Текст книги "Дураки и умники. Газетный роман"

Автор книги: Светлана Шишкова-Шипунова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 25 страниц)

– И вот теперь, – страшным шепотом, округляя, сколько мог, свои маленькие глазки, говорил Коля Подорожный, – он собирается устроить грандиозный юбилей газеты. Требует у областной администрации 100 миллионов на это дело, орден себе и штук пять медалей для сотрудников. Как тебе это понравится?

– Какой орден? – машинально спросила Соня.

– Ну, не знаю… Какие сейчас дают? Небось, «За заслуги перед Отечеством», – хмыкнул он. – Пятой степени.

– Вот дает… – сказала Соня. – Умелец!

– Ну! – обрадовался Коля. – Спрашивается, юбилей какой газеты вы, господин Борзыкин, собираетесь праздновать? Если той, которая называлась «Советский Юг», то она приказала долго жить еще пять лет назад. Своими руками придушил старушку, да еще орден за это требует! И потом, я не понимаю: юбилей, как ни считай, а получается коммунистический, а вы ж вроде в демократы записались? Если уж так хочется погулять, пусть отмечают пятилетие своего «Свободного Юга», верно? – Коля выразительно заглядывал в глаза Соне.

– Верно, верно, тут даже думать нечего, – сказала Соня. – И что?

– Мы тут написали открытое письмо от имени Союза журналистов, вот смотри, – он достал из-за пазухи сложенный вдвое листок бумаги. – Тут уже многие подписали, ты как, подпишешь?

– Подпишу, – сказала Соня, пожав плечами. – Вот приедем на место, дашь почитать и подпишу. Только что толку?

Поминки устроили в типографской столовой. Сидели тесно друг к другу, потому что народу оказалось больше, чем рассчитывали, и то поместились не все, некоторые стояли во дворе, курили и ждали своей очереди. На поминках не полагается рассиживаться – выпил три рюмки, съел борщ, второе, закусил сладким пирожком с теплым компотом – вставай, уступай место следующему. Кто-то быстро ел и вставал, но другие сидели и вставать не думали, хотелось поговорить, пообщаться, пошли тосты – не тосты, конечно, а опять же поминальные речи, но уже с рюмкой в руках, с грустным наклоном головы, некоторые – со слезами в голосе. Говорили, что с Мастодонтом ушла старая журналистика, какой уже больше никогда не будет, благодарили его, уже никого и ничего не слышавшего, за науку, за помощь, за все. «А знаете, – сказал Валера Бугаев, – я его боялся. Честное слово. Я боялся, что он найдет у меня ошибку грамматическую, и сам в словаре проверял некоторые слова прежде, чем ему материал сдать».

Рядом с Соней за столом оказался почему-то Зудин. Он приехал на кладбище в последний момент, когда могилу уже засыпали, но успел кинуть и свою горсть земли и положить букет великолепных гвоздик, на который все обратили внимание, а соседка, единственная, кто поехал на кладбище из дома, где жил Мастодонт, сказала: «Вы ножки-то им обломайте, а то унесут, не успеем отъехать, как унесут!», на что Зудин только великодушно махнул рукой. В стороне, у лесополосы, его ждал «Мерседес», там стояли, облокотившись на дверцы, два дюжих парня, видимо, охранники, вся эта картинка, конечно, не ускользнула от глаз приехавших в типографском автобусе, они с неприязнью посматривали то на Зудина, то на «Мерседес» с охранниками, перешептывались: «Видал? Ему-то чего здесь надо…» Но было понятно чего. Сейчас каждое мероприятие использовалось кандидатами в губернаторы в предвыборных целях, вот и Зудин, узнав о смерти Мастодонта и сообразив, что там соберутся журналисты из самых разных изданий, решил, что надо ехать, побыть, показать, что он не отрывается от бывших коллег, что ничто человеческое ему не чуждо. Он даже короткую речь приготовил, что-то в том смысле, что власть в большом долгу перед журналистами, особенно старшим, уходящим поколением и что лично он, Евгений Зудин, если станет губернатором области, сделает все, чтобы… и т. д. Но он опоздал, и речь не пригодилась.

На поминки в типографию Зудин поехал вместе со всеми в автобусе, демонстрируя свою демократичность, охранники сунулись было за ним, но, заметив насмешливые взгляды, он велел им ехать следом и ждать у арки Газетного дома.

– Ну что, – сказала Соня, не поворачивая головы, – реализуешь свой план? Что-то шумновато очень, смотри не перестарайся.

– Нет, в самый раз, – отозвался Зудин, довольный тем, что его кампания не проходит незамеченной, вот даже Соня не может скрыть удивления, а возможно, и завидует. Теперь он, Зудин – самый известный и популярный журналист в области, а скоро его будет знать вся страна. Еще чуть-чуть дожать – и победа, можно считать, у него в кармане.

За столом тем временем говорили уже кто о чем, рассказывали анекдоты про новых русских и даже смеялись.

– А вот заметьте, – сказал директор издательства Марчук. – Во всех этих анекдотах новый русский всегда на шестисотом «Мерседесе», а старый русский, значит, – на «Запорожце». Но при этом симпатии всегда на стороне этого чудака в «Запорожце» – он и умнее, и находчивее, а крутой в «Мерседесе» по анекдоту всегда выходит полный дебил. Это о чем говорит? О том, что народ крутых не полюбил, нет, не полюбил! – говоря это, он посматривал на Зудина, но тот сделал вид, что не слышит.

Подсел Сева Фрязин, поцеловал Соню в щеку и сказал, что страшно рад ее видеть и хочет немедленно с ней выпить. Соня заулыбалась, сразу перестала быть подчеркнуто строгой, не то, что с Зудиным, окончательно от него отвернулась и стала тихонько о чем-то говорить с Севой.

– Ну как ты? – спрашивала Соня, заботливо его разглядывая. – Не пишешь?

– А что писать, зачем?

– Хотя бы для себя.

– А для себя – тем более. Не могу! Понимаешь? И не хочу.

– Очень даже понимаю, – вздохнула Соня. – Помнишь, как Мастодонт говорил: можешь не писать – не пиши.

– Старик знал, что говорил. Царство ему небесное, – сказал Сева и в очередной раз хлебнул из граненого стакана.

За столом тем временем Коля Подорожный сцепился с Борзыкиным.

– А я тебе говорю, что вы не имеете права отмечать юбилей, потому что вы – это уже не «Советский Юг», а совсем другое издание!

– Мы правопреемники! – возражал подвыпивший Борзыкин, набычившись.

– А читателю по х…, что вы правопреемники! Не надо было название менять!

– Ты знаешь, сколько раз «Правда» меняла названия?

– То «Правда»! Она по другим причинам меняла. А ты без единого выстрела в штаны наложил, побежал сдаваться, и кому – Рябоконю! Ну и где теперь твой Рябоконь, которому ты в любви и верности клялся на первой странице? Вот подожди, скоро наши придут…

– Ваши – не придут! – тыкал пальцем в тщедушного Колю упитанный Борзыкин. – Назад пути нет! Реформы необратимы! – Он бы еще выкрикивал лозунги, но вдруг Соня неожиданно для себя самой встряла в спор, и сразу за столом притихли, все знали о неприязни, с некоторых пор существовавшей между Борзыкиным и Нечаевой, но лицом к лицу они, кажется, еще не сходились.

– Загубил ты газету, Борзыкин, – сказала Соня. – Неплохая, между прочим, была газета, а теперь полное дерьмо.

Тот даже протрезвел и вытаращил на нее глаза, соображая, как лучше ему отреагировать.

– Ну, это твое личное мнение, а читатели так не думают.

– А что, еще остались читатели? Знаешь, в чем твоя проблема, Борзыкин? Ты всю жизнь занимаешься не своим делом. Тебе все равно чем руководить – газетой, пожарной командой или филармонией – лишь бы руководить, лишь бы кабинет, машина, вертушка и, главное, поближе к начальству.

– Завидуешь? – прищурил глаз Борзыкин. – Я тебя понимаю. Сама хотела, да не вышло. Ну что поделаешь, я тебе всегда говорил: не женское это дело. Зато личную жизнь устроила, а то бы… – он оглянулся по сторонам, ища поддержки своим словам, но никто даже не улыбнулся. – А как это у вас получается? Он вроде как на государственной службе, а ты – в газете, которая призывает к свержению… Это как?

– А так, что каждый занимается своим делом. Тебе этого не понять.

Борзыкин заморгал глазами и вдруг снова сделался пьяненьким.

– Ладно, давайте лучше выпьем, ребята, а?

Но ребята уже двигали стулья, вставали из-за стола и потянулись на выход. Во дворе типографии закурили и кто-то предложил подняться на четвертый этаж, где помещался раньше «Южный комсомолец», – посмотреть, что там творится. Этаж то ли опечатали, то ли просто закрыли, никто там не бывал с тех пор, как перестала выходить газета, и вот сейчас потянуло.

– Ну что, сходим? – подбивал Жора Иванов. – Бери бутылку, пошли в родных стенах помянем Михалыча.

Несколько человек пошли через двор, чтобы с черного хода подняться в редакцию. Зудин двинулся было за ними, потом передумал и повернул назад, но кто-то увидел и крикнул:

– А кандидатам в губернаторы тоже полезно посмотреть, что стало с бывшим комсомольским имуществом!

Зудин дернулся, вспомнил про охранников, он теперь никуда без них не ходил, но выглядело бы нелепо, если бы он их позвал сейчас, он заглянул со двора под арку, крикнул им, чтобы уезжали, он потом позвонит, и поплелся вслед за компанией.

Глава 27. Тени на заброшенном этаже

Вход на четвертый этаж был не то чтобы закрыт, а просто завален всяким хламом вроде сломанного стола и стульев без ножек, старых, когда-то, вероятно, промокших, но давно высохших и загнувшихся по краям подшивок газеты, оторванных от стены панелей и прочего хозяйства бывшей молодежной редакции. На этаже было сумрачно, пусто и как-то даже страшновато, как всегда бывает в нежилом, заброшенном помещении.

Жора и Сева, шедшие первыми, перешагнули через кучу, загромоздившую вход на этаж и, оказавшись на лестничной площадке, стали ногами отгребать хлам в сторону, расчищая проход остальным.

– Пошли посмотрим, открыт кабинет редактора? – сказал Жора.

Они углубились в темное чрево этажа, по дороге натыкаясь на какие-то предметы, наступая на обломки стенда, когда-то украшавшего редакционный холл, и разбросанные всюду папки с развязанными тесемками и вывалившимися письмами читателей. Жора поднял с полу фотографию, присмотрелся, это была фотография со стенда, изображавшая редколлегию газеты «Молодой станичник» в 1923 году. Угол у нее был оторван, а на лицах отпечаталась подошва ботинка. Жора сунул фотографию в карман и ткнулся в дверь приемной. Она легко открылась, приемная была абсолютно пуста, только на полу стоял разбитый телефонный аппарат, он присел и снял трубку, трубка неожиданно отозвалась жалобным, протяжным гудком.

– Ты смотри, работает!

– Позвони кому-нибудь, – предложил Сева.

Жора набрал номер милиции – 02, было занято.

Дверь в кабинет редактора, напротив, оказалась заперта. Они стали шарить по углам, не валяются ли где-нибудь ключи, но ключей не было. Подошли остальные, разом несколько человек навалились на дверь, ломать было не жалко, все равно здесь все переломано, дверь затрещала и поддалась. В кабинете было еще темнее от плотно задернутых штор, Люся Павлова стала их отдергивать, полетела пыль и открылись грязные, местами треснувшие окна. Кабинет тоже имел тот еще вид. На редакторском столе были навалены горы бумаг и газет, из открытого настежь сейфа вывалены прямо на пол красные папки, листы дипломов, какие-то документы с грифом «Секретно» и «Для служебного пользования».

Собрали и расставили вокруг большого стола более или менее уцелевшие стулья, а Люся концом шторы размазала по столу пыль, чтобы можно было поставить бутылку водки и несколько одноразовых пластмассовых стаканчиков. Свет в кабинете не горел, как выяснилось, потому, что были выкручены все лампочки. Жора спустился на третий этаж, в редакцию «Свободного Юга», зашел в туалет, свинтил там лампочку и в кармане принес ее наверх. Лампочку тут же вставили в настольную лампу, найденную на шкафу, она осветила только угол стола и бутылку, лица же собравшихся оставались в полутьме, и это придавало обстановке дополнительный драматизм. Некоторое время все просто смотрели друг на друга и молчали. Находиться в этих стенах, где прошли, можно сказать, лучшие годы их жизни и где все теперь являло собой унылое зрелище распада и запустения, было тяжело.

– Ну что, – сказал Жора, – помянем еще раз Мастодонта, царство ему небесное, старик сильно переживал, когда «Комсомолец» заглох, он тут столько лет оттрубил…

Выпили и снова помолчали. Все как будто забыли про Зудина, а он сидел тихо в углу, в темноте и наблюдал за происходившим как бы из зрительного зала.

– Эй, а где Зудец? Где этот деятель наш выдающийся? – спохватился Сева. – Он же вроде за нами шел.

– Я здесь, – ответил из угла Зудин, по-прежнему оставаясь невидимым, и голос его прозвучал будто откуда-то извне, так что Люся Павлова вскрикнула испуганно: «Ой!» и схватила за рукав Валю Собашникова.

– Вот убей меня, не понимаю, зачем люди лезут во власть? – сказал Валя, рассуждая как бы сам с собой, а на самом деле провоцируя невидимого Зудина. – Ну что хорошего? Вот возьми всех наших первых лиц – какая у них судьба? Масленова возьми. Доживает один, всеми брошенный, затюканный…

– Нашел кого жалеть, – вставил Валера Бугаев. – Он в свое удовольствие пожил, дай Бог каждому, ему ж самое спокойное время досталось – ни переворотов, ни реформ, ничего! А за все в жизни рано или поздно надо платить.

– Верно. Пойдем дальше – Русаков. Этого в самые реформы угораздило, и что? Еле жив остался, говорят, инфаркт и все такое. Кстати, это его и спасло, а то бы загремел в «Матросскую тишину» вместе со всеми.

– Жертва перестройки! – заключил Валера. – Революция пожирает своих детей.

– Ладно, допустим. Дальше кто у нас был? Твердохлеб? Этот реформам, как мог, сопротивлялся. Результат – тот же. Вылетел в 24 часа, потом еще целый год в прокуратуру таскали. Я вообще удивляюсь, что после всего этого он опять туда же стремится, я бы на его месте за три квартала обходил.

– Самолюбие. Отыграться хочет, – высказал предположение Жора. – Вот изберут, а он возьмет и в отставку подаст, скажет: хотел только проверить отношение ко мне моего народа. Спасибо, граждане дорогие, низкий вам поклон и все такое, но разгребать развалины дураков нема! А голоса мои прошу, мол, засчитать в пользу моего молодого соперника господина Зудина Евгения Алексеевича.

Все поглядели в темный угол. Зудин не шелохнулся.

– Подождите, не сбивайте, – сказал Валя Собашников, – я ж по хронологии иду. Исаак родил Иакова, Иаков родил Иуду. После Твердохлеба был Рябоконь, он же Федя-унитаз. Что мы знаем про Федю? Что талдычил он народу про реформы с утра до вечера. И сколько сам продержался? Года полтора, наверное?

– Ну, этот за что боролся, на то и напоролся.

– Тоже верно. Ну кто там у нас остался? Гаврилов? Этого вообще выжали, как лимон, и выбросили. Досиживает последние денечки, пролетит – сто процентов, и кому он потом нужен?

– А правда, ты смотри, что получается: с тех пор, как Брежнев умер, ни один областной руководитель добром не кончил. Так чего же, спрашивается, они туда лезут? Десять кандидатов!

– Уже девять. Бестемьянов вчера снял свою кандидатуру.

– Ну, девять. Уму непостижимо! Медом там помазано, что ли? Ну, покомандуешь года два-три, но потом же все равно снимут, или срок кончится, а как только снимут, тут уж на твоих косточках только ленивый не попляшет.

– Да и хрен с ними, со всеми, жалеть их, что ли? Ты себя пожалей.

– Я себя и жалею, поэтому в губернаторы, как некоторые, не лезу.

Это начинало походить на какую-то игру. Они сидели и рассуждали так, словно Зудина здесь не было. Хотя он был рядом, и все это знали. Он затаился, молчал и слушал напряженно.

– Вот и наш Женя туда же. Его, понимаешь, наняли и используют, как последнюю проститутку, на сцене плясать заставляют, мороженым торговать, а он, дурачок, думает, что народу это нравится, что народ его за это полюбит.

Зудин почувствовал, что назревает что-то нехорошее. Встать и уйти тихонько, чтобы никто не заметил? Пусть себе треплются, закончат, глянут, а его и нет.

– Жень, ты там не уснул, слышь, чё мы говорим? Ты слушай, Жень. Мы ж тебе добра желаем, в отличие от этих твоих фулеров-шулеров, или как их там? – вглядываясь в темный угол, сказал Валя.

– А забавно будет, если он пройдет, скажи? Губернатор-журналист! Такого еще не было.

– Да какой из него журналист…

– А какой из него губернатор?

Эго было уже слишком. Зудин решил, что пора выходить из своего укрытия и принимать бой. Что, если все это спланированная провокация, и если где-нибудь под столом – включенный магнитофон, и они готовят ему какую-то гадость в виде публикации стенограммы этого разговора? Он встал и вышел на середину кабинета, Жора немедленно направил на него лампу, получилось, как в кино на допросе у чекистов.

– Клянись говорить правду и только правду, – строгим голосом сказал Жора.

Зудин поднял вверх руки и попробовал засмеяться.

– Ладно, ребята, может, хватит? У меня утром встреча с избирателями, надо еще подготовиться, отдохнуть, я, пожалуй…

– Э, нет, – возразил Валера Бугаев странно трезвым, злым голосом. – А мы тебе что, не избиратели? Или ты нас считаешь за обслугу, вроде тех амбалов, что на кладбище за тобой притащились? Ты, может, думаешь, что если мы по бедности своей согласились тебя поддержать в этой твоей безумной затее, то ты нас уже купил, запряг и можешь погонять?

– Да вы что, ребята! – Зудин старался казаться добродушным и покладистым. – Ну, мы же с вами свои люди, журналист журналисту брат…

– Ты еще детство пионерское вспомни, – хмыкнула Люся. – Это когда было! Теперь все по-другому, теперь, Женечка, журналист журналисту – волк, – при этих словах она даже зубами клацнула.

– Хочешь честно? – сказал Валя Собашников. – Вот когда ты к нам домой заявился со своим предложением, мы с Валюшкой как подумали? Мы подумали, что у пацана появились кой-какие деньги, откуда – не наше дело, пацан хочет сделать карьеру, для этого ему надо поучаствовать в какой-нибудь выборной кампании, все равно в какой, потому что на победу он не рассчитывает, то есть не может рассчитывать, а просто ему надо посветиться, чтобы его узнали, а лучше, чем выборы, ничего не придумаешь. Так почему бы нам ему в этом деле не помочь, тем более за деньги. Но ты, Женя, замахнулся всерьез, ты, оказывается, решил в выборах не просто поучаствовать, что было бы еще простительно. Ты решил любой ценой победить и стать губернатором нашей области. Мы, конечно, продажные твари, но не настолько. И на власть нам, конечно, глубоко плевать, но только в том случае, если мы ее признаем и хоть немножко уважаем. Но признать губернатором, то есть властью, тебя?

Тут уж Зудин не на шутку испугался.

– Ребята, подождите, вы не поняли, я же хотел… Люся, послушай, ты одна тут трезвый человек, скажи хоть ты им…

– Кто трезвый? Я? Да была б моя воля, я бы тебя своими руками…

– За что?

– За все.

– А зачем своими, – нехорошо засмеялся Жора. – Не женское это дело.

Зудин попятился к двери, но там уже успел встать Коля Подорожный. Остальные, кроме Люси, тоже поднялись из-за стола и придвинулись к Зудину.

– Ну, ладно, я пошла. А вы тут поговорите, – сказала Люся и была немедленно пропущена Колей Подорожным.

Зудин рванулся было за ней, но его схватили. Уже спускаясь по лестнице, где-то между третьим и вторым этажом Люся услышала короткий вскрик и глухой стук, как будто что-то шмякнулось об пол, и, довольная, выбежала во двор Газетного дома, там она задрала голову и взглянула наверх. В одном из окон четвертого этажа горел слабый свет и мелькали быстрые тени.

– Что там происходит?

Люся обернулась и увидела Соню.

– Зудина бьют, – сказала она, как о чем-то, само собой разумеющемся.

– С ума сошли… – сказала Соня и беспокойно оглянулась, но двор был пуст, только из столовой еще доносилось несколько пьяных голосов.

– Пошли, – сказала Люся. – Без нас разберутся.

Глава 28. Разоблачение тайного замысла

Фуллер кипел от злости. В 11.00 запись решающего выступления по телевидению, а чертов кандидат куда-то запропастился. То и дело он вызывал к себе кого-нибудь из штабистов, спрашивал: «Нашли?» и разражался руганью в адрес ни в чем не повинных работников и «этого идиота» Зудина. Когда до записи оставалось каких-то полчаса, а он так и не появился и даже не позвонил, Фуллер понял, что случилось что-то из ряда вон выходящее. Он позвонил на студию и попросил перенести запись на неопределенное время, обещав в течение дня уточнить, на какое именно, после чего вызвал к себе в номер некоего Фотькина и велел ему потихоньку, не вызывая ажиотажа, выяснить в милиции, не было ли в городе минувшим вечером и ночью каких-либо криминальных происшествий с участием кандидатов в губернаторы.

– Так они же и растрезвонят, что мы интересуемся. Сейчас журналисты сбегутся. Где ваш кандидат? Нету кандидата!

– И что вы предлагаете?

– Ждать. Куда он денется! Может, у бабы какой-то.

Фуллер посмотрел на часы.

– Ладно. До двух, максимум до трех ждем, а потом…

Тем временем Зудин отлеживался на квартире у Жоры Иванова, куда его приволокли накануне в довольно помятом виде, с двумя фиолетовыми фингалами под глазами и расквашенной губой.

– Красавчик! – говорил Жора, смачивая тряпку и прикладывая ее к ставшей совершенно неузнаваемой физиономии кандидата. – Скажи спасибо, что легко отделался. Полежишь, отдохнешь, подумаешь в спокойной обстановке обо всем, а там видно будет.

Зудин стонал и облизывал губы.

– Пить хочешь? На! – услужливо хлопотал Жора. – А может, водочки налить тебе? Сейчас Севка придет, нальем.

Голова у Зудина трещала и раскалывалась на части, он с трудом соображал, где находится, что произошло, и, главное, напрочь забыл, где ему следовало бы сейчас находиться и чем заниматься.

– Выпьем, посидим, и нормально все, а выборы – это чушь, зараза, мы лично на выборы не ходим. Да, Полиграфыч?

Услышав свое имя, пес Шариков, лежавший в ногах у Жоры, приподнял и тут же опустил ухо. Зудин застонал громче, припоминая события последнего времени, и вдруг понял, сообразил: выборы! Осталось два дня! Запись на телевидении! Фуллер! Он попытался сесть и это ему в общем удалось, только ребра болели.

– Ну куда ты с такой рожей? – спокойно сказал Жора. – Избирателей распугаешь. Лежи.

Зудин не послушался и встал, все тело ответило болью. Поскуливая, он поплелся в ванную. Там висел на стене неровный осколок зеркала, из него глянула на Зудина фиолетово-синяя физиономия, с раздутой на одну сторону щекой.

– Ну что, довые…..ся? – спросила физиономия.

Зудин наклонился над краном и стал плескать себе в лицо пригоршни холодной воды, втайне надеясь, что, когда он снова поднимет голову и взглянет в битое зеркало, вид будет попристойнее, а может, и вовсе все это окажется страшным сном, наваждением, и он улыбнется сам себе своей фирменной, как на портретах, расклеенных по всему городу, улыбкой Клинтона. Но увы, рожа была все та же, только теперь с нее еще катились и капали струйки воды. Зрелище было мерзопакостное. Зудин вернулся в комнату и в полной растерянности сел на диван. Но постепенно мысли его стали приобретать нужное направление. Он поискал глазами телефон и потянулся к трубке.

– Не работает, – радостно возразил Жора. – Отключен за неуплату.

Зудин посмотрел на него с ненавистью.

– А ты жнаешь, что полагаетша жа покушение на кантитата? – сказал он с неожиданным шипением и присвистом и тут только почувствовал, что у него шатается и вот-вот отломится передний зуб.

Жора невозмутимо ковырялся у стола, заваривал чай.

– А кто тебя трогал? Ты вчера выпил лишнего и, выходя из здания типографии, где ты был на поминках у Экземплярского, нечаянно упал с лестницы лицом вниз. Есть свидетели, готовые, если что, опубликовать соответствующие свидетельства в областных газетах.

– Шволочи, – просвистел Зудин, лег на диван и отвернулся битой рожей к стенке.

Напрасно Фуллер и весь его штаб обзванивали райотделы милиции, приемные покои больниц и даже морги, Зудин как в воду канул. На секретном совещании в узком кругу решено было не придавать факт исчезновения кандидата огласке, а продолжать кампанию как ни в чем не бывало, тем более что остановить ее было все равно уже невозможно. По телевидению с еще большей частотой, практически каждые полчаса крутили теперь ролик «Есть проблемы? Голосуй за Зудина – и их не станет!». Неявку его на теледебаты, назначенные на последнюю перед выборами пятницу, преподнесли как намеренный ход. Дескать, наш кандидат настолько уверен в своем успехе, что ему просто не о чем дискутировать с другими претендентами. Для большей остроты и драматичности телевизионщики оставили стул Зудина за «круглым столом» студии пустым, и оператор его время от времени показывал. Мало того – остальные кандидаты потратили первые пять минут дебатов на обмен мнениями о том, почему не явился Зудин, чем, как сказал Фуллер, только добавили ему очков. На этот, последний день в штабе были припасены и главные удары по основным противникам – Гаврилову и Твердохлебу.

В пятницу вечером, когда до прекращения срока агитации оставалось всего несколько часов, в конференц-зале отеля «Мэдиссон-Кавказская» была собрана пресс-конференция, где публике был предъявлен некий субъект ярко выраженной кавказской национальности, с кудлатой бородой и в высокой папахе, перепоясанной зеленой лентой. Назвавшись «бойцом армии сопротивления имени Джохара», он сделал сенсационное заявление, из которого следовало, что Павел Гаврилов в бытность его полномочным представителем федеральной власти в Чечне лично расстреливал пленных, а при взятии Бамута – и мирных жителей тоже, чему якобы имеются документальные свидетельства в виде фотографий и видеопленки. Это сенсационное заявление тут же пошло в выпуск вечерних новостей. На вопрос репортера газеты «Благополученские вести», когда и где можно посмотреть эти пленки, ответил уже не бородатый, а сам Фуллер, который и вел пресс-конференцию.

– Ввиду исключительной важности этих свидетельств они переданы нами в генеральную прокуратуру, – сказал Фуллер и поспешил перейти ко второй части, то есть к предъявлению компромата на Твердохлеба.

Кавказца спешно увели, а на его место подсел благообразного вида мужчина в очках, с аккуратной бородкой, в простой клетчатой рубашке с расстегнутым воротом. Этого Фуллер отрекомендовал сыном репрессированного в 38-м году профессора медицины Богородицкого.

– Мой папа… – начал благообразный и минут пятнадцать со скорбным лицом рассказывал о всем известных ужасах ГУЛАГа.

Журналисты нетерпеливо переглядывались, теряясь в догадках, чем он кончит и какое отношение все это имеет к выборам губернатора области. В следующие десять минут выяснилось, что папа Богородицкий в 56-м году был реабилитирован и пять лет назад умер своей смертью в возрасте 88 лет. Журналисты зашумели, раздались выкрики: «Ближе к делу!» Сын репрессированного умолк, а Фуллер жестом попросил тишины и, загадочно улыбаясь, произнес с расстановкой:

– А дело в том, господа, что начальником лагеря, в котором содержались профессор Богородицкий и тысячи других наших соотечественников, безвинно пострадавших в страшные годы коммунистических репрессий, был не кто иной, как Иван Петрович Твердохлеб! Есть документы, подтверждающие…

Зал изумленно загудел.

– Минуточку, господа! Я понимаю ваше изумление. Более того, у вас может возникнуть законный вопрос: а тот ли это Твердохлеб, чей сын рвется сегодня в губернаторское кресло? Мы навели справки. Как это ни прискорбно, господа, все сходится. И если вы спросите у нашего уважаемого Петра Ивановича, где был его отец с 1934 по 1941 год, ему нечего будет возразить.

Всего через полчаса после скандальной пресс-конференции в «Мэдиссоне» Павел Борисович Гаврилов приехал на телестудию и потребовал время в прямом эфире, грозя жалобой в прокуратуру на председателя телерадиокомпании за распространение злостной клеветы. Перепуганный председатель лично отвел его в студию и дал команду прервать московские передачи для экстренного обращения к избирателям губернатора области. И вот избиратели пьют дома чай и готовятся уже выключать телевизор и идти спать, как вдруг художественный фильм с участием Аль Пачино, который совсем уже приблизился к развязке и осталось самое интересное – узнать, кто же убийца, прерывается, на экране появляется перепуганная дикторша и предлагает послушать срочное сообщение. Народ в свою очередь тоже пугается, думая, не война ли началась или, не дай Бог, денежная реформа, как вдруг на экране появляется губернатор Гаврилов с гримасой искреннего страдания на лице и начинает нести какую-то ахинею насчет того, что он лично никого не убивал – ни женщину, ни чеченцев и просит поверить ему на слово, при этом клянется Родиной и матерью, а соответствующие документы, доказывающие его невиновность, обещает предоставить сразу после выборов, поскольку времени уже нет, в 12.00 истекает срок всякой пропаганды и агитации. Те, кто за пару часов до этого видел в выпуске новостей пресс-конференцию Фуллера, более или менее поняли, в чем дело, а те, кто не видел, не поняли ни черта и сильно возмущались, что прервали фильм. Когда Гаврилов кончил, и снова включили Москву, там уже шли титры, и кто убийца – осталось неизвестным.

Твердохлеб на телевидение не поехал. Он поехал на хутор, к отцу и нашел его ночующим на пасеке, в маленьком, похожем на скворечник домике, где не было ни телевизора, ни радио, а помещались только койка и стул.

– Ты чего это на ночь глядя? – удивился отец.

– Так, проведать, – сказал Твердохлеб-младший.

Они посидели на улице, попили чаю с медом, и Петр Иванович уехал, успокоенный.

Дома он вызвал на балкон сыновей – Кольку и Сашку – и сказал:

– Дед действительно был в лагере с 34-го года. Сидел, как все. За порчу колхозного имущества. Трактор у него в речку заехал и провалился. Из лагеря на фронт. Вот и все.

– Да знаем мы, чего ты нам объясняешь, – сказал Колька.

Твердохлеб успокоился и пошел спать. Предвыборная кампания закончилась, завтра не надо никуда ехать, ни с кем встречаться, можно выспаться и отдохнуть, в воскресенье будет тяжелый день.

Он не знал, что помощники его – Рецептер и Загоруйко – успели обзвонить газеты и продиктовать им заявление штаба, разъясняющее факты биографии кандидата. Редакторы газет кочевряжились, говорили, что уже поздно, номер подписан в печать, надо было раньше думать, и только немногие, в том числе Вася Шкуратов, повздыхав, все же согласились вернуть газету из типографии и втиснуть в нее заявление.

Но главный сюрприз ждал читающую публику наутро, в субботу. В этот день в киосках и почтовых ящиках подписчиков появился, во-первых, очередной номер «Народной газеты» с большой статьей «Почему Твердохлеб?», подписанной С. Нечаевой, где она раскладывала по полочкам всех претендентов на губернаторский пост – все их достоинства и недостатки, и делала вывод, что по сумме достоинств самым подготовленным к этой работе и самым морально чистоплотным является не кто иной, как Твердохлеб Петр Иванович. Поскольку Соня давно уже не печаталась ни в одной из газет, на публикацию сразу обратили внимание, а кто-то даже вырезал статью и приклеил ее прямо на стену дома на благополученском «Арбате», так что почитать ее могли не только постоянные подписчики «Народной газеты», но и горожане, пришедшие в этот субботний день поглазеть на выставленные на тротуаре картины и поделки местных художников. Во-вторых и в главных – газета «Вечерний звон» поместила на первой странице сенсационную статью, разоблачающую некий секретный план штаба Зудина. Сообщалось, что редакции стало известно о незаконном подключении к областной автоматизированной системе – ОАС «Выборы» – компьютеров, установленных в штабе кандидата в губернаторы Е.А. Зудина, расположенном в отеле «Мэдиссон-Кавказская» на улице Исторической, 109. Планируется, говорилось в газете, в момент передачи сведений из районных избиркомов в областную избирательную комиссию произвести вброс в систему ОАС «Выборы» фальсифицированных данных в пользу этого кандидата. В статье содержалась ссылка на конфиденциальный источник в Благополученске, предоставивший редакции эту информацию, по сведениям которого, некий сотрудник облизбиркома, предположительно один из операторов ОАС «Выборы», находится в сговоре с командой Зудина и получил за это шестизначную сумму в валюте.