли это и к нашему разуму. – Она сделала широкий жест, охватывающий стены лаборатории и, как следствие, весь Дворец Зарра. – Мы терпим муки год за годом и становимся… возможно, странными… но наш разум не ломается.

– Жаль, – произнес Астарион. – А я-то надеялся приберечь безумие как запасной вариант.

Глаза Далирии встретились с его взглядом, холодные и багровые.

– Раз уж ты не сошел с ума в том склепе, не думаю, что тебе это грозит.

Астарион не дрогнул. Он настолько нарочито не дрогнул, что, подозревал он, Далирия прочитала это так же ясно, как если бы он вздрогнул всем телом. Склеп был самым худшим, что с ним когда-либо случалось – хуже боли, хуже психологических игр Касадора. Его разум действительно сломался там, во тьме, пока он день за днем скребся в дверь ногтями, которые трескались и ломались, оставляя кровавые полосы на камне. Пока он гадал, останется ли там навсегда, гадал, сколько времени потребуется, чтобы умереть от голода, пока голод в конце концов не превзошел даже животный ужас, и от него не осталось ничего, кроме изголодавшейся кожи да костей.

Он бы не сказал, что этот опыт не оставил на нем шрамов. Но Далирия была не так уж неправа. Как только дверь наконец открылась, и он вывалился на колени в прохладный ночной воздух, как только этот чудовищный голод был утолен, его разум начал срастаться заново. Он начал отпускать сардоничные шуточки еще до того, как зажили его пальцы.

Это было больше ста лет назад. Интересно, от кого она об этом услышала?

– Ах, склеп, – протянул он. – Довольно спокойное местечко. Я хотя бы наконец-то выспался.

Далирия, видевшая, как он «не дрогнул», промолчала. Мгновение спустя Астарион снова склонил голову над шитьем, а его сестра-отродье вернулась к перетиранию жуков для своего хозяина.

***

Закончив штопать камзол и оставшись вполне довольным результатом, он снова надел его и пару раз размял плечи. Под рукой не оказалось ниток нужного цвета, чтобы идеально попасть в тон вышивке, но оттенок был достаточно близким, чтобы никто ничего не заметил, если только не уткнется носом прямо ему в бедро. Чего, учитывая специфику его жизни – или, в данном случае, смерти, – он не мог полностью исключать, но, по крайней мере, это было бы необычно.

Он выскользнул из лаборатории и направился к главному залу. Полночь еще не пробила; и хотя отродья обязаны были являться туда на потеху хозяину, всегда оставался крошечный шанс, что Касадор пораньше удалился в свою спальню. В противном случае старик мог быть занят истязанием кого-нибудь другого, и тогда Астарион смог бы незаметно проскользнуть в зал и занять место в одной из многочисленных ниш. Если нацепить на лицо правильное выражение подобострастного интереса, взгляд Касадора иногда мог просто скользнуть мимо.

Если бы Астариону повезло, Касадор бы его вообще не заметил.

Но удача отвернулась от него. Удача всегда от него отворачивалась. Он уже начинал думать, что чем-то умудрился оскорбить богиню Тимору. Касадор обнаружился в коридоре, ведущем в главный зал, с отвлеченным выражением на лице и в поистине роскошной паре сапог. Астарион мысленно взвесил варианты. Комплимент мог смягчить настроение повелителя вампиров, а мог и просто привлечь ненужное внимание. Хотя даже рискнуть вниманием имело смысл: если старику пораньше наскучит мучить Астариона, остаток вечера он посвятит кому-нибудь другому. По-настоящему изобретательным Касадор редко становился до того, как перевалит за полночь.

– У вас превосходные сапоги, отец, – произнес Астарион, позволив искреннему восхищению прозвучать в голосе. Касадор поднял взгляд и улыбнулся.

– Не правда ли? – Он выставил ногу вперед, демонстрируя голенище, где черная кожа была искусно вырезана подобно кружеву, обнажая слой серой замши под ней. Сто пятьдесят лет назад Астарион бы из шкуры вон вылез, чтобы узнать имя мастера. Теперь же он поостерегся спрашивать из страха, что у Касадора случится один из его специфических приступов ревности, и он пошлет Астариона забрать бедолагу.

А пускать в расход мастера с таким талантом ради утоления мимолетной жажды было бы почти преступлением.

Касадор еще мгновение полюбовался своей обувью, а затем милостиво произнес:

– Можешь отполировать их, если хочешь.

Астарион подавил вздох. Он бросил кости, и, как водится, выпали две единицы.

– Разумеется, отец, – произнес он, опускаясь на колени.

Гладкая кожа отозвалась на языке кислинкой. Хвала всем богам, она была выделана по новой моде – вымочена в дубовых листьях и коре до тех пор, пока танины полностью не пропитали материал. Дешевую кожу всё ещё выделывали по старинке: с использованием соли, мочи и последующей обработкой рыбьим жиром. Вылизывать такие сапоги было тем еще испытанием, и Астарион отнюдь не горел желанием его повторять.

Проблема, разумеется, заключалась в том, что если ты отказывался или даже просто выказывал недостаточно энтузиазма, воля Касадора смыкалась вокруг тебя, словно кулак в латной рукавице. И тогда ты начинал этого хотеть. Ты сгорал от нетерпения. Ты бы умолял его об этой чести и рыдал от благодарности, когда он ее даровал, даже давясь от рвотных позывов из-за вкуса прогорклой рыбы и застоявшейся мочи.

А тем временем где-то глубоко внутри настоящий ты всё кричал бы, кричал и кричал…

Астарион уже давным-давно научился не давать своему хозяину повода ломать его волю. Всё, что оставалось, – это избегать боли и стараться чувствовать как можно меньше.

Ирония, конечно же, в том, что к тому моменту, как мы заканчиваем обслюнявливать сапоги, они выглядят куда менее отполированными. Не то чтобы его это заботило. Он может жить во дворце, но лишь притворяется, что обладает хорошим вкусом. Наверняка эти сапоги ему посоветовал кто-то другой.

Во рту у Астариона пересохло так, словно туда набили песка, к тому моменту, когда он закончил тщательно вылизывать оба сапога. Он отстранился с должным подобострастным выражением на лице, мечтая о воде или вине – о чем угодно, что помогло бы смыть этот привкус. Только не о крови. Портить хорошую кровь таким послевкусием было бы настоящим преступлением.

– Очень хорошо, Астарион, – произнес Касадор, опираясь на свой посох. – Каким послушным дитя ты становишься.

Эти слова разозлили его – как и было задумано. Астарион безжалостно задушил в себе это чувство, прикрыв веки, чтобы спрятать малейшую искру неповиновения. Ищи себе развлечения в другом месте, старик. Сегодня я не стану плясать под твою дудку.

Спустя мгновение Касадор улыбнулся и отвернулся. Астарион покорно зашагал следом, чувствуя, как вкус кожи всё ещё жжет язык.

***

Бокал вина смыл привкус сапожной кожи, пусть и не смыл злость. На самом деле было жаль переводить хорошее «Красное Латандера» таким образом. Астарион знал, что вино должно быть насыщенным и полнотелым, с нотками черной смородины и гвоздики, но не мог по-настоящему насладиться им, пока кислятина не сошла с языка.

Интересно, существует ли вино, которое хорошо сочетается с сапожной кожей? Возможно, я мог бы убедить старика заложить пару-тройку бутылочек в погреб.

На банкетном столе был выставлен обычный набор закусок – мясо, сыры и сезонные фрукты. Сегодня там красовались сливы, а также клубника, что, вероятно, означало, что старику внезапно чего-то эдакого захотелось. Клубника была идеально спелой, но обладала той почти неуловимой жесткостью, которая выдавала пребывание в стазисе. Еда не была жизненно необходима ни вампирам, ни отродьям, но к настоящему моменту это стало чем-то вроде привычки. Астариону иногда нравилось макать клубнику в кровь.

Астарион быстро перекусил, а затем занял позицию на кушетке в одной из ниш, частично скрытой за декоративной колонной. Раз в тридцать-сорок лет Касадору втемяшивалось в голову заново декорировать зал, и хотя нынешняя реинкарнация интерьера была такой же безвкусно-вычурной, как и все предыдущие – сплошь имитация песчаника и лазурный бархат в дешевом подражании мулхорандскому стилю, – здесь, по крайней мере, имелось несколько декоративных колонн, служивших укрытием. Пусть даже они и были расписаны гигантскими лотосами.

У Страда, вероятно, нет повсюду гигантских лотосов. Очевидно же, что я родился не на том плане бытия. Хотя, с другой стороны, всё, что кто-либо когда-либо слышал о легендарном повелителе вампиров, было лишь всё более и более нелепыми байками, так что он мог и вовсе не существовать. А если и существует, то, насколько мне известно, вполне может обожать лотосы.

Главная хитрость заключалась в том, чтобы найти место, где не казалось бы, будто ты пытаешься спрятаться. Любое действие, похожее на скрытность, привлекало внимание старика, словно ястреба, заметившего мышь. Ты просто садился где-нибудь, что по чистой случайности оказывалось чуть вне его поля зрения, занимался чем-нибудь скучным для наблюдения – например, чтением книги – и избегал резких жестов. Ты говорил тихо, но не переходил на шепот. Если вставал, чтобы налить еще вина, ты не крался, а двигался размеренно, не спеша.

И ты никогда, ни при каких обстоятельствах, не смеялся вслух.

На полке, украшенной резьбой – то ли в виде хорошо сделанных стервятников, то ли скверно сработанных ястребов, – Астарион нашел роман и устроился поудобнее. При жизни он любил читать. В детстве мать гордилась тем, как рано он освоил чтение, а отца раздражало, что он читает вместо того, чтобы работать. Когда он начал изучать право, он с головой зарылся в книги по теории юриспруденции и перестал читать ради удовольствия. Бессмертие, наконец, позволило ему наверстать упущенное. Жаль только, что вкус Касадора в литературе был столь же отвратительным, как и в декоре.

К счастью, ночь выдалась довольно скучной. Касадор читал какую-то свою книгу, накручивая на палец темную прядь волос. Петрас сидел на полу возле трона, время от времени получая похлопывания, словно любимая охотничья собака. Далирия все еще торчала в лаборатории – надо полагать, продолжала толочь жуков. Йоусен сидел на кушетке напротив Астариона, обхватив голову руками и выглядя то ли изможденным, то ли скорбящим, то ли и тем, и другим сразу. Аурелия занимала угол, делая наброски в альбоме, и просто игнорировала попытки Вайолет спровоцировать ее.

К тому времени как толстые свечи оплыли на дюйм, терпение Вайолет лопнуло. Она подошла к Касадору, картинно перевесилась через подлокотник трона и детским, плаксивым голосом затянула:

– Отец, мне скучно.

Как тактика, это было омерзительно, но эффективно. Касадор утверждал, что относится к своим отродьям как к детям, и его часто можно было умаслить этим представлением Вайолет в стиле «маленькой девочки». Однако сегодня вечером книга явно поглотила его внимание, поэтому всё, что он сказал, было:

– Скучают только скучные люди, дорогая.

Она надула губы.

– Астарион сегодня пырнул меня.

– Да неужели? – Касадор перевернул страницу. – Уверен, ты это заслужила.

Она выпятила нижнюю губу. Астарион закатил глаза. Касадор даже не поднял взгляд.

– Петрас, поиграй с сестрой.

Петрас с отвращением посмотрел на Вайолет.

– Да, господин.

Вайолет с девичьим восторгом хлопнула в ладоши.

– Давай посмотрим, сколько плоти я смогу срезать с тебя, прежде чем ты грохнешься в обморок от потери крови!

– Или мы могли бы сыграть в драконьи шахматы.

– Драконьи шахматы – это скучно. Отец…

– Да-да, – поспешно перебил Петрас. – Как насчет того, чтобы сыграть в драконьи шахматы, и если ты выиграешь, ты сможешь меня пырнуть?

Вайолет замерла, явно разрываясь.

– А если выиграешь ты?

– Я пырну тебя.

Вайолет нахмурилась.

– Если выиграю я, я хочу пырнуть тебя и Йоусена.

Услышав свое имя, гном поднял голову.

– Что?

– По рукам, – согласился Петрас. Он достал из ближайшего книжного шкафа доску и фигуры.

– Вы не можете просто так решать, что Вайолет пырнет меня!

– Не забивай свою маленькую гномью головку, – отозвался Петрас, расставляя фигуры. – Я не планирую проигрывать.

Аурелия слегка повернулась, чтобы сделать набросок игроков. Астарион отложил книгу и придвинулся ближе, чтобы понаблюдать за игрой. Можно было поспорить, что Вайолет была сообразительнее Петраса – что, впрочем, не было большим достижением, – но она была и более импульсивной. Этот человек был надменным говнюком, но в драконьи шахматы он играл хорошо.

Полагаю, каждый хорош хоть в чем-то. Боги свидетели, это точно не секс. Астарион переспал с Петрасом однажды, вскоре после обращения, и одного раза было более чем достаточно. Петрас был из тех типов, которые полагали, что оказывают тебе огромную услугу, позволяя согреть их постель. Астарион был даже слегка удивлен, что Петрас не выкрикнул собственное имя во время оргазма.

– Когда я выиграю, думаю, я выколю тебе глаз, – радостно заявила Вайолет.

– Когда я выиграю, думаю, я отрежу тебе волосы.

Глаза Вайолет сузились в рубиновые щелочки.

– Даже не думай об этом.

– Тогда советую уделять больше внимания доске.

На середине партии Касадор внезапно поднялся на ноги, все еще держа книгу в руке, и вышел из комнаты. Отродья посмотрели ему вслед, а затем переглянулись. Астарион мог буквально слышать мысли своих собратьев: Это всё? На сегодня он ушел?