Текст книги "Аукцион невинности. Его трофей (СИ)"
Автор книги: Т. Покровская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)
Едва успеваю подавить всхлип и… поворачиваю лицо к нему, подставляя свои губы.
Адам замирает, смотрит на них и… медленно касается губами.
Поцелуй такой нежный, трепетный. Невесомый. Приоткрываю губы, прихватываю немного, Адам легко касается меня языком, я касаюсь его в ответ…
Он отрывается, смотрит в глаза.
– Вика.
Я понимаю, о чём он. Всё верно, с моей стороны это странно, но… сейчас мне всё очевидно.
Вместо ответа я тянусь губами к его губам.
40. Особенное
Адам замирает, разглядывая мои губы, не двигается. Держит так, что мне не дотянуться.
Недовольно хмурюсь и выдаю:
– Да, я Вика. Имя у меня такое. Не обижай меня больше, Адам. И поцелуй меня уже, – и почему-то добавляю: – пожалуйста.
Он улыбается и медленно целует. Сначала нежно, невесомо, а потом настойчивее, вынуждает приоткрыть губы, вторгается языком, и… теперь я узнаю Адама. Жесткого, напористого, страстного. Требовательного.
Открываюсь ему. Выбрасываю из головы все мысли. Даже если ничего потом никогда не будет, даже если он завтра, да даже если прямо сейчас продолжит выносить мне мозги – плевать.
Хочу принадлежать Адаму. Сейчас. Он необходим мне сейчас.
– Не обижу, – шепчет он. – Хочешь?
– Хочу.
Замирает. Разглядывает меня.
Чёрт, от его взгляда у меня между нижними губами прямо жжёт.
– Адам, – не выдерживаю я, – чего ты ждёшь?
Не двигается. И… Срывается, опрокидывает меня спиной на середину огромной кровати, рвёт на мне одежду, мои трусики трещат, от этого звука меня кроет, пытаюсь обнять и прижать к себе – нет, отбрасывает мои руки в стороны, раздвигает мои ноги в чёртов шпагат, трётся щекой о мой живот, прикусывает лобок и набрасывается на мои половые губы жёстким поцелуем.
Вылизывает, проникает языком во вход, покусывает клитор, жесть, я просто ору в ожесточённом оргазме спустя полминуты от его яростных ласк.
Он уже на мне. Я на спине, под ним. Лицом к лицу. Губы блестят от моей влаги. Смотрит в глаза.
А я трясусь под ним, выгибаясь всем телом, выстанываю его имя пополам с чертыханием и оскорблениями, широко улыбается, выслушивая, и – дождавшись, когда утихну – прижимается головкой члена к нижним губам, трёт, растирает мой сок и вжимает, вдавливает, погружается, наполняет меня.
Мой гортанный стон наполняет комнату. Мои руки вцепляются в его спину. Мои губы тянутся к его губам, и… наконец-то находят отклик, такой долгожданный поцелуй, наконец-то он снова во мне, языком в глубине моего рта, членом в моей глубине.
Его губы отрываются от моих, вычерчивают дорожку поцелуев на щеке, а я уже вообще не понимаю, что несу – шепчу:
– Адам. Пожалуйста. Люби меня. Сильней.
Адам буквально каменеет. Впивается взглядом. Плевать. Всё он слышал и понял. На всё плевать.
Обхватываю его спину, вцепляюсь пальцами в рельефные мышцы, раскрываю бёдра шире, упираясь пятками в кровать и начинаю нанизываться на него, танцевать под ним, чёрт, как же это заводит, меня просто кроет от его неподвижности и тусклого нечитаемого взгляда тёмных глаз.
Двигаюсь сильнее. Адам неподвижен, замер, приподнявшись надо мной, а я двигаю бёдрами, насаживаюсь на его здоровенный член, приближаю свой оргазм, который, я знаю, будет совершенно беспощадным.
– Стой.
Властный приказ Адама сопровождается его рукой на моём плече. Останавливает меня, прижимает меня к кровати, не даёт двигаться. Смотрю на него, учащённо дыша.
– Подожди, малышка. Знаю, что хочешь. Сейчас будет ещё лучше. Ты дико чувствительная, уверен, тебе понравится.
Не понимаю о чём он, но на всякий случай замираю. Жду.
– Вот так, умница, не двигайся. Сейчас, только не пугайся.
Накрывает меня своим телом, целует висок, щёку, уголок рта, лежит на мне, чуть отстраняется, обхватывает свой член рукой, трёт головкой по клитору, между нижних губ, продолжая осыпать лёгкими поцелуями мои губы, я замираю под ним и вдруг…
– Чёрт, Адам! Твою мать!
– Тихо.
Смотрит мне прямо в глаза так, что я тут же затыкаюсь. А я понимаю, что он… Черт, как он это сделал, это же… Сам же говорил, что здоровый, но моя попка наверняка ещё более узкая, чем…
Ощущение растянутости в заднем проходе напрягает, он ведь там весь поместился, сам же сказал, что…
– Нет, пусти, – реально пугаюсь.
– Вика, – тон его голоса заставляет меня ошарашенно уставиться на него.
Пялюсь в его глаза, совершенно не понимая, как реагировать, и он усмехается:
– Тебе же не больно, просто мозги говорят, что так нельзя. Ну? Что я сделал? Что страшного-то?
– Как ты?..
– Просто не думай, – касается моих губ лёгким поцелуем. – Ты же хочешь. Особенного. Это очень особенное. Для тебя.
Он делает медленное движение, и лёгкая болезненность сплетается со странным непонятным возбуждением.
– Я должен был и девственности тебя лишить без крови и боли, – говорит Адам, глядя в глаза, – но мою крышу от тебя рвёт слоями просто. Вообще не мог сдержаться. Сейчас хоть как-то.
Я совершенно ошеломлена. Снова подловил меня, гад. Говорил же, что все три дырочки освоит, но чёрт, он прав, не больно совсем, очень гладко, намазаться что ли успел чем-то…
– Вика. Отключи мозги. Ну.
Его новое движение и волна странных ощущений по телу. Нарастающее возбуждение. Иное.
Я вдруг потягиваюсь всем телом под ним, издаю долгий стон.
– Чувствительная малышка, – довольно улыбается он, – расслабься посильнее. Вот так, – новое медленное проникновение, – умница моя, сейчас привыкнешь.
Это лишь слегка болезненно, непривычно, странно, и… почему-то странным образом желанно, хочу, чтобы двигался ещё.
Опускаю взгляд на его губы. Понимает меня без слов, целует медленно, ласкает внутри языком. Адам скользит внутри меня неспешно, стараюсь отключить мозги, сосредоточиться на поцелуе, но не получается.
Моё тело будто распирает, мой новый стон тонет в губах Адама, я чувствую его улыбку, его поцелуй, пожалуй, нежен. Кажется, я привыкла. Не хочу думать. Пусть будет, как есть.
Распирающие ощущения усиливаются. Адам осторожен, прерывает поцелуй, чтобы посмотреть в глаза, улыбнуться, и снова целует, движется смелее. Не могу понять, где именно наслаждение, оно даже не внизу живота, оно по всему телу, растекается волнами.
Мне становится всё равно, где что и как, мир сосредотачивается на губах Адама, на его неспешном поцелуе, на том, как обнимает.
Наконец-то отпускаю себя. Целую в ответ, сплетаю язык с его, постанываю в его губы, всё вокруг перестаёт иметь значение. Только волны усиливающегося удовольствия, незнакомого, нового, но всё более острого.
Оргазм накатывает мгновенно, неожиданно и очень мощно. Адам тут же останавливается, держит крепко, а я выстанываю его имя, оргазмирую долго, бурно, совершенно беспощадно.
Адам сжимает меня за волосы, всматривается в лицо, не упускает ни секунды, ни малейшего выражения моего лица, всё время, что я кончаю под ним, жадно смотрит, поджав губы.
Лишь когда я утихаю, осыпает поцелуями щёки, брови, глаза, губы, не двигается, ждёт, пока окончательно расслаблюсь, и лишь тогда очень медленно выходит, берёт меня на руки и несёт в ванну.
Я полностью обессилена и ошеломлена. Невероятное что-то. Не хочу думать.
В огромной ванной комнате Адам осторожно укладывает меня в джакузи, у которого даже стенки тёплые, наполняет ванну и легко мне улыбается.
Снимает презерватив, бросает его в мусорное ведро, моет руки и идёт в душевую кабину, я лишь провожаю его удивлённым взглядом – всё-то у него наготове, я совершенно не заметила, когда он успел его надеть, да ещё и явно использовать смазку.
Виртуоз, что говорить. Меня запоздало накрывает осознание, что всё-то у него просчитано. Может ли быть это всё частью игры, чтобы, как он говорил, освоить все три мои дырочки?
Так не хотелось в это верить… Наблюдаю за высоким мощным идеальным Адамом за прозрачным стеклом душевой, как он моется, намыливаясь несколько раз. Ведь он так и не кончил, понятно, что хочет продолжить. Вопрос, он так намывается для того, чтобы мне было лучше, или…
Одёргиваю себя. Лучше не думать. Джакузи наполняется, тёплая вода расслабляет, я решаю не думать. Жить сегодняшним моментом. Если он сейчас меня выкинет из своей жизни, потому что выполнил свою программу – распечатать меня с трёх сторон – с этим я тоже справлюсь.
Впрочем, мне хочется верить, что то, что он говорил, про свою влюблённость и тягу ко мне, он на самом деле это думал. Я хочу верить. Чёрт! Почему мне так хочется ему верить?..
Я выдавливаю жидкое мыло на руки, растираю пену на ладонях, рассматривая её, прислушиваюсь к своему разнежившемуся телу, которому явно понравилось, и оно очень хотело бы продолжения, только теперь уже потрадиционнее… и пытаюсь сообразить, как мне справиться с тотальным раздраем в мозгах.
41. Завтрак
– Получается? – раздаётся рядом голос Адама.
Поворачиваю голову, озадаченно смотрю на него.
Он присел рядом с джакузи, положив руки с локтями на край, опёрся на них подбородком, рассматривает меня. Синие глаза светятся, на губах улыбка.
– Что? – уточняю я.
– Получается не думать?
У меня аж дыхание перехватывает. Он что, ещё и мысли умеет читать?
– Нет, я не умею читать мысли, – смеётся он, – просто ты такая трогательно-сосредоточенная и при этом озадаченная, что хочется схватить в охапку и всю зацеловать.
Невольно улыбаюсь.
– Что мешает? – спрашиваю я.
– Вдруг ты из-за этого думать начнёшь, – подмигивает он.
Пока я озадачиваюсь, он выпрямляется во весь свой внушительный рост, наклоняется ко мне, легко поднимает и усаживается, устраивая меня на себе.
Уютно на нём. Он что-то крутит, вода начинает бурлить, Адам привлекает меня к себе и касается губами моего виска. Просто растекаюсь. Хорошо. Мне невыносимо хорошо.
Адам легко поглаживает меня, целует лоб, висок, щёку, снова обнимает.
Чертыхается, берёт мою ладонь и кладёт на свой напряжённый член.
– Вика, ты мой личный наркотик, – выдыхает он. – Думал просто подержу тебя в руках, но всё равно, ты просто невозможна, – устраивает меня рядом с собой удобнее, находит губами мои губы, выдыхает: – поласкай меня.
А я что? Мне не сложно. Мне просто дико хорошо.
Глажу его. Обхватываю рукой крупный твёрдый член. Наслаждаюсь тем, как Адам часто дышит, двигает бёдрами, говорит что-то пошлое и ласковое.
Мне нравится моя – вот такая – власть над ним. Ведь сейчас именно он в моих руках. Сейчас он – мой.
Теперь у меня получается не думать. Не позволяю мыслям пролезть, когда он, стиснув зубы, кончает, стискивая меня в ручищах. Когда, сполоснув нас обоих, выходит из воды.
Даже, когда вытирает нас обоих огромными пушистыми полотенцами. Не думаю.
И потом, когда он относит меня на руках в кровать, обнимает меня крепко, тоже получается не думать.
Мне это помогает. Я спокойно засыпаю на его груди. Сплю без сновидений до самого утра.
Утром просыпаюсь сама. Так странно. Всегда Адам меня будил, а тут…
Подавляя беспокойство, надеваю халат, лежащий на кровати. Опускаю ноги в тапочки и иду в сторону кухни.
Замираю на пороге.
Это что-то. Прислонившись от потрясения к дверному косяку, наблюдаю роскошного обнажённого мужчину в одном чёрном фартуке, который готовит еду.
Всё. Кажется, я всё. Если я не была влюблена до этого, то сейчас я готова влюбиться сразу и наповал.
Охеренный мужчина, который готовит нам завтрак.
– Бекон, помидоры, яйца, – комментирует Адам, не оборачиваясь, – немного зелени и специй. Кофе тоже тебе сварю. Помню, ты хотела.
Я не помню, когда я хотела кофе. Я не могу отвести взгляд от умопомрачительной голой подтянутой рельефной задницы, над которой лежат завязки пояса. А ещё я рассматриваю широченную спину, по которой можно анатомию мышц изучать.
– Я жалею, что ты отобрал у меня фотоаппарат, – комментирую я.
– Думаешь, я бы позволил себя фотографировать? – усмехается он, бросая на меня быстрый взгляд.
– Ты прекрасен, – совершенно искренне выдаю я. – Сколько смотрю, всё время хочу тебя фотографировать. Я уверена, что ты бы не позволил. Но как строить кадр всё равно прикидываю.
– Я рад, что привлекаю тебя с эстетической точки зрения, – усмехается Адам.
Мы завтракаем в молчании. Очень вкусно. Кофе безупречен. Я вдруг ловлю себя на мысли, что хотела бы так проводить каждое утро своей жизни.
Не позволяю этой мысли испортить себе настроение. Отгоняю её. Буду жить сегодняшним днём. Кстати. Может, я могу позволить себе чуть больше свободы? Я же не спрашивала. В конце-концов, что я теряю?
– Адам. У меня просьба, – вдруг говорю я.
Он отпивает кофе и выжидающе смотрит на меня.
– Проси, – улыбается он.
Невольно улыбаюсь в ответ. И… разрешаю себе. Прошу его.
– Адам, мне очень тяжело взаперти. Хотя бы просто пройтись по торговому центру и купить себе одежду. Чтобы сама походила и выбрала себе.
Просьба ему явно не нравится. Поджимает губы, стискивает челюсти. Опускает глаза.
Я спокойно жду. Запретит, ну что теперь. Я же не узнаю, можно или нет, если не спрошу.
Вздрагиваю от его неожиданного ответа.
– Хорошо, – глухо отвечает он. – Этим утром я поработаю из дома. После обеда вместе прогуляемся.
42. Центр
Адам рассекает пафосный торговый центр подобно акуле, а я под его боком не то медузка, не то рыбка-прилипала.
Мелкой я себя чувствую рядом с ним. Мелкой и незначительной.
В Москве жара. Мы в белом.
Адам, высокий, поджарый, мускулистый и хищный, ведёт меня за руку, крепко сжимая мою ладонь. Я семеню рядом, едва поспевая за его размашистым шагом, макушка едва достаёт до плеча.
– Может, помедленнее? – не выдерживаю.
Он оттормаживается, поворачивает голову, смотрит на меня сверху вниз.
Усмехается.
– Ты же спортсменка.
– Ну и что? – возмущаюсь. – Ты свои ходули видел? И мои коротыши.
Я выразительно опускаю глаза на его ноги и свои. И правда, он длиннющий, а я коротенькая.
Поднимаю на него глаза и невольно делаю шаг назад: синие глаза сузились, а ухмылка приобрела хищный оттенок. Чёрт, кажется, не к добру.
– Вика, – вкрадчиво говорит он, – ты так выразительно опускаешь свои невозможные глаза в сторону моего мужского достоинства, что на это невозможно не реагировать.
– Да я же не то!.. – говорю я и осекаюсь, глядя за его спину.
Холодею. Потрясённо поднимаю взгляд на Адама – он резко подобрался, лицо окаменело, до меня доходит – он смотрит в зеркало за мной и видит то же, что увидела я.
Он резко загораживает меня собой, хватает и впечатывает в себя.
– Как ты узнала, что она тут? – шипит мне на ухо.
Тут уже каменею я.
– Понятия не имею, я не знала! – возмущаюсь я.
Он наклоняется, обнимает меня и зарывается лицом в мои волосы – с виду мы ну точно влюблённая пара в медово-конфетно-букетно-обожательный период, но мне не до обожания точно.
Я до смерти напугана увиденным и ещё больше напугана реакцией Адама.
– Говори тише, – говорит он мне на ухо, – ты этот центр выбрала. Откуда, спрашиваю, узнала?
– Случайно, Адам, говорю же, – шепчу я. – Это ведь твоя работа, знать, почему ты не знаешь? Не знаешь же? И вот я не знаю!
Ведь в самом деле, я понятия не имела, что здесь будет Анька.
Да ещё и в каком виде…
Её вёл, по-хозяйски обнимая за талию, крепкий низкорослый мужчина с лицом, похожим на бульдога.
Их окружали четверо явно телохранителей, а Анька… Лишь с виду она казалась разодетой и холёной. Мой взгляд профессионального фотографа сразу вычленил особенности внешности.
Моя яркая, красивая подруга, которая дважды побеждала в местных конкурсах красоты, успешно работавшая моделью, совершенно не походила на себя прежнюю.
Всегда уверенная, с задранным носом и взглядом, преисполненным превосходства, – сейчас она выглядела увядшей тенью себя, лишь по недоразумению находящейся по эту сторону жизни.
Бледная кожа. Закрытая одежда. Водолазка, закрывающая шею, несмотря на жару. Зеркальные большие очки.
У меня стойкое чувство, что моя бывшая подруга в большой-большой беде.
– Я правда не знаю, Адам, – в моём голосе проскальзывают истерические нотки, – кто это с ней?
– Хорошо. Верю. Прижмись ко мне, и идём. Будет лучше, чтобы нас не узнали.
Адам выпрямляется и направляется в сторону, обхватив за талию. Прижимаюсь к нему, стараясь выглядеть естественно.
Если честно, я недоумеваю, почему бесстрашный Адам, от которого все всегда бегут, вдруг сам решил вдарить по тапкам.
Не успеваем сделать и несколько шагов, как нас окликают. Чувствую, как Адам вдруг расслабляет плечи и выпрямляется от звука густого властного голоса с ироничными нотками.
– Адам! Какая встреча!
Адам медленно разворачивается. Повинуясь требовательному давлению его руки, поворачиваюсь следом и упираюсь взглядом в колючий чёрный взгляд незнакомца.
Мне очень не нравится то, как он смотрит на меня. С непонятной злостью и злорадством, сжимая бульдожью челюсть.
Аня съёживается и опускает голову, глядя в пол.
– Георгий, – сдержанно говорит Адам. – Давно не виделись.
Бульдог обхватывает Аньку за шею, притягивает к себе, мне кажется, она сейчас хлопнется в обморок, настолько сильно бледнеет.
– Я смотрю, мы отовариваемся в одном магазине, – говорит Георгий.
При этих словах он смеривает меня взглядом с головы до ног и поглаживает Аню по шее мясистыми пальцами.
От явного подтекста сказанного у меня кружится голова. Аня тоже попала на аукцион? Как и я? Бульдог купил Аню? Как Адам меня?
Хотя Адаму же меня подарили, или вручили как трофей, или что там он мне говорил тогда – кажется, это было вечность назад.
Адам держит меня крепко, и я даже благодарна ему, потому что реально боюсь упасть от слабости. Кажется, у меня дрожат губы.
– Может, подаришь мне? – усмехается Георгий. – В память о старой дружбе. Или даренное не передаривают?
– Что тебе надо, Гоша? – как-то устало спрашивает Адам.
Бульдога аж корёжит, он стискивает челюсти, мне кажется, от ненависти его сейчас разорвёт.
– Ты знаешь, что мне надо, – усмехается он, явно беря себя в руки. – Лучше отдай сам. Потому что ты всё равно сделаешь ошибку. И я буду в этот момент рядом.
– Будешь, Гоша, будешь, – в голосе Адама арктический холод. – Я весьма на это рассчитываю.
Мужчины буравят друг друга взглядами, Георгий кивает сам себе, бросает «бывай», и удаляется в сопровождении своих бугаёв и семенящей за ней Аньки.
– Прогулка закончена, – бросает Адам, когда тот растворяется в толпе, мимолётно отстукивает что-то на браслете и направляется куда-то в сторону.
В этот раз он сдерживает шаг, я легко поспеваю за ним.
Идём в молчании, причём Адам ведёт меня какими-то странными подсобными путями.
Мы выходим не на подземной парковке, где оставили машину, а через служебный вход прямо на улицу. Адам открывает мне заднюю дверь простенькой машины, стоящей на аварийке, садится рядом, прослеживая взглядом, как я пристёгиваюсь, и защёлкивает ремень безопасности на себе.
По Москве мы тоже кружим странными кругами, несколько раз пересаживаемся из машины в машину в странных подворотнях, и вообще я чувствую себя героем боевика или шпионского романа.
Мыслей много. Разных. Тревожных. Адам поглядывает на меня. Преувеличенно спокойно.
А я держу покер-фейс, никак не выдавая творящегося в душе раздрая.
Какая, я, оказывается, натренированная. Выучка, иптыть! Прям само спокойствие, нахрен!
Почему мне так жалко Аньку, почему мне так жалко себя, почему я так хочу сейчас отстегнуть ремень, выпрыгнуть на улицу, сбежать от Адама куда угодно?
– Без глупостей, Вика, – тихо говорит Адам.
До меня доходит: я слишком явно кошусь на защёлку ремня и ручку дверцы. Тут даже мысли читать не надо, и так всё понятно.
Похоже, у Адама всё же есть мозги. Он меня не трогает, никак на меня не смотрит, и ничего не говорит.
Весьма благоразумно, потому что я в очень странном состоянии. Я вроде спокойна, но на самом деле натянутая как струна.
Я совершенно не знаю, что мне думать, что делать, как справляться с эмоциями и своей разбитой на части жизнью.
Только сейчас обращаю внимание, что мы выехали за город и едем по просёлочной дороге.
Обычный дачный посёлок со смесью развалюх, вагончиков и вполне себе дорогущих двухэтажных и трёхэтажных кирпичных домов разной степени компромисса между абсурдом и восторжествовавшим разумом.
Мы заходим за высокие ворота совершенно среднего дома. Двухэтажный, да. Кирпичный. Обычный.
Внутри только за среднестатистическими занавесками и несколькими стандартными комнатами – потайная дверь, ведущая в привычно-адамовскую сдержанную роскошь.
Маскировка впечатляет, ничего не скажешь.
Адам проводит меня по комнатам.
– Спальня. Ванная с саунузлом. Кухня, – комментирует он, показывая мне скрытую часть дома, – Кабинет, сюда тебе заходить нельзя. Остальным пользуйся. Гостиная. Здесь есть охрана, она во внешних комнатах. Ты пока здесь. Я тебя оставлю здесь.
Он резко останавливается, хватает моё лицо руками, наклоняется и всматривается в глаза.
– Понимаю, это бессмысленно, но постарайся не думать, – спокойно говорит он. – Я прошу тебя не дёргаться две недели. Потом всё закончится.
Молча смотрю на него, осторожно делаю шаг назад.
Не удерживает. Разжимает ладони, позволяя мне отойти. Выпрямляется, окидывает меня с ног до головы нечитаемым взглядом и уходит.
43. Взаперти
Не нахожу ничего умнее, чем принять душ, переодеться и лечь спать.
Сплю крепко, без сновидений или кошмаров. Просыпаюсь, ем, коротая время в гостиной за просмотром телевизора и фильмов, и перечитывания классики в виде бумажных книг в шкафу.
Адама нет. День проходит без него. Вообще без людей. Я размораживаю себе готовую еду из морозилки, пью минералку, которой много в холодильнике, и забиваю голову чем угодно, но только бы не думать.
Второй день проходит так же. На третий день я вздрогнула от звука поворачивающегося замка.
Зашла молчаливая женщина лет сорока с совершенно незапоминающейся внешностью, сказала мне, что хозяин пока занят, но для меня инструкции не изменились. Забила морозилку и холодильник едой и удалилась, заперев меня снова.
Неделя. Взаперти. Даже окно не открыть.
В смысле здесь есть бризер – маленькая дырка в стене с устройством и притоком свежего воздуха, кондиционеры тоже были в наличии, но я начала всерьёз опасаться за свой рассудок.
На вторую неделю не выдерживаю – начинаю колупать замок в кабинет Адама.
Плевать, что он запретил. Может, хоть там есть камеры, он разозлится на меня и придёт лично воспитывать.
Я его ненавижу за это моё одиночество сейчас. И при этом страстно желаю, чтобы пришёл, обнял, сказал, что красивая, и вообще, хоть бы трахнул меня наконец.
Невозможно. Просто невозможно. Мне придётся, похоже, попросить Адама направить меня к его психологу или психиатру, и у кого он там регулярно обследуется. Пусть оплачивает мне реабилитацию, я тут точно сойду с ума.
Забавно, что с ума мои мозги сходить всё-таки отказываются.
Крепкие, похоже. Закалённые.
Я перепробовала всё, чтобы вскрыть кабинет Адама. Ножи, вилки, пилку для ногтей в качестве отвёртки. Да, я просто мастер по вскрытию замков, кто спорит.
Это стало навязчивой идеей. Я даже не читала, я бродила по дому, в поисках хоть чего-нибудь, что может помочь мне вскрыть замок.
В конце-концов всё заканчивается тем, что я начинаю обшаривать всё в доме, методично, тщательно возвращая всё как было.
В какой-то момент, отчаявшись, хватаю стебель растения, поднимаю с комом земли, и… нахожу на дне горшка ключ.
Да ладно. Не может быть, чтобы вот так просто. Специально мне оставил? Или забыл?
Не важно. Хватаю ключ, стираю с него землю подрагивающими пальцами.
Очищаю как следует. Вставляю в замок.
Вне себя от изумления, понимаю – подошёл! Открываю и захожу внутрь.
Сначала мне кажется, что я сплю. А затем… меня начинает трясти, я зажимаю рот рукой, чтобы не прорвалось рыдание, падаю на колени на мягкий белый ковёр и продолжаю рассматривать просторную белую комнату.
Она белая. Вся. Белый ковёр. Белый письменный стол с белым креслом.
На белых стенах – фотографии. Много. Мои фотографии. Те, что делала я.
А ещё – мои фотографии. Из семейного альбома. С выставок. На улице со стаканчиком кофе.
Похоже, я зря всё-таки сюда вломилась.
В углу под потолком мигает красной лампочкой белая камера. Адам уже знает, что я здесь. Я ведь этого добивалась?
Не могу двинуться с места. Рассматриваю фотографии.
Я сама вряд бы расположила лучше. Это круче чем в любой, самой дорогой галерее.
Туманный рассвет над горами соседствует с макро-снимком листка. Красиво. Очень красиво.
Я потрясена до глубины души. Красотой увиденного – даже не думала, что из моих фотографий можно собрать такую впечатляющую коллекцию.
А ещё пониманием – Адам знал меня до аукциона.
Не знаю, сколько я так просидела. Может, несколько часов. Может, вечность.
– Я запретил тебе заходить в эту комнату, – наконец, раздаётся позади меня спокойный голос Адама.
Я даже не оборачиваюсь. Продолжаю рассматривать фотографию снежинки на стене.
– Значит, – также спокойно отвечаю я, – ты мой личный сталкер? Сколько ты заплатил Ане, чтобы она затащила меня на аукцион?
44. Признание
Адам не отвечает. Проходит к стене мимо меня.
Задерживается рядом со мной, опускает руку, гладит меня по голове – что странно, я не отшатываюсь, а едва удерживаюсь, чтобы не податься навстречу этой ласкающей руке – сюрр, просто сюрр… почему?
Моё тёло знает о нём что-то больше, чем я сама, мои мозги, или что там сейчас вопит мне о неправильности происходящего? Он меня уже сломал? Меня ситуация и время взаперти раскатали?
Факт остаётся фактом. Адам гладит меня по голове – но я не отшатываюсь, позволяю ему – захватывает прядь ярко-рыжих волос, пропускает сквозь пальцы, и я снова любуюсь тем, как же чёрт возьми красиво это смотрится…
Он отпускает, проходит к стене, садится на пол, скрестив ноги, касается пальцами фотографии снежинки.
Это движение такое привычное, что мне легко представить, как он сидел здесь часами.
Не тороплю его. Я задала вопрос. Теперь его шаг.
Адам молчит долго. Очерчивает контур снежинки, опирается на пол, устраиваясь удобнее.
Не отводя глаз от фотографии, отвечает.
– Всё началось с этой фотографии.
Его голос звучит глухо, и говорит он через силу. Его красивое лицо кривится, но не лишается привлекательности.
Наоборот. Сейчас я бы его фотографировала с большей охотой. Жадно щёлкала бы и бегала вокруг него, меняя ракурсы.
Живые эмоции. Настоящие. Просто сокровище для фотографа, привыкшего теребить зажатых клиентов, чтобы они сбросили скованность и на доли секунды расслабились, проявили себя.
Адам сейчас выглядит так, что любой бы его снимок, без сомнений, победил в мировом конкурсе. Самом престижном, какой только можно придумать. Возможно, вошёл бы в десятку самых продаваемых и известных за всю историю.
Цепляет. Выражение его красивого лица, искажённого внутренней борьбой, реально цепляет.
– Я когда первый раз увидел твою снежинку, – Адам усмехается, – полдня улетело в труху. Я даже контракт завалил. Очень много тогда работал. Долго. Почти не спал. Не мог. Сорвал режим и была жуткая бессонница. Тогда было очень тяжело. Увидел твою снежинку в ленте новостей, сначала пялился на телефоне, потом дома на экране.
На его лице появляется улыбка, лёгкая, едва заметная, и в целом он явно успокаивается.
Я понимаю, что он принял решение всё рассказать, как есть: по тону и тому, как он начинает говорить: спокойно, уравновешенно, без пауз, не отрывая взгляда от снежинки на белой стене.
– Тогда я впервые за долгое время заснул. Спокойно, без всяких кошмаров и прочего. Купил её. Повесил в кабинете. Был сложный период, но почему-то именно из-за этой фотографии я выбрался из той трясины. Принял целый ряд решений.
Он ерошит волосы, снова прикасается к фотографии.
– Она стала моим талисманом. Я менял дома, квартиры, но эту фотографию везде таскал с собой. У меня всё наладилось. В какой-то момент мне стало интересно, что ещё делает этот фотограф. Нашёл тебя. Оказалось, все твои выставочные снимки изумительны. Я ещё тогда не знал, как ты выглядишь. Не знал, кто ты. Просто имя и фамилия на этикетке в углу рамки.
Адам усмехается.
– Я представлял тебя женщиной лет пятидесяти пяти с крутым мужем-банкиром, тремя взрослыми детьми, собакой лабрадором и дачей на берегу моря с целым садом пышных разноцветных роз. Что ты в соломенной шляпке ходишь, подрезаешь розы и планируешь новую поездку в горы, где можно будет встречать с фотоаппаратом рассветы.
Он резко встаёт, отходит к стене с другой фотографией – той самой, где горный рассвет. А ведь именно её я считаю самой крутой из всех своих.
Похоже, что Адам того же мнения.
– Фотографии твоего авторства появлялись крайне редко, – продолжает он более чётким голосом. – Мне стало интересно, почему. Явный талант. Я богатый человек. Захотел выяснить. Вдруг проблемы, и я смогу денежно помочь.
Он оборачивается и смотрит мне прямо в глаза.
– Год назад, Вика, я впервые увидел тебя на выставке, – говорит он, – и после этого ты стала моим наваждением. Ненавидел себя. Знал, что не имею права вмешиваться. Что ничего не могу тебе предложить толкового, нормального. И не мог справиться с собой.
На его лице появляется зловещая усмешка, и мне становится не по себе.
– Я же с информацией работаю, – медленно говорит он. – Я знал о тебе всё. Даже об отчиме, о том, что ты девственница, сторонишься мужчин. И работаешь как проклятая.
Я делаю глубокий вдох, обхватываю себя за плечи. Но не могу отвести взгляд от синих глаз, на дне которых плещется бездна.
– Для меня ты была ангелом, Вика, – тихо говорит он. – Ты стала смыслом. Тем, что хотелось беречь, оберегать. Я держался подальше, чтобы не разрушить твою жизнь, потому что ты как никто заслуживаешь нормальной жизни. И при этом не мог не следить. Надо было отступиться. Но уже всё. Точка невозврата была пройдена.
Не отрывая от меня взгляда, он продолжает, заставляя меня холодеть с каждым словом:
– Ты видела Григория в торговом центре. С Аней. Это мой старый деловой партнёр. Он меня предал, мы поделили бизнес, остались ключевые ресурсы, на которые он не смог положить лапу. Они ему нужны. И он нашёл способ меня прижать. Тобой.
Я растираю лицо ладонями, пытаясь совместить его слова с тем, что я знаю.
– Я не очень понимаю… – начинаю было я, но Адам перебивает.
– Вика. До нашей встречи на аукционе я полгода вывозил здоровущий контракт. Там была война не на жизнь, а на смерть. Международная. Короче, чудовищные ресурсы, влиятельнейшие люди и прочее. Не суть.
Адам не отрывает от меня взгляда, его лицо становится похожим на маску.
– В тот день я был в крайней степени задолбанности. Я побеждал в длинной войне, оставалось немного. И тут ко мне является Григорий. Мы до сих пор в некоторых сферах вынуждены сотрудничать. В общем, он показал мне твою фотографию со словами «смотри, какая девочка продала себя на аукцион, решила срубить бабла, ты таким не интересуешься, но я её для тебя забронировал, ты же любишь рыженьких, вдруг всё-таки понравится, если нет, себе оставлю».
