Текст книги "Дураки и умники. Газетный роман"

Автор книги: Светлана Шишкова-Шипунова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 25 страниц)

Пораженные коллеги из других газет стали звонить в редакцию «Вечернего звона» и спрашивать, где те взяли такой убийственный материал и не «утка» ли это, на что из редакции отвечали, что располагают вещественными доказательствами в виде аудиокассеты с записью разговора этого самого оператора с кем-то из штаба Зудина, в котором обговариваются последние детали операции. Все знали, что в городе с некоторых пор существует черный рынок информации, где можно купить все – любой документ, стенограмму телефонного разговора, проект распоряжения губернатора, копию банковского счета – все! Был бы покупатель, а продавцов – пруд пруди. Кто какой информацией владеет, тот такой и торгует, не напрямую, конечно, а через посредников, но в принципе утаить ничего невозможно, потому что деньги нужны всем. Одним нужны деньги, другим – информация, чтобы, завладев ею чуть раньше других, опять же делать деньги. Поэтому похоже было на правду.

Как только стало известно о публикации, Фуллер велел своим людям проехать по городу и скупить в киосках все экземпляры газеты, а также по возможности задержать до понедельника в почтовых отделениях те, что предназначались подписчикам. При этом он велел действовать быстро и денег не жалеть. Сам же поехал на радио и в прямом эфире сделал заявление, в котором назвал сведения, приведенные в статье, «жалкой фальшивкой», состряпанной скорее всего в штабе губернатора Гаврилова или Твердохлсба, а то и совместно. Он обещал немедленно подать на редакцию в суд и вчинить иск на 500 миллионов рублей за нанесение Зудину Евгению Алексеевичу морально-политического ущерба.

К 12 часам того же дня прорезался по телефону сам Зудин.

– Где вы? Где вас черти носят? – не своим голосом заорал на него Фуллер, но Зудин лишь невнятно бормотал что-то насчет плохого самочувствия.

– Адрес! – взревел Фуллер.

Тут же была выслана машина, Зудин привезен в штаб и ему учинен допрос по всей форме. Прикрываясь носовым платком, он плел про поминки и лестницу и ни за что не хотел признаваться, как все было на самом деле.

– Да поймите же вы, – ходил вокруг него Фуллер. – Это подарок судьбы! Это надо использовать! Если бы этого не случилось, это стоило бы организовать! Покушение на кандидата в губернаторы, чуть не убит, чудом остался жив! Да мы сейчас такое вокруг этого закрутим! Но вы должны нам сказать, кто это сделал!

– Шегодня же шуббота, жапрещено по жакону, – шепелявил Зудин.

– Плевать на закон! Они тоже нарушили – в субботу опубликовали! Ввиду чрезвычайности ситуации мы обязаны сообщить общественности! Пусть потом подают в суд. Да кто будет подавать, когда мы победим? Победителей не судят. Давайте, Зудин, колитесь и побыстрее, у нас очень мало времени. Кто вас так отделал?

Чуть позже в штаб были приглашены собкоры общефедеральных каналов телевидения и уже к вечеру в Москву пошли репортажи о зверском покушении на кандидата в губернаторы Благополученской области Евгения Зудина, в котором обвинялась группа журналистов, якобы нанятых его соперниками Твердохлебом и Гавриловым. Фуллер потирал руки, Зудин не выходил из своего люкса и зализывал раны, в штабах Гаврилова и Твердохлеба одинаково материли столичное телевидение, а на квартире у Жоры Иванова сидела все та же теплая компания, попивала пиво и трепалась о том о сем. Телевизор у Жоры не работал.

Глава 29. Выборы сорваны

Весь день и потом всю ночь шел дождь. Дождь в ноябре – обычная для Благополученска погода. В облизбиркоме боялись, что явка избирателей будет недостаточной, и, переговариваясь с районами, первым делом спрашивали: у вас дождь идет?

– Советская власть была не дура, когда назначала выборы на весну, – говорил сидевший в углу компьютерного центра пожилой дядечка, наблюдатель от местной ветеранской организации. – Весной все по-другому: природа оживает, вишни-яблони цветут, солнышко светит, ноги сами на улицу ведут – пройтись не спеша, с соседями поздороваться, поговорить. Придешь на избирательный участок, а там – музыка играет, пиво продают, все довольны, отчего ж не проголосовать!

– Да… – соглашается крупная дама в другом углу, наблюдатель от независимых профсоюзов. – Осенью какие выборы! В такой дождь хотя бы процентов 25 набралось!

– В Благополученске на 14 часов дня явка 31 %, – громко объявляет сидящий за компьютером невзрачный молодой человек в очках, и все, кто находится в помещении центра, удивленно качают головами и издают разнообразные возгласы: «О!», «Ты смотри!» и даже «Слава Богу!», хотя Бог тут, конечно, ни при чем.

Тем временем в пресс-центр облизбиркома, занимающий большой холл на том же этаже, что и центр компьютерной обработки данных, время от времени заглядывают журналисты разных областных и центральных газет, а также телевизионщики и радисты, чтобы выведать последние цифры все про ту же явку избирателей. Другого пока не знает никто. Результаты самого голосования начнут стекаться сюда только после десяти вечера, ближе к полуночи. Тогда в пресс-центр битком набьются все, кто днем лишь заглядывает на пару минут, и уж будут сидеть до победного конца, пока не выйдет сам председатель избиркома и не объявит имя нового губернатора.

К десяти вечера становится ясно, что выборы состоялись. Действительно, слава Богу! Все так устали от них, что, если бы пришлось начинать все сначала (не окажись нужной явки), вряд ли вообще удалось бы когда-нибудь закончить это мероприятие. Но явка, ко всеобщему удивлению, даже высокая – за 40 %, выше, чем была летом на выборах президента. Вот тебе и осень, вот тебе и дождь! Теперь надо набраться терпения и ждать, когда закончится подсчет голосов. Журналисты позанимали места в пресс-центре – кто у телевизора, кто поближе к телефону, кто, напротив, забился в угол и пытается даже вздремнуть. И, конечно, обычный журналистский треп – обо всем и ни о чем.

– Четвертая власть! Кто это придумал? Сама по себе пресса еще не есть власть. Газет пруд пруди, но по-настоящему могут влиять на происходящее одна-две. Деньги! Вот теперь настоящая власть. Если у вас есть деньги и при этом вы имеете свою газету, тогда – да, кое-что вы можете. Живой пример – господин Зудин и его вонючая газетенка «Боже упаси!». Обрушили на бедного избирателя водопад помоев по адресу основных конкурентов, а самого представили просто агнцем божьим. Если его не избрать, то вот прямо завтра в нашей отдельно взятой области наступит конец света. И вот увидите – изберут. Но что это все-таки будет – истинное волеизъявление или результат информационного террора?

– Если его изберут, это будет результат глупости наших избирателей – только и всего.

В пресс-центре появляется бородатый человек с листком бумаги и просит внимания. В Благополученске по трем из пяти районов данные такие: Твердохлеб – 43 %, Зудин – 39,5 %, Гаврилов – пока 7 % (в холле загудели), за остальных по одному и менее процента. Но данные будут еще меняться, так как посчитаны не все городские районы и пока не начинали считать сельские.

– Сколько у Рябоконя? – спросил кто-то из журналистов. Бородатый заглянул в бумажку:

– Пока что – одна целая одна десятая процента.

– А у Афендульева?

– Ноль целых, сорок пять сотых…

Бородатый уходит, начинается оживленное обсуждение первых цифр, никто не ожидал такого провала Гаврилова, думали, он будет идти в затылок за Твердохлебом, а тут…

Заговорили о Зудине.

– Смотри, догоняет! Неужели догонит? Вот дела-то будут…

– А я считаю, что настоящему журналисту власть в прямом смысле этого слова не нужна. Он должен властвовать над людьми духовно. Пиши так, чтобы люди зачитывались твоими материалами, чтобы ждали каждого следующего появления твоей подписи в газете, и чтобы то, что ты пишешь, влияло на них, но влияло бы положительно – делало их лучше, чище, удерживало бы от дурных поступков…

– Ты перепутал, приятель. Это работа священника, а не журналиста. Мы не проповеди должны сочинять, а всего лишь отражать жизнь, как она есть, со всеми ее гадостями и безобразиями.

– Вот-вот, некоторые сделали эти «гадости» своей профессией и льют их, не переставая, на голову бедных читателей.

– Что поделать, время такое.

Кто-то принес из буфета поднос с чаем и бутербродами.

– Избирком угощает!

– Сейчас бы чего-нибудь покрепче…

– А можно? У нас тут есть.

Небольшая группа сдвинула стулья поближе к окну и уселась тесным полукругом спинами к входу. Внутри полукруга тихо булькнуло, раздался негромкий звон сдвинутых стаканов, потом смех и вскоре компания снова мирно беседовала, как беседуют люди, у которых впереди вся ночь и спешить все равно некуда. Время от времени входил бородатый с новыми данными. Уже был полностью обсчитан Благополученск, и ситуация изменилась: теперь впереди был Зудин – 44 %, и чуть добавилось у Гаврилова – 8 %, одновременно началась обработка данных из других городов и сельских районов области, и сразу выяснилось, что они разительно отличаются от благополученских – везде с большим перевесом побеждает Твердохлеб. В Дарьянском районе, откуда он родом, за него проголосовали 85 % избирателей. Пришел кто-то из телевизионщиков и объявил:

– Господа-товарищи! Установлен мировой рекорд! Хутор Атаманский проголосовал 100 % за Твердохлеба.

Стали прикидывать и подсчитывать, что же получится в сумме, если на селе выиграет Твердохлеб, а в городе – Зудин. И тут случилось нечто непредвиденное.

В четвертом часу утра в облизбиркоме появились четверо граждан в штатском, которые прямо прошли в компьютерный зал, куда посторонним вход был категорически запрещен (но, видимо, они были не совсем посторонние), и находились там всего несколько минут, после чего из зала был выведен весь бледный оператор в очках, отвечавший за работу ОАС «Выборы», и увезен в неизвестном направлении, а его место занял какой-то человек, находившийся здесь, как потом уже выяснилось, еще с вечера и наблюдавший за работой системы.

Чуть позже на 11-й этаж отеля «Мэдиссон-Кавказская» так же неожиданно нагрянули люди в камуфляжной форме и масках. В штабе в это время шла запись телевизионного интервью с Фуллером, который, не скрывая удовлетворения, говорил о практически уже состоявшейся победе своего кандидата и его предполагаемых первых шагах на посту губернатора. Когда журналисты спросили, где в данный момент находится сам «победитель», Фуллер ответил, что он отдыхает, так как у него была трудная последняя неделя, и надо набраться сил перед вступлением в должность. В действительности, чего никто из журналистов, конечно, так и не узнал, той же ночью Зудин был отправлен спецрейсом в Москву, где его уже ждали в клинике профессора Керцмана, обещавшего Фуллеру в два дня вернуть физиономии потенциального губернатора товарный вид.

Когда на этаже появились люди в камуфляжной форме, они первым делом попросили удалиться журналистов, а Фуллеру предъявили ордер на обыск в связи с возбуждением уголовного дела по подозрению в нарушении закона о выборах и заявили, что имеют указание изъять до выяснения обстоятельств всю компьютерную технику. Между этими людьми и охраной штаба произошла короткая борьба и даже прозвучали два или три выстрела, в результате чего был легко ранен один человек из группы захвата, но кончилось тем, что фуллеровских молодцов повязали, а компьютеры вынесли. При этом Фуллер бился в истерике и кричал, что обратится лично к президенту, в Конституционный суд и к международной общественности, что те, кто послал группу захвата, будут немедленно, в течение часа освобождены от своих должностей, однако телефоны в штабе оказались на этот момент отключены и позвонить никуда не удалось, а сам он был препровожден в ожидавшую внизу машину до выяснения обстоятельств дела.

Оператор облизбиркома раскололся сразу, однако божился, что денег никаких не получал, их ему обещали только после того, как закончатся выборы, в случае, если победителем окажется Зудин, при этом он бил себя кулаком по голове и причитал: «Зачем я с ними связался, зачем, так и знал, что застукают, так и знал…» В незавидном положении находился сейчас еще один человек – председатель облизбиркома Леонид Петрович Юхимец. Он глотал валидол и не знал, как ему быть – объявлять ли выборы недействительными или продолжать подсчитывать голоса, а уж потом, в зависимости от результата, принимать какое-то решение.

У окна в пресс-центре продолжался тем временем вялый спор – не спор, а так, чесание языков.

– А вот интересно, кого он пресс-секретарем возьмет?

– Кто – Зудин? Или Твердохлеб?

– Неважно. Губернатор. Ты бы пошел?!

– На фига это надо!

– А я бы пошел, ничего страшного не вижу. Обычная работа, как все. Эй, посмотри, а окна-то у людей горят! Не спит народ, ждет результатов.

И тут в пресс-центр вбежал запыхавшийся корреспондент российского телевидения.

– Что вы тут сидите? Вы знаете, что там происходит? Выборы сорваны, в компьютерной спецназ! Оператора увезли!

Все вскочили и бросились бежать по коридору в сторону компьютерного центра, но там уже стоял, закрывая собой вход, человек в камуфляжной форме с автоматом. Кабинет председателя облизбиркома оказался закрыт изнутри. Вслед за этим прибежали из зудинского штаба журналисты «Вечернего звона» и сбивчиво рассказали о происшедшем там. В шесть часов утра областное телевидение пустило в эфир экстренное сообщение о срыве выборов, арестах в облизбиркоме и штабе кандидата в губернаторы Зудина и, не зная еще на кого возложить вину за происшедшее, на всякий случай возложило ее на областное управление ФСБ. В половине седьмого на экране появился бледный, с дрожащими губами председатель избиркома Юхимец и сделал официальное заявление, подтверждающее срыв выборов. В свою очередь он возложил всю вину на штаб Зудина, который, как он пояснил, «предпринял попытку незаконного внедрения в систему ОАС «Выборы» с целью фальсификации результатов голосования, но был пойман на месте преступления с поличным». На состоявшемся только что экстренном заседании облизбиркома, сказал Юхимец, принято решение признать выборы недействительными и назначить новую дату – согласно закону не позднее чем через три месяца.

…Журналисты расходились под утро, разочарованные, уставшие, злые. Город на рассвете, да еще после вчерашнего дождя был чистый и свежий, как дитя. Шли пешком по Исторической молча, думая каждый о своем. Надо было добрести домой, принять душ (если уже включили горячую воду), поспать хотя бы пару часиков и ехать по редакциям, чтобы часам к двенадцати, не позже, отписаться и сдать в номер материал о событиях этой ночи.

В последующие дни случилось еще много других, более мелких событий, на которые журналисты реагировали уже без особого энтузиазма. Например, был отстранен от должности начальник областного управления внутренних дел генерал Курицын – за превышение полномочий в ходе выборной кампании, но областной прокурор, давший санкцию на обыски и задержание, в своем кресле усидел и даже возбудил уголовное дело на Зудина и его компанию. Фуллера, однако, пришлось отпустить, так как выяснилось, что он вообще является гражданином другого государства и формально ни в каком штабе не значится, так, случайно зашел. Он тут же исчез из города, искал защиты в Москве, но, как вскоре стало известно, его даже не приняли там ни в одном из высоких кабинетов, более того, в официальном интервью первому каналу телевидения представитель президентской администрации публично открестился от какой бы то ни было причастности федерального центра к скандалу в Благополученске. В интервью Би-би-си Фуллер пожаловался, что он провел в России не одну выборную кампанию, но такое с ним случилось впервые и что он никому не советует соваться в Благополученск.

– Нецивилизованный город, господа, и совершенно дикие нравы…

Единственным человеком, кто остался доволен таким исходом дела, был Паша Гаврилов. Еще на три месяца, вплоть до новых выборов, он оставался губернатором Благополученской области и надеялся за это время полностью сменить свою оказавшуюся бездарной команду и теперь уж как следует подготовиться к схватке с Твердохлебом. Петр Иванович взял отпуск и уехал к отцу на пасеку. А Зудин в городе так больше и не появился, он упросил профессора Керцмана подольше подержать его в клинике, и, лежа в одной палате с пациентами, зачем-то прооперировавшимися на предмет изменения внешности, в какой-то момент и сам стал подумывать о том же, но потом, как следует рассмотрев себя в зеркале, остался в общем доволен и от мыслей таких оказался. «Ну что ж, – думал он теперь длинными больничными ночами, – проект не удался, но я не виноват, это все Фуллер, гад, сволочь… А как хорошо все начиналось!»

Глава 30. Мокрое место

В полночь вдруг поднялся ветер, и стало слышно, как шумит море. Стукнуло оставленное открытым окно на балконе, и Соня испугалась во сне, как всегда пугалась неожиданных и резких звуков. Надо было встать и закрыть это окно, иначе оно так и будет стучать до утра, но вставать не хотелось, встанешь – потом уже не уснешь. Но стукнуло с другой стороны, видно, порывом ветра распахнуло еще одно окно, в кабинете, и теперь через все пространство темного, спящего дома пронесся холодный, с запахом моря и цветущей магнолии сквозной поток воздуха, и сразу же в глубине этого пространства испуганно заплакал ребенок. Вскочила инстинктивно и только потом подумала: «Откуда ребенок?», но не удивилась, а пошла в темноте, выставив вперед руку и нащупывая предметы, туда, откуда слышался плач, но он отдалялся от нее, возникал то слева, то справа, но все время где-то впереди, она шла и шла, будто у комнат в этом доме не было ни стен, ни дверей, а было одно сплошное, продуваемое ветром, нескончаемое пространство. Ребенок плакал жалобно и безнадежно, словно не надеясь, что кто-то придет и укроет его.

Вдруг она ощутила приятную прохладу под босыми ступнями и поняла, что идет уже по мокрому от ночной росы песку, и ветер надувает колоколом ее длинную, до щиколоток рубашку, но ей почему-то совсем не холодно, а даже хорошо. И плач ребенка остался где-то сзади, едва различимый, сливающийся с шумом ветра и уже не тревожащий так, как там, в доме. В темноте Соня не увидела, а услышала море, вдруг оно оказалось совсем рядом, у ног, шипело и остро пахло йодом. Осторожно тронула его ступней, и море отозвалось неожиданно теплой, не успевшей остыть за ночь водой. Тут она увидела, что стоит возле старого, выщербленного волнореза, далеко уходящего в море. На мгновение выглянула луна и осветила на самом краю бетонной плиты темную, неподвижную фигуру. Кто-то стоял лицом к морю, и ветер раздувал полы его плаща. Бесстрашно ступила она на шершавую поверхность плиты и медленно пошла по ней, не отрывая глаз от темного силуэта. Соня шла и шла, но человек, застывший у края плиты, оставался все так же далеко от нее, будто бы с каждым ее шагом волнорез уходил все дальше и дальше в море.

Неожиданно сильный порыв ветра, налетевший с запада, поднял высокую волну, она с ревом ударила о мол и, разбившись на мириады брызг, отступила, снова ударила – и снова отступила. Мол покачнулся, как утлый плот, и Соня увидела, как между ней и тем человеком появилась и стала на глазах расширяться кривая, извилистая трещина, в которую хлынула холодная вода, мигом остудившая ее разгоряченные ступни. Ухнуло где-то вдалеке, и тут же, как по команде, из вставшей над морем тучи влупили тяжелые, хлесткие струи, волны под ними вмиг закипели, и скоро все видимое пространство моря было сплошным бурлящим котлом. В разбушевавшейся стихии Соня на какое-то время перестала что-либо видеть и различать и ждала, что вот-вот ее снесет в море, как щепку.

Но постепенно гроза иссякла, оставив после себя серое, тревожное небо и такое же серое, взбаламученное море, со дна которого поднялась и теперь плавала на поверхности, источая неприятные запахи, смесь ила и хлама, берег же покрылся целыми холмами мусора. Снова блеснула луна, и Соня увидела совсем близко, всего в нескольких шагах от себя невысокую фигуру человека, стоящего все так же неподвижно, будто вросшего в плиту. Тогда она остановилась на самом краю трещины, но не переступила через нее, а стала ждать, когда человек почует ее присутствие и повернется. Он повернулся, но только вполоборота, и Соня различила знакомый профиль с капризно выпяченной губой. Голый череп человека отблескивал в свете луны и только небольшая часть его, у самого лба, оставалась темной, будто в этом месте зияла неровными краями выбоина от пули. Некоторое время он вглядывался в мигавший на Западном мысу маяк, и вдруг сказал, не поворачивая головы:

– Кто вы?

Она так долго шла сюда, ей так много нужно было сказать этому человеку! Мысленно она столько раз рисовала картину своей встречи с ним и столько раз проговаривала про себя слова, которые скажет ему, но теперь все они казались ненужными и пустыми, и надо было сказать только что-то самое главное.

– Я ненавижу вас! – сказала Соня.

Он по-прежнему стоял вполоборота и только удивленно поднял бровь после этих слов. Ей показалось, что он не понял или не расслышал.

– Кто вы? – повторил он свой вопрос.

– Сама не знаю, кто я теперь! – сказала Соня с вызовом.

– Что вам от меня нужно? – спросил он нетерпеливо.

– Ничего. Хочу, чтобы вы знали, что я вас ненавижу.

– Это странно, – сказал он обиженным голосом. – Разве не я дал вам свободу? Вы все должны быть благодарны мне, особенно вы, журналисты.

«Откуда он знает?» – подумала Соня, но вслух сказала:

– Свобода оказалась обманчивой. Вам хоть известно, скольких людей она погубила? Мальчики кровавые еще не снятся? – Она будто желала одна расквитаться за всех, кто остался на берегу, раз уж именно ей выпало дойти до него и говорить с ним.

– За это вы ненавидите меня? – спросил он удивленно. – Разве это я убил их всех?

– Кто же еще?! – отвечала Соня, желая причинить ему боль. – Не будь вас, все они были бы сейчас живы. Ради своего тщеславия вы разрушили жизнь людей на этом берегу. Взгляните сами, что вы наделали тут.

Начинало светать, и стал хорошо виден берег, он сползал к морю грудами развалин и весь был усеян обломками чего-то, что уже нельзя было узнать; какие-то предметы и остатки чего-то знакомого, но неразличимого прямо на глазах стремительно смывало волной и уносило в море. На берегу видны были темные силуэты женщин, они бродили меж обломков и выкликали имена своих детей, но дети не отзывались, только тихий, жалобный плач доносился откуда-то, и женщины беспомощно оглядывались по сторонам и тревожно смотрели то в сторону гор, то в море. Мужчин же не было видно на этом берегу.

Вдруг новый, еще более сильный порыв ветра, налетевший на этот раз со стороны гор, стал раскачивать каменную плиту мола, словно хотел оторвать ее от берега, волнорез затрещал и окончательно разломился на две части. Ветер подхватил обломок и понес его вдоль берега с легкостью парусника.

Соня в последний раз взглянула на того, кто был на летящем каменном плоту, и крикнула, задохнувшись ветром:

– Смотрите же, смотрите, что сталось с нашим берегом!

– Разве все вы не помогали мне разрушить его? – крикнул он, исчезая из виду.

Соня вздрогнула и опустила глаза, только теперь ощутила она озноб, неприятно липла к телу промокшая до нитки рубашка.

Женщины на берегу махали руками и что-то кричали, но ветер относил голоса в сторону, она не слышала их слов. А когда снова подняла голову и вгляделась, было уже поздно – обломок волнореза несся прямо на выступающую с берега скалу и через секунду врезался в нее и рассыпался на множество осколков, один за другим они стали оседать в море. Соня озиралась по сторонам, ища глазами того человека, но его нигде не было видно, только горка мокрого песка темнела вдалеке. «Вот и все, песок, один песок…» – успокоилась она и медленно пошла по кромке берега назад, к дому.

Навстречу ей бежал, громко шлепая по воде, маленький светлоголовый мальчик.

– Закрыть окно? – спросил сонным голосом Митя. – А то дует сильно, и ты вся холодная, как ледышка. Он ткнулся в Сонину щеку. Щека была мокрая.

– А почему ты плачешь?

– Приснилось, что Димочка маленький, и я его потеряла, но потом нашла.

Соня встала и босая пошла в кабинет, там спал приехавший вчера на каникулы Димочка, одеяло валялось на полу, а сам он, такой большой и взрослый, свернулся калачиком, совсем как ребенок. Она подняла одеяло и укрыла его, подоткнув края под подушку.

«Слава Богу, – подумала Соня, – что у меня есть они – Дмитрий большой и Дмитрий маленький. И больше мне ничего, в сущности, не надо».

Она вытерла слезы и закрыла окно.