Текст книги "Дураки и умники. Газетный роман"

Автор книги: Светлана Шишкова-Шипунова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц)

Если выйти из Газетного дома, повернуть за угол и пройти один квартал, оказываешься на центральной улице города, носящей название Историческая. В пяти минутах ходьбы там стоит кафе-стекляшка «Эхо». На веранде этого «Эха» сиживали в жаркие летние дни целые отделы «Южного комсомольца», а то, бывало, и вся редколлегия в полном составе. А поскольку по Исторической проходили в это время многие знакомые личности, их непременно окликали и зазывали за шаткий пластмассовый столик, умудряясь поместится за ним чуть не вдесятером. Однажды в такой вот теплый, тихий, не располагающий к работе день здесь сидела обычная компания – Ася, Сева, Майя и Жора Иванов. Попивая портвейн из граненых стаканов, компания обсуждала только что появившийся в печати «Алмазный мой венец». Восхищались манерой письма – совершенно непривычной, названной самим автором странным словечком «мовизм», и увлеченно разгадывали: кто такой Птицелов, кто – Щелкунчик, кто – Будетлянин. Мимо шел Мусин-Пешков, его позвали, усадили и сразу набросились: «Ты прочитал? Ну как тебе? А ты всех разгадал?» Не надо было даже объяснять, о каком произведении идет речь, на данный момент это была единственная стоящая внимания новинка литературы, и о ней говорили все. Мусин был большой эрудит, а тут еще обронил как бы невзначай, что лично знаком с Катаевым, так что разговоров хватило еще на час. И вдруг из-за густого кустарника, опоясывающего веранду кафе, показалась лохматая голова Вали Собашникова.

– Так я и знал, что вы здесь, – сказал Валя, довольно скалясь.

– Чего тебе? – удивилась компания.

– Ты ж сегодня дежуришь, забыла? – сказал Собашников Асе. – Там уже две полосы лежат, дожидаются.

– Ой! – сказала Ася испуганно и с сожалением. – Надо идти.

– Да прямо! – хором возразила компания. – Счас, все бросим!

– А пусть сюда принесет, – предложил Мусин-Пешков.

– Что?

– Полосы.

– Ты соображаешь, что говоришь? Тут же люди кругом!

– Ну и что люди? Ты сидишь, читаешь газету, – подхватили Сева с Жорой, которым предложение показалось очень умным.

То ли солнышко Асю разморило, то ли портвейн подействовал, но она вдруг внимательно посмотрела на Валю Собашникова и сказала:

– Так. Давай быстро тащи сюда полосы, только чтоб шеф не видел.

– Понял, – сказал Собашников и исчез за кустами.

Спустя полчаса посетители кафе могли видеть в дальнем углу веранды, освещенном заходящим солнцем, такую картину: двое молодых людей, он и она, разложив на столике две газеты, только какие-то очень странные, состоящие всего из одной страницы каждая, с большими белыми полями вокруг и пустыми прямоугольниками в середине, внимательно их читали и время от времени что-то там черкали ручкой. Другие двое, отстранившись от стола, попивали вино и вполголоса беседовали. Еще один, которому, как только он прибежал с этими самыми газетами, свернутыми трубочкой, тоже налили, и он залпом выпил, стоял теперь у них над душой, заглядывая через плечо то одному, то другому и периодически посматривая на большие электронные часы, недавно укрепленные на фасаде проектного института на противоположной стороне улицы.

– Ладно, я пошел, – сказал Мусин, когда Ася с Севой, вызвавшимся помочь, только приступили к делу. – Если что, валите все на меня.

Но обошлось как нельзя лучше, номер сдали даже по графику, Валя не проболтался, и главное, наутро – ни одной ошибки.

И было другое местечко, куда еще Мастодонт, будучи молодым сотрудником «Южного комсомольца», хаживал. Если, выйдя из кафе «Эхо», двинуться вдоль по той же Исторической улице в сторону городского парка, ноги сами приведут к выложенному ярко-зеленой плиткой старинному особняку с башенками и замысловатыми балкончиками, в первом этаже которого находится большой гастроном, а во втором гостиница «Советская» и одноименный ресторан. Особняк этот имеет несколько входов и, если зайти не с парадного, а с бокового и подняться на второй этаж, в закутке, про который мало кто из посторонних знает, есть маленький буфетик с хорошим ассортиментом спиртных напитков и холодных закусок. Неизвестно, кто и когда окрестил этот буфетик «Бокаловкой» – по имени известного поэта Бокалова, имевшего обыкновение просиживать в нем долгие часы с друзьями или в одиночестве и даже иногда записывать там вдруг пришедшие на ум удачные рифмы и целые строчки, для чего буфетчица Вера специально держала нарезанную, как салфетки, плотную бумагу. Стихи свои поэт Бокалов частенько печатал в молодежной газете, для этого ему даже не надо было тащиться в редакцию – ближе к вечеру в «Бокаловке» обязательно появлялся кто-то из «Южного комсомольца» – тот же Экземплярский или даже сам редактор Небаба, отнюдь не брезгавший выпить рюмочку по дороге с работы домой, и за рюмочкой, за душевной беседой поэт сначала нараспев читал, а потом великодушно вручал им свои последние творения.

Но времена меняются, и в 1982 году уже мало кто из сотрудников «Южного комсомольца» знал, что такое легендарная «Бокаловка», и даже веранда кафе «Эхо» больше не влекла их своей тенистой прохладой. Теперь под самым боком у редакции выросла сверкающая огнями высотка «Интуриста», в барах которой гремела, не давая толком поговорить, музыка, но молодым журналистам это почему-то нравилось, а Сева, Ася, Жора и другие тридцатилетние «старички» предпочитали теперь выпивать прямо в редакции, что не только не мешало, но даже наоборот – помогало им писать в газету вполне сносные, а иногда и просто замечательные строчки.

Уже допивали принесенное Зудиным, было хорошо и беззаботно.

– Девки, спойте! – попросил Сева, у которого от портвейна мечтательно затуманились глаза.

Девки – Ася, Майя, Люся, польщенные предложением, все же для начала покочевряжились, мол, неудобно, кощунственно в такой день, и вообще они не в настроении, тем более что Сони нет, а без нее у них не так хорошо получается, но видно было, что очень даже они в настроении и сами не прочь попеть.

– Ну спойте, тихонько, – канючил расслабленный Сева.

– Ладно, – согласилась Ася, – а что петь-то?

– Что всегда. «Сарафанчики».

Ася сделала глубокий вдох-выдох и речитативом вполголоса спросила:

– Что происходит на свете?

– А просто зима, – отозвались Майя с Люсей из другого угла.

– Просто зима, полагаете вы, полагаю, – пропели они уже хором.

– Я ведь и сам, как умею, следы пролагаю в ваши уснувшие ранней порою дома-а-а, – подтянули Сева с Жорой.

– Что же за всем этим будет? – снова спросила речитативом Ася.

– А будет январь! – грянули уже все, кто был в фотолаборатории.

– Будет январь, вы считаете, да, я считаю, – раскачивались на стульях девушки.

– Я ведь давно эту белую книгу читаю, – самозабвенно подвывал Сева, – этот с картинками вьюги старинный букварь…

Тем временем Жора в очередной раз разлил, тщательно вымеряя, чтобы было всем поровну. Сдвинув наполненные стаканы, они с нежностью смотрели друг на друга и чуть покачивались в полутьме комнаты, при свете красной фотографической лампы, бросавшей странные отблески на их вдохновенные лица.

– Чем же все это окончится?

– Будет апрель!

– Будет апрель? Вы уверены?

– Да, я уверен! – громче всех выкрикнул Бугаев.

В эту минуту в дверь постучали.

Глава 6. Странности с портретом

Борзыкин появился в редакции только под вечер. Где он был и чем занимался весь день, сказать никто не мог. Видели его в этот день и в одном обкоме, и в другом, и в облисполкоме, и в обоих горкомах – везде успел побывать редактор «Южного комсомольца», со многими нужными людьми переброситься парой слов, но легче от этого ему не стало.

Борзыкин не был профессиональным журналистом и испытывал из-за этого некоторый дискомфорт, хотя виду не показывал. Родом Борзыкин был из дальней станицы, где работал после школы в тракторной бригаде и возглавлял комсомольскую организацию, потом закончил пединститут и пару лет обретался в райкоме комсомола, откуда и был призван на ответственную работу в обком ВЛКСМ. В газету его направили уже с должности секретаря обкома комсомола по пропаганде пять лет назад, но за это время он так и не разобрался до конца в газетном деле и полагался главным образом на Мастодонта и Соню, спихнув на них всю текучку, а сам осуществлял, как он говорил, «общее руководство» и учился заочно в ВПШ. Борзыкин не пропускал ни одного заседания бюро обкома, ходил на все пленумы, собрания партхозактива и сессии облсовета, а также на комсомольские, профсоюзные и другие общественные мероприятия. Он любил сидеть в президиумах и тереться среди начальства. Втайне Борзыкин мечтал стать редактором большой, то есть партийной газеты, а там, глядишь, и секретарем большого обкома по идеологии. Такие у него были жизненные планы, о которых он, разумеется, вслух не говорил, но было видно невооруженным глазом.

Смерть Брежнева сильно озадачила Борзыкина, так как вносила некоторую сумятицу в хорошо продуманный план его жизни. Во-первых, возникала большая вероятность, что первый секретарь обкома Иван Демьянович, с которым у Борзыкина вроде бы сложились неплохие отношения (он любил похвастаться в узком кругу, что тот относится к нему по-отечески), теперь уйдет, хорошо еще если в Москву, в ЦК, а могут и отправить на пенсию. Во-вторых, никого из местных, ясное дело, не поставят, а привезут со стороны, скорее всего, из того же ЦК. Новая метла начнет мести по-своему, может нечаянно замести и его, Борзыкина, и что тогда? Не вовремя умер Леонид Ильич, ох, не вовремя, еще бы пару лет и Борзыкин уже двинулся бы наверх, теперь же будущее его терялось в непроглядном, густом тумане. Тем более что за ним водились кое-какие грешки еще с комсомола. Была одна некрасивая история с поездкой в Югославию в качестве руководителя группы туристов, когда Борзыкин расслабился, выпил лишнего на каком-то приеме, и вышел скандал, связанный с симпатичной, полненькой переводчицей, которую он пригласил к себе в номер, она пожаловалась, а ездивший с группой кагэбэшник по возвращении, конечно, доложил, из-за этой истории его, собственно, и перевели из обкома комсомола в газету.

Когда Борзыкин появился наконец в сумеречном уже коридоре редакции, там не было ни живой души. Он прошелся по этажу, подергал ручки дверей, они были заперты.

Где-то посередине узкий и темный коридор редакции делает поворот и расширяется, образуя подобие небольшого холла. Всякого входящего сюда встречает огромный стенд на стене, сделанный из полированных мебельных плит, на которых закреплены пять отчеканенных из меди, аляповатых орденов комсомола, под ними большими медными же буквами выложены слова: «Южному комсомольцу» – 60!». Весь стенд заполнен фотографиями, изображающими бывших и нынешних сотрудников газеты. Под фотографиями значится: «Группа селькоров газеты «Молодой станичник» в 1923 году»; «Члены редколлегии газеты «Молодой сталинец». Декабрь 1952 года»; «Устный выпуск газеты «Южный комсомолец» на ударной комсомольско-молодежной стройке Южно-Российского водохранилища. Июнь 1970 года». Но больше всего фотографий, изображающих коренастого, плотного человека лет 30–35, с гладким чубом, в галстуке и с крохотным комсомольским значком на лацкане пиджака, в котором нетрудно узнать самого Борзыкина, снятого в разных видах и позах: то в обнимку с космонавтом-земляком В. Бестемьяновым, то в центре большой группы делегатов съезда ВЛКСМ в Кремлевском Дворце, а то – под пальмами Острова Свободы в составе делегации молодых советских журналистов радостно пожимающим руку Раулю Кастро…

Борзыкин любил показывать стенд гостям редакции и гордился тем, что у возглавляемой им газеты такая долгая, такая боевая история. Он очень надеялся пробить к 60-летию «Южного комсомольца» орден для газеты (а заодно, глядишь, и для себя) – «за большие успехи в коммунистическом воспитании молодежи», напряг для этого все свои связи в ЦК комсомола, но в тот год точно такие же юбилеи выпадали еще десятка на полтора-два молодежных газет, и в ЦК резонно рассудили, что если всем подряд давать ордена, то будет слишком жирно, а если давать выборочно, то будет непонятно и несправедливо, потому решили не давать никому, а обиженным редакторам, в том числе Борзыкину, пообещали, что комсомольские издания наградят к 70-летию, то есть в 1991 году.

Борзыкин прошелся по этажу взад-вперед и, остановившись возле стенда, спросил неизвестно кого:

– А где все?

И тут услышал пение, доносившееся из дальнего угла коридора, где помещалась фотолаборатория. Он подошел тихо, постоял, прислушиваясь, и на его лице появилось выражение, означавшее: «Так я и знал», после чего громко и настойчиво постучал. За дверью замолчали.

– Откройте, это Борзыкин, – сказал он строго.

Дверь нехотя открыли. В тесной полутемной комнате сидела при свете красной фотографической лампы теплая компания – почти весь состав утренней планерки – с раскрасневшимися лицами. Дым от сигарет висел плотно и душно, не продохнуть.

– Вы что тут делаете? – спросил Борзыкин еще более строгим голосом.

– Мы…это… поминаем Леонида Ильича, – ответил за всех Жора Иванов.

– А отклики сдали?

– Давно!

На столе стояла бутылка портвейна, еще несколько, уже пустых, было засунуто в урну. Борзыкин открыл было рот, чтобы устроить разгон, но вдруг передумал, сказал: «Налейте». Жора с готовностью налил, Борзыкин махнул, молча поставил стакан на стол и вышел.

– Переживает, – заключила Люся, и все охотно с ней согласились.

Вернувшись в свой кабинет, Борзыкин первым делом позвонил в наборный цех и, убедившись, что Мастодонт на посту и газета верстается, перестал думать о завтрашнем номере, запер дверь и открыл спрятанный в полированной стенке сейф, там на стопке почетных грамот и «Перечне сведений, запрещенных к публикации в открытой печати», лежала непочатая бутылка коньяка. Он долго ковырялся с пробкой, наконец открыл, плеснул в граненый стакан и, мельком взглянув на портрет в простенке, залпом выпил. «Так и не нарисовали последнюю звездочку, сколько раз говорил, – подумал он и тут же спохватился: – А, теперь уже все равно…» Но эти мысли подпирали какие-то другие, еще невнятные, но тревожащие, которые после недолгого метания в мозгу приобрели форму вопроса: «Что же теперь будет?». И он стал на все лады повторять про себя этот вопрос, и даже ритм прорезался: что же будет, что же будет… При этом помаленьку подливал в стакан коньяку и быстро проглатывал, глядя перед собой неподвижным взглядом.

«Пропадете вы без меня», – вдруг явственно услышал Борзыкин характерный старческий голос и машинально взглянул на портрет. Леонид Ильич смотрел устало и обиженно. «Без меня у вас скоро такое начнется… Вспомните еще, пожалеете…». Борзыкин не шелохнулся, но в мозгу само собой снова застучало: «А что, что, что будет?» «А ничего не будет, – усмехнулись на портрете. – Газеты вашей не будет. Закроют». «Кто? – возмутился Борзыкин уже даже не тем, что портрет заговорил, а самой абсурдностью сказанного. – Кто ее может закрыть, это ж… не лавочка какая-нибудь». Потом подумал и сам себя спросил: «Обком, что ли?» Леонид Ильич помолчал. «Обкома тоже не будет. Ликвидируют». Голос его стал совсем глухим, надтреснутым, напоминал голос Мастодонта, когда он рассказывал про Брежнева анекдоты. «И партии не будет, распустят, сволочи. И Союза не будет, раздерут на части». Борзыкин замахал руками, словно прося остановиться, но портрет уже и так замолчал. На масляном лице Леонида Ильича застыла маска глубокого презрения. Борзыкин глотнул коньяка, посидел, глядя в стол, потом робко покосился на простенок. «А что же будет? Что вообще может быть вместо этого?» – метнулось в начинавшей тупо болеть голове. «Бардак будет, – прохрипело со стены, – бардак и война». «С кем, с Америкой?» Брежнев молчал. «С Китаем?» Молчание. «А с кем же тогда?» По масляной щеке Леонида Ильича скатилась большая, похожая на стеклянный шарик, слеза.

Тяжелое предчувствие навалилось на бедного Борзыкина, ему захотелось убежать, спрятаться, стать снова маленьким мальчиком, сидящим на станичной шелковице и объедающимся сладкими липкими ягодами.

– А что с нами… со мной будет? – спросил он вслух.

Дорожка на щеке у Брежнева моментально просохла. «С тобой-то как раз все будет в порядке. Ты не пропадешь, не бойся. Еще и разбогатеешь, крест золотой станешь носить и с коммунистами бороться». «Кто, я? – задохнулся от возмущения Борзыкин. – Да я…» Но его не слушали. «А ребят жалко, кто сопьется, кто на Кавказе погибнет, кто продастся…тебе же, между прочим».

Решив, что он сходит с ума, Борзыкин выскочил из-за стола, подошел к портрету и, встав на стул, потянулся, чтобы снять. В этот момент портрет сам рухнул вниз, оставив в стене вывороченную дырку от гвоздя. В это время в дверь тихонько постучали, чему Борзыкин даже обрадовался. Тяжело спрыгнув со стула, он пошел к двери и увидел на пороге директора издательства «Советский Юг» Марчука. В руках у него был повернутый к Борзыкину тылом портрет того же формата, как и только что обрушившийся. Марчук мельком глянул на пустой простенок и сказал:

– Снял? Правильно сделал. Я вот тебе новый принес.

– А разве уже?..

– Да, только что по радио передали.

Марчук развернул портрет лицом к Борзыкину, и на него строго глянул угрюмый человек в золотых очках с загадочной улыбкой Джоконды.

…Когда в 1985 году в редакции затеяли делать ремонт, на шкафу, заваленном пыльными подшивками прошлых лет, нашли тяжелый темный портрет. «Смотри, Брежнев! – сказал один маляр другому. – Кто это его так?» «Да кто ж! Эти… журналисты…» – беззлобно сказал второй и кинул портрет в общую кучу мусора. Лицо на портрете было перечеркнуто крест-накрест жирными полосами типографской краски. Никаких звезд не было, на их месте зияли дыры, как от вырванных с мясом гвоздей. Два других портрета, успевшие короткое время повисеть в простенке редакторского кабинета, исчезли бесследно.

Глава 7. Держись подальше от начальства!

(Из записок Сони Нечаевой за 1985 год)

На днях был странный звонок из обкома. Звонил тот самый Василий Григорьевич (он все еще сидит помощником, теперь уже у нового первого) и спросил, не хочу ли я вернуться к «нашей» книжке.

– Как это? – удивилась я.

Он объяснил, что очень просто: про Масленова сократим, кое-что добавим про перестройку, в общем, освежим в духе времени. Я засмеялась в трубку и сказала по слогам:

– Ни. За. Что.

Я уж стала забывать эту историю, три года прошло, да вот напомнил. А концовка у нее была по-своему замечательная.

Когда умер Брежнев, всем в обкоме было не до этой книжки, целую неделю длились траурные мероприятия, и я в те дни вообще никого не видела – ни Масленова, ни даже Василия Григорьевича, занималась какой-то ерундой, текучкой. А где-то через месяц после этих грандиозных похорон, совсем уже под Новый год, удалось съездить еще раз в Москву. Два дня просидела в Политиздате, вносила правку и сама удивлялась тому, как безболезненно она вносится, как легко настоящее время меняется на прошедшее, вернулась с образцом обложки – на фоне красивого степного пейзажа было оттиснуто:

_{Иван Масленов}

^{ЛЮБИТЬ РОДИНУ}

Мне это название казалось каким-то претенциозным, но это уже не я решала. Понесла обложку Масленову – согласовывать.

– Вот так это будет выглядеть, смотрите, нравится вам?

Он посмотрел как-то отчужденно, будто без всякого интереса и вздохнул. Вид его показался мне странным. Он не шутил по своему обыкновению, ни о чем не спрашивал и даже прятал глаза, хотя обычно с откровенным удовольствием меня разглядывал. Я ушла обескураженная, завернула к Василию Григорьевичу.

– Что это шеф такой сегодня?

– А ты разве не знаешь?

– Нет, а что?

– Капитонов прилетел. Завтра пленум.

– Ну.

– Вот тебе и ну.

Назавтра Ивана Демьяновича сняли.

Через пару дней мне позвонил Борзыкин и спросил вкрадчиво:

– А книжку твою не успели издать?

–Не успели, – сказала я, неприятно уязвленная этим вопросом.

– Ну ничего, другую напишешь, новому первому, – сказал Борзыкин и даже хихикнул от удовольствия.

Еще через неделю я сама позвонила в Политиздат и узнала, что набор уже рассыпали. У меня остался только тот самый, переплетенный для Крыма экземпляр, отнесла его домой, сунула поглубже в книжный шкаф и никогда больше не доставала, не вспоминала и не жалела.

* * *

Рассказала эту историю в одной московской компании.

– Милочка, чему вы удивляетесь? – сказал, выслушав меня, один умный господин. – Очень даже типичная история. Во все времена большие начальники желали иметь свою книгу, а то и не одну. Но кого тут, собственно, следует осуждать – их, для которых персональная книга стояла в одном ряду с такими понятиями, как персональная машина и персональная дача, или вашего брата – журналиста, который в общем-то всегда охотно брался за это дело? Вы писали свой труд на излете брежневской эпохи и потому ничего с него не поимели, а чуть раньше умные люди как минимум квартиры улучшенной планировки за это получали, а уж повышение в должности – обязательно. Так что интерес тут всегда обоюдный. Но знаете, у всего этого, мне кажется, есть и другая сторона, – продолжал он. – Те, кто занимается «заавторством», должны, по идее, испытывать чувство внутреннего превосходства над титульным автором. Вот, мол, ты такой великий по должности деятель, а двух слов связать на бумаге не можешь, а я – никто, рядовой газетчик, за тебя думаю, вкладываю в твою пустую башку свои мысли. Тут, если хотите, целый комплекс у человека вырабатывается, скрытая мания величия, что ли. А как только власть меняется, эти люди сразу прут в литературу. Обратите внимание, иной бывший помощник уже норовит сейчас, на волне гласности, накропать свою собственную книжку, но о чем? Да о том, как он, сидя, к примеру, в ЦК, писал речи и книги своему бывшему шефу, то есть сдает его, уже и так отовсюду изгнанного и по стенке размазанного, а то и в земле лежащего, с последними потрохами. И заметьте: вожди канули, а помощники все на поверхности держатся.

– То есть вы хотите сказать, – осторожно предположила я, – что каждый, кто хоть однажды был унижен ролью «заавтора», рано или поздно желает отыграться за свое унижение?

– Вот именно! Впрочем, чтобы вас, Сонечка, утешить, скажу, что вряд ли найдется журналист, которому хоть раз в жизни не пришлось писать за чужого дядю. Профессия такая.

– Ну не знаю, – сказала я. – Лично у меня никакого чувства превосходства никогда не возникало. Ведь большинство людей не умеет писать, что из того? Тут уж кому что Бог дал. Может, и у Масленова какой-то свой талант был, и даже наверняка был, сейчас многие у нас говорят, что хозяин-то он был хороший.

Собеседник мой даже обрадовался:

– Вот и пусть бы хозяйствовал, книжки-то зачем писать?

Я и сама думала обо всем этом еще тогда, в 82-м. Ведь в какой-то момент мне казалось, что Масленов – всемогущ. Представить себе, что с такой же скоростью пошла бы в производство книга, написанная… да мною же, только под своей собственной фамилией, – невозможно и даже смешно. Ее не то что в самое главное издательство страны, а и в наше областное вряд ли взяли бы, там же годами стоит очередь из местных писателей. «Что значит власть!» – думала я с каким-то даже ужасом. Но вот Масленова сняли, и все его могущество в один день кончилось. Выходит, что власть – категория ненадежная, рано или поздно она кончается, и тот, кто еще вчера был всемогущ, сегодня – никто, ничто и звать никак.

В то время как журналист – он как был журналист, так и остался. Все мое при мне и никуда от меня не денется. Значит, талант надежнее власти. И я дала себе зарок: больше в подобные авантюры не ввязываться и по возможности держаться от высокого начальства подальше.

Но ничего у меня из этого не получается. Кто ж знал, что начнется перестройка, придут совсем другие, новые люди, и все так изменится!

* * *

Новый наш первый, Иван Егорович Русаков, присланный к нам из ЦК, – прямая противоположность Масленову, даже внешне. Тот был большой, важный – сказано: хозяин и барин. А этот – маленький, щупленький, очень подвижный, в больших роговых очках на узком, кажущемся плохо выбритым лице, говор не наш, не южный – что-то из средней полосы России, говорит много и довольно путано, отвлекается, уходит в сторону (очень похож в этом на Горбачева), понять бывает непросто, тем более что говорит он все время исключительно о перестройке, двигать которую его сюда прислали, но иногда кажется, что он и сам не вполне понимает, что именно должен делать. Наши местные начальники встретили его настороженно и пока не признают, он здесь чужак и своим вряд ли когда-нибудь станет, даже если удержится. У нас же привыкли, чтоб «первый» возвышался над всеми в прямом и переносном смысле, привыкли бояться, трепетать. А этот – окружат на пленуме, его и не видно. «Что, – говорит, – революционного мы с вами можем сделать в нашей Благополученской области?» И смотрит с надеждой, вдруг кто-нибудь из директоров или председателей колхозов идею подкинет, но те переминаются с ноги на ногу и молчат. Привыкли получать четкие указания и четко их выполнять, а все эти новомодные дискуссии насчет «революционных перемен» кажутся им странными и немного пугают. Стоят, обижаются: чего, мол, он от нас хочет, чего добивается? Но ему самому чуть не каждый день звонит Горбачев и требует отчета о ходе перестройки в области. При этом тоже ничего конкретного, но все время повторяет одну и ту же фразу: «Надо начинать с себя». Русаков перестал ездить на работу и с работы в машине и ходит пешком, заглядывает по пути в магазины, разговаривает с людьми. Народ сперва удивлялся, а потом специально стали по утрам приезжать с других концов города в те магазины, что по пути в обком, и поджидают его там, письма какие-то суют, просьбы.

Он очень старается разрушить тот образ «первого», к которому все у нас привыкли, держится намеренно просто, демократично, старается быть доступным для всех, в том числе для журналистов, при этом говорит всем «вы», а Масленов обычно «тыкал». Раз в неделю он приглашает к себе редакторов областных газет, собкоров и целый час рассказывает, чем занимается обком. Вопросы можно задавать, какие хочешь. Это называется у нас гласность.

Ивану Егоровичу я сочувствую, и хочется чем-то помочь. Ася говорит, что жизнь ничему меня не учит, что неужели недостаточно тех трех лет, которые я добросовестно отсидела в обкоме, и неужели теперь, когда меня, слава тебе, Господи, вернули в газету, я не могу заняться, наконец, своим делом. Но в том-то и суть, что заняться «своим делом» хочется в принципиально других условиях, имея иные, чем это было до

сих пор, отношения с тем же обкомом. В идеале я представляю себе эти отношения так: вот есть обком (власть) и есть наши читатели (общество), а между ними мы (газета), и мы выполняем функцию передатчика информации: 1) от власти – обществу; 2) от общества – власти (это ведь и называется общественным мнением). То есть через газету проходят два встречных потока информации, и надо сделать так, чтобы эти потоки двигались максимально свободно, чтобы никаких препятствий не было, а это значит, что вся деятельность обкома должна стать открытой, доступной для журналистов и через нас для общества. А с другой стороны, любые мнения и взгляды, существующие в обществе, также должны находить отражение в газете и становиться, таким образом, сигналом для властей. Если это получится, газета будет постепенно становиться самостоятельной политической силой. Вот для чего мне просто необходим постоянный контакт с тем же Иваном Егоровичем. Это для Масленова я (как и любой другой журналист) была всего лишь литрабом, теперь у меня, у всех нас появилось право голоса, и глупо им не воспользоваться. К чести Русакова, он искренне интересуется нашим мнением, спрашивает совета (особенно по разным молодежным проблемам), и мы ему многое подсказываем, кто ж лучше нас знает!

В редакции сейчас большой подъем и большие перемены. Валера Бугаев сделал материал о ребятах, погибших и покалеченных в Афганистане. Об этом еще никогда никто не писал. Газету рвут из рук, в городе только и разговоров, что об этой публикации. Правда, военный комиссар пожаловался на нас в обком, мол, газета подрывает авторитет армии, но Иван Егорович нас защитил, говорят, сказал военкому только одну фразу: «Вы что, против гласности?», тот и скис. Бугаев, вдохновленный таким успехом, выдал следующий материал на еще более забойную тему – о наркомании. Еле уговорили цензора, у него в перечне черным по белому записано: можно показывать только как частный случай, как явление – запрещено, а Бугаев-то написал как раз о явлении. Цензор сказал: «Пусть ваш новый редактор распишется на полосе, что публикует это под свою ответственность». Я, конечно, расписалась, и материал пошел. Зато какой резонанс! Опять газету невозможно купить в киосках. После этого мы решили открыть постоянную рубрику – «Запретная тема». Следующий материал будет настоящей «бомбой», такого наш читатель еще не видел – Бугаев пишет о проституции в портовых городах на примере Малороссийска. Но вот что я замечаю: у ребят наших пропадает интерес к другим, обычным темам. Скоро никого не заставишь ехать за репортажем с уборки, всем подавай сенсацию. На редколлегии завотделами потребовали, чтобы «Запретная тема» была общередакционной рубрикой и все могли по очереди участвовать, а не один Бугаев. Пришлось согласиться.

Но это все хорошо, хорошо! Я рада, что так идет, какая-то новая струя в газете и в жизни появилась, столько новых возможностей – только пиши! Ребята ходят с горящими глазами, расписались все как никогда (даже Сева), на редколлегии от предложений отбоя нет. Все просто очарованы Горбачевым – молодой, энергичный, говорит легко, без бумажки – вот таким и должен быть лидер государства!

* * *

Русаков снова приглашал меня для разговора и на этот раз спросил в лоб, как я отношусь к Масленову. А как я к нему отношусь? Черт его знает, как. В сущности, я совсем не знаю этого человека, не знаю, что из того, что теперь о нем говорится, – правда, а что – миф. Говорят, например, что он – центральная фигура в том самом нашумевшем на всю страну «южном деле», по которому все еще ведется следствие, однако же никто его до сих пор не арестовал, как многих других, хотя из состава ЦК вывели и из партии исключили. Боятся трогать или доказательств не хватает – я не знаю. Как можно относиться к человеку, о котором не знаешь определенно, честный он человек или вор? Никак не отношусь. Разве что жалко его – старый, больной, всеми брошенный…

«Нам надо, не дожидаясь окончания этого затянувшегося дела, дать в прессе объективную оценку деятельности Масленова и всем тем безобразиям, которые тут при нем творились», – говорит мне Иван Егорович. Вот здрасьте! А я при чем? Неужели больше некому? «Мы должны искоренить само это явление – «масленовщину», а оно продолжает существовать, пока остаются на своих постах люди, назначенные еще при нем и признающие только командный стиль руководства. Они очень мешают нам в перестройке, тормозят». Слушаю молча, соображая про себя, как буду выходить из положения, потому что уже ясно, к чему он клонит. «Материалы мы предоставим. О приписках, о хищениях, о коррупции. Их надо обобщить и подготовить публикацию в прессе. Я бы просил взяться за этот материал лично вас». Приехали.