Текст книги "Дураки и умники. Газетный роман"

Автор книги: Светлана Шишкова-Шипунова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 25 страниц)

– А может, ты мне хотя бы устроишь встречу с министром печати?

Зудин понял, что делать ему в Благополученске нечего. Он остался работать в правительственной пресс-службе, стараясь быть нужным начальству и держаться на виду. Люди в правительстве все время менялись, менялись и зудинские начальники, но скоро он понял, что рядовые клерки остаются все время одни и те же и на них держится многое. Бывало, что новый, только что назначенный министр не знал, как составляется какая-нибудь бумага и где ставится виза, а неприметный аппаратный работник тут как тут и все сам сделает, как положено, только подпиши. Между тем Ляля родила Зудину сына, которого назвали Борисом, о чем он не преминул сообщить на службе, но жениться так и не собрался, а жили гражданским браком. Генерал Белугин к этому времени перебрался в Америку, и связь с ним оборвалась, друзьями Зудин в Москве как-то не обзавелся, хотя по-прежнему изредка посещал сходки радикал-демократов, но был там фигурой невидной, так, на подхвате.

Все это время в нем копилась смутная неудовлетворенность собой и другими, и всем происходящим вокруг. Тогда, в 91-м, при смене власти, и позже, в самом начале 92-го, все представлялось ему не так – иначе, лучше, казалось: еще немного – и случится чудо, все преобразится, и будет счастливая и богатая страна, сплошь богатые и счастливые люди. Но то, что происходило теперь, и раздражало, и пугало. Он замечал такие же настроения у многих, с кем приходилось общаться. Все с тревогой ждали президентских выборов 96-го года.

В избирательный штаб президента требовались люди, много людей, особенно с навыками журналистской работы, привлекли и Зудина. Штаб поразил его масштабами организации дела – это была огромная машина, перемалывающая горы информации, связанная с любой точкой России, способная в кратчайшие сроки реализовать любую задачу, сколько бы это ни стоило. Зудина посадили в отдел СМИ, в сектор региональной прессы, и его непосредственной обязанностью было отслеживать газеты регионов Поволжья, Северного Кавказа и юга России. Газеты ежедневно и бесперебойно доставлялись ему на стол, он их читал, анализировал и должен был делать выводы относительно динамики настроений избирателей и – соответственно – шансов на победу президента в данном регионе. Зудин взялся за дело с большим энтузиазмом, но чем больше газет он прочитывал, тем меньше энтузиазма у него оставалось. Из публикаций этих газет выходило, что настроение у региональных властей, избирателей и даже журналистов самое скверное, и если голосовать будут адекватно этому настроению, то шансов на победу нет никаких. То ли регионы Зудину достались такие неблагонадежные, то ли такие же настроения были по всей России, а просто он не соприкасался с этим и не представлял, что там творится на самом деле. Зудин приуныл и даже растерялся, не зная, должен ли он писать в своем аналитическом отчете все, как есть, или надо отсеять и разжижить информацию. Спросил у сотрудника, сидевшего в одном с ним кабинете и отвечавшего за прессу Северо-Западного региона. Оказалось, у него картина такая же, если не хуже.

– Но писать надо, как есть, – сказал сосед. – Это ж не в газету, это на стол руководству штаба, а они уж пусть думают.

Зудин написал пару тревожных отчетов, после чего его неожиданно пригласили не куда-нибудь, а к главному руководителю предвыборной кампании президента. Зудин восхищался этим человеком, сумевшим за несколько лет сделать головокружительную карьеру и теперь пользовавшимся неограниченным влиянием на президента и все его окружение. Зудину нравилась его подтянутость, холодность, постоянная нацеленность на результат, не всегда даже понятный другим, а также его способность выходить победителем из любой, самой неблагоприятной ситуации. Зудин издали любовался этим человеком и завидовал ему.

Впервые он смог разглядеть его как следует, у него было розовое лицо – как у всех рыжеволосых, узкие бледные губы и синие круги под глазами. Когда Зудин вошел, он не встал и не подал ему руки, а только кивнул, не отрываясь от бумаг, на стул напротив. Разговор оказался коротким, деловым, без единого лишнего слова, видно было, как он дорожит каждой минутой своего времени.

– Это ваши отчеты? Вы уверены, что ситуация на юге складывается не в нашу пользу? Вы сами из тех мест? Как вы считаете, можем мы использовать какие-либо местные газеты для перелома настроений избирателей? Какие именно? – он выстрелил эти вопросы один за одним, без паузы, не давая Зудину не то что ответить, а даже собраться с мыслями.

Зудин, сделав умное лицо, собрался было порассуждать на предложенную тему, но ему не дали.

– Подумайте над этим. Если какие-то издания нуждаются в спонсорских вливаниях – укажите. Завтра к утру прошу передать мне ваши предложения в письменном виде. Всего доброго.

Обалдевший от такого темпа Зудин пролепетал что-то вроде «Будет сделано» и быстро убрался из кабинета. Он был восхищен.

Ситуация на юге, в республиках Северного Кавказа и Поволжья вплоть до самых выборов оставалась критической, все говорило о том, что население этих регионов, несмотря на все предпринимаемые меры, в том числе финансовые вливания, проголосует скорее за кандидата от блока коммунистов и патриотов. Зудина поражало и опять же восхищало в этой ситуации только одно: официальная информация, выходившая из штаба на эту тему, и главное – цифры были неизменно оптимистичными, и все это разительно отличалось от той информации и тех цифр, которые циркулировали внутри штаба. Он побаивался только, что, если в его регионах президент все же проиграет, это каким-то образом отразится и на нем, на его дальнейшей судьбе и карьере. И заранее продумывал пути возможного отступления, но никакого реального выхода для себя не видел. Предчувствия его не обманули: все три региона проголосовали против президента, за его главного соперника. Но той поддержки, которую обеспечили Дальний Восток, Урал и Крайний Север, а главное – обе столицы с их многомиллионным населением, хватило для общей победы, и все, кто работал в штабе, вздохнули с облегчением. Никаких разборок ни с кем не последовало. Тем более что президент чуть было сам не сорвал все дело своей неожиданной болезнью, хорошо еще, что не просочилось раньше времени в прессу, а потом было уже все равно, дело сделано и сделано хорошо, не придерешься. Всем, кто работал в штабе, выдали солидную премию и предложили на выбор самые престижные места отдыха. Зудин выбрал Лазурный берег Франции.

О том, чем пришлось заниматься лично ему и чем занимались другие в предвыборном штабе, он старался не вспоминать. Может, когда-нибудь потом, думал он, когда все эти люди уже сойдут с дистанции, вспомню и даже напишу, как все на самом деле было, но сейчас лучше об этом вообще забыть. Впервые в жизни он действительно устал, хотел отдохнуть и там, вдалеке от всего и всех, спокойно обдумать свои дальнейшие планы.

Глава 18. Старик и Рыжий

В большой полутемной комнате с опущенными шторами на широкой постели лежит старик. Седые волосы прилипли ко лбу, глаза прикрыты тяжелыми, в розовых прожилках веками. Щеки старика слегка запали, губы высохли и потрескались. Руки его плетьми лежат вдоль туловища. Он не шевелится, только время от времени тяжело вздыхает в полусне. В комнату бесшумно входят то медсестра в белоснежном, до твердости накрахмаленном халате, то немолодая женщина с тревожным, усталым лицом, то маленький, темноволосый доктор. Первым делом они взглядывают на бледное, восковое лицо старика, потом переводят глаза на установленные у изголовья постели приборы, поправляют одеяло или переставляют что-нибудь на тумбочке и также бесшумно выходят.

За дверью комнаты, в просторном холле уже давно сидит в застывшей позе рыжеволосый молодой человек с плоским черным дипломатом на коленях. Время от времени он смотрит на часы и, мотнув головой, нетерпеливо барабанит по нему пальцами, словно играет на пианино. Выходящих из комнаты, где лежит старик, он встречает настойчивым взглядом холодных, с голубыми подкружьями глаз, в которых застыл вопрос: «Скоро?»

– Спит, – однообразно отвечают ему и медсестра, и врач, и женщина с усталым лицом – жена старика.

Так проходит час или два, наконец, за дверью слышится глухой кашель, и сразу из боковой комнаты выбегают все трое в белых халатах и исчезают за дверью палаты. Рыжий тоже встает и, подойдя поближе к стеклянной двери, пытается заглянуть внутрь, но плотные, в густую сборку занавески не позволяют разглядеть что-либо, кроме смутного пятна посреди комнаты. Слышатся приглушенные голоса, как будто уговаривают о чем-то старика, его раздраженное «не хочу», скрип кровати и звон склянок. Рыжий отходит к окну и смотрит на высокие ели, между которыми проложены аккуратные дорожки. Спустя какое-то время, маленький доктор возникает в дверях все в той же нерешительной позе, он явно хотел бы проскочить мимо рыжего, не объясняясь с ним, но не может себе этого позволить. Женщины, тихо переговариваясь, проносят прикрытую белой салфеткой «утку» и исчезают за дверью, на которой написано «Лаборатория».

– Ну что? – требовательно спрашивает рыжий.

– Я сказал, что вы здесь.

– Ну и?

Доктор пожимает плечами:

– Молчит.

Рыжий делает щелчок пальцами:

– Я пошел.

Доктор снова пожимает плечами и отступает от двери.

– На вашу ответственность.

Вид старика, утонувшего в подушках и сливающегося с ними цветом лица, неприятно его поражает. Он морщится почти брезгливо и садится в кресло в ногах у больного. Тот по-прежнему лежит с прикрытыми веками и не реагирует. Рыжий внимательно смотрит на него, будто что-то прикидывая про себя, ожидая малейшего движения. Так проходит еще несколько тягостных минут. Наконец старик открывает глаза, но смотрит не на посетителя, а в потолок. Рыжий вытягивает шею, пытаясь обратить на себя внимание. Старик косит глазом и, увидев его, тоже морщится.

– Чего тебе?

– Мы все волнуемся о вас.

«О себе вы волнуетесь», – думает больной, но сказать не решается: он немного побаивается рыжего.

– Ну что там творится в стране? – через некоторое время спрашивает старик слабым голосом.

– Все хорошо, не беспокойтесь.

– Что пресса пишет?

– Наша или…?

– И наша, и ихняя. Про меня что пишут?

– Высказывают уверенность, что вы скоро поправитесь.

– Что Дума?

– А, как всегда, шумят, не стоит обращать внимания.

Старик делает попытку приподнять голову и снова бессильно опускается на подушки.

– А эти… коммунисты?

– У них сейчас нет никакого влияния, варятся в собственном соку.

– Значит, все хорошо пока?

– Да, все хорошо, не волнуйтесь.

Рыжий открывает свой дипломат и достает несколько листков.

– А что народ говорит? – еле слышно спрашивает старик.

– Народ? Какой народ?

– Наш.

– А! В этом смысле. Все под контролем, вы, главное, не волнуйтесь. Люди обо всем проинформированы, как надо.

Привстав и не выпуская листков из рук, рыжий показывает их старику.

– Вот это надо бы сегодня подписать. Очень важно.

– А что там?

– Да ничего особенного. Вот это по кадрам. Кое-кого тут надо передвинуть, я вас не хочу утомлять, вы просто подпишите, и все. Тут вот надо вето на думский закон. Закон очень плохой, вредный для нас, пропускать нельзя никак. Ну и насчет налогов, очень важно, очень ждут на Западе.

– Премьер в курсе?

– В общем, да… Он заедет к вам. Завтра или послезавтра.

– А Таня смотрела?

– Конечно. Она не возражает.

Рыжий вкладывает ручку в чуть подрагивающую руку старика и один за другим подставляет ему листы, закрепленные на тонкой пластмассовой пластинке. Старик медленно и долго выводит на них длинную, замысловатую подпись. Закончив, он тут же снова закрывает глаза и, кажется, засыпает. Входят врач и жена.

– Достаточно, смотрите, как он устал, – говорит врач рыжему вполголоса, а жена укоризненно смотрит и вздыхает. Рыжий щелкает замком дипломата и встает.

– Сядь, – неожиданно говорит старик, не открывая глаз.

Рыжий послушно садится. Врач и жена, потоптавшись без дела, выходят, делая ему страшные глаза, на что тот только пожимает плечами: мол, не моя воля. Так он сидит еще какое-то время. Наконец, старик открывает глаза и, глядя в потолок, спрашивает:

– А что с выборами, почему никто ничего мне не говорит? Рыжий мнется, не зная, как лучше сказать.

– Что, проигрываем?

– Нет, что вы! В целом ряде регионов уже прошли наши кандидаты.

– И на юге?

– На юге сложнее. Но Зуб остался, там все сделали, как договаривались. С остальными пока неясно. В Благополученске выборы только в ноябре.

Старик молчит, перебирает губами.

– Там есть наш кандидат?

– Есть, но…

Рыжему не хочется распространяться на эту тему. Старик, видно, запамятовал, что губернатором в Благополученске сидит не кто иной, как Паша Гаврилов, неудавшийся министр по делам Северного Кавказа, отправленный после Чечни назад в область. У Рыжего никогда не было симпатии к этому человеку, он казался ему колхозником, случайно затесавшимся между интеллигентными людьми, он вообще не мог понять, зачем президент вытащил его тогда в Москву, за два года Паша так и не смог вписаться в команду. Теперь же, вернувшись в Благополученск, он стал вести себя не по правилам, перестал подчиняться центру, пару раз недопустимо высказался о президенте и его дееспособности, а на днях появилось его интервью в «Новейшей газете», где он разглагольствует о якобы известных ему «тайных пружинах» чеченской войны. Еще один правдолюб нашелся. Пусть теперь пеняет на себя. Но старику это знать не обязательно. Если удастся раскрутить этого, как его… Зу… Зудина, что ли, да, кажется, так – то не все еще потеряно.

– Там ведь Паша? – спрашивает старик.

Смотри-ка, помнит. И может быть, даже жалеет. Рыжему стоило больших трудов убедить его избавиться от этого человека.

– Да, но у него мало шансов. На нем же Чечня и вообще… Отработанный материал, не стоит тратить силы. И потом там у коммунистов неплохие позиции.

– Кто?

– Некий Твердохлеб. Вы, может быть, не помните, это из бывших.

– Почему не помню, – старик вздохнул и снова закрыл глаза. – Помню. Этот пройдет.

Рыжий поднимается и на цыпочках идет к двери.

– Подумайте, что можно сделать.

– Думаем. Вы только не волнуйтесь.

Выйдя за порог, рыжий всей грудью вдыхает свежий осенний воздух и быстро идет к черному «Мерседесу», ожидающему у ворот.

– В Кремль? – спрашивает водитель.

– Да… Нет, давай сначала в посольство, только со стороны… ну, ты знаешь.

Дорогой он перебирает детали разговора, интонации. А старик еще ничего, Бог даст, выкарабкается, надо только не торопиться со всем этим, не переусердствовать. Что-то там было в разговоре неприятное? Что-то, связанное с выборами… Ах, да, Твердохлеб. «Этот пройдет», – так он, кажется, сказал. Черт подери, он эти вещи нюхом чувствует, тут у него интуиция. Неужели все напрасно?

Некоторое время назад он созвал свою группу и поставил перед ней задачу: подобрать для Благополученска совершенно нового, не засвеченного нигде, ни в чем кандидата. Желательно помоложе, до сорока, желательно провинциала, родом из этих мест, но прокрутившегося в последние годы в Москве, желательно поинтеллигентнее («не такого колхозника, как Паша»), ну и главное, чтобы разделял наши взгляды, был управляем, желательно, тщеславен и сребролюбив (он так и сказал: «сребролюбив», и все улыбнулись изысканности этого определения). Компьютер вычислил некоего Зудина. Он с трудом припомнил, кто это. Летом в предвыборном штабе работали сотни людей, и не всех он знал лично. Однако данные хорошие. Было только одно слабое место – журналист, а там область аграрная, всегда из аграрников и назначали. Но когда-то же надо отказываться от старой кадровой политики. Чтобы прощупать этого Зудина, пришлось посылать своего человека аж в Ниццу, где предполагаемый кандидат отлеживался на песочке, не подозревая о своем будущем. Времени было в обрез, но, кажется, все-таки успели начать раскрутку. Золотые ребята, цены им нет, раскрутят кого хочешь, хоть черта, хоть дьявола, с нуля, с минусовой отметки. Если все получится, это будет важная победа. Регион уникальный – нефть, порты, а главное – земля, лучшие в мире черноземы. Рыжий даже ругнулся тихо, представив на минуту, что может победить этот самый Твердохлеб, которого он никогда в глаза не видел, но ему и видеть не надо, для него достаточно знать, что он из бывших, этим все сказано, бывшие – главные враги, от них исходит постоянная угроза, им верить нельзя ни на грош, была б его воля, он бы ни одного даже на пушечный выстрел не подпустил. Это старик сентиментальничает, потому что сам из них же, но он хоть управляем, а есть такие…

– Надо помогать. Помогать надо, – сказал он вслух.

– Что? – отозвался водитель.

– Нет, ничего, поезжай.

«Мерседес» выруливал с Рублевского шоссе на Кутузовский. Рыжий откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Глава 19. Ничтоже сумняшеся

В аэропорту Черноморска Зудина поразили горы одинаково упакованных тюков, видимо, только что выгруженных из самолета, возле которых топтались молодые и не очень женщины. Он догадался, что это и есть «челночницы» (раньше только слышал о них). Через Черноморск пролегал теперь великий торговый путь из Турции и Арабских Эмиратов в Россию. Оттуда сюда везли все: одежду, белье, обувь, кожаные плащи и куртки, все еще популярные у нас; кухонную утварь, посуду и мелкую бытовую технику, детские игрушки, часы, золотые изделия, сравнительно дешевые на арабском востоке; колбасы и копчености, печенье и конфеты, оливки, орехи, соки, шоколад, салфетки, прокладки, памперсы, зубную пасту, шампуни, чистящие средства, кремы, косметику, лезвия для бритв, одеяла, пледы, комплекты постельного белья, сантехнику, кафель, обои, мебель, холодильники, микроволновые печи, телевизоры, видеомагнитофоны, видеокамеры, фотоаппараты, оправу для очков, ошейники для собак, зубочистки – и прочая, и прочая, и прочая… Все эти товары заполнили южные города России, сделали их похожими на пестрые восточные базары, а половину населения превратили в вольных торговцев и сопряженную с ними обслугу, для которой сами собой нашлись в русском языке новые определения – челноки, реализаторы, «крыша»…

Женщины-челночницы были все какие-то немытые, нечесанные, в спортивных костюмах и кроссовках, с усталыми, озабоченными лицами. Зудин постоял, поглазел на них и, с трудом протиснувшись между тюков, пошел искать телефон-автомат.

– Приезжай, – просто сказала Соня и назвала адрес.

Зудин взял такси и помчался.

Дорога из аэропорта в центр города шла вдоль моря, Зудин смотрел из окна машины и думал: райские места, ничуть не хуже Ниццы – вечное лето, море, солнце, праздная, даже в октябре гуляющая в шортах и майках публика…

У Сони оказалась довольно уютная, хорошо обставленная и ухоженная квартира. Но сама она выглядела усталой, раздраженной и не скрывала этого.

– Ты очень изменился, – сказала она, разглядывая в прихожей элегантного, самоуверенно улыбающегося Зудина.

– А ты нет, – соврал он.

Под ногами вертелся лохматый белый пес, хвостиком ходил за Соней по квартире.

– Ты вроде не любила собак.

– Теперь люблю.

Она принесла кофе. Поднос, цветные салфеточки, красивые чашки. Он вспомнил ту, благополученскую ее квартиру – маленькую, двухкомнатную, там частенько собиралась теплая компания редакционных, жарили сковороду картошки с луком, резали вареную колбасу и помидоры, пили принесенное с собой вино, курили до одурения и под конец обязательно пели Окуджаву – «Поднявший меч на наш союз…». Зудин был там всего раз, случайно, но запомнил.

– Ну? – сказала Соня, усаживаясь в кресло напротив.

– Дай оглядеться, у тебя тут так хорошо, даже не ожидал, – говоря это, он вертел головой, ища приметы мужского присутствия. Большая цветная фотография в рамочке стояла на журнальном столике у окна. Высокий, крупного сложения мужчина обнимал Соню за плечи, оба улыбались.

– Это твой новый муж?

– Да. Так о чем ты хотел со мной поговорить? – Соня явно не собиралась делать их встречу задушевно-лирической.

Зудин не спешил.

– Это правда, что ты ушла из «Народной газеты»?

– Да, ушла.

– Правильно сделала, – он усмехнулся. – А трудно, наверное, писать статьи в защиту бедных сограждан и все такое, когда сам живешь в общем в приличных условиях, да?

Соня передернула плечами. Сам того не зная, Зудин попал в точку, в самое больное место. Соня стеснялась своего теперешнего благополучия.

– Я не потому ушла.

– А почему?

– Зудин, что тебе от меня надо, говори прямо. Я не собираюсь перед тобой исповедоваться, что и почему. Ты-то сам что делал все эти годы?

Он покачал головой и сказал примирительно:

– Ну, извини, давай не будем ничего выяснять. Каждый прожил эти годы, как мог. Поверь, что мне тоже не просто пришлось. И ко многим вещам я отношусь сейчас не так, как 5–6 лет назад. Давай лучше выпьем, а? За встречу.

Соня молча встала, открыла бар, уставленный разнообразными бутылками, и достала коньяк.

– А знаешь, я часто вспоминаю нашу газету, как мы работали все вместе… Честно говоря, это было лучшее время моей жизни.

– Моей тоже, – сказала Соня серьезно.

– Да… Не ожидал я от Сереги, что он загубит газету…

– А чего ты от него ожидал в этих условиях? Газета оказалась предоставлена сама себе, никто ни перед кем за нее не отвечает, и никому в сущности нет дела, что там в ней печатают и выходит ли она вообще. Знаешь, что я тебе скажу? Если бы я в тот момент все еще оставалась редактором, я не знаю, вытянула бы я ее из этой пропасти или нет. Сомневаюсь.

– Ну что ты! – великодушно возразил Зудин. – Сравнила свой опыт и Сереги!

– Да в том-то и дело, что тот опыт теперь мало что стоит. Теперь уже неважно, какой ты журналист, а важно только, какой ты коммерсант. Да, я знаю, как делать газету, но совершенно не знаю, как делать деньги. Так что очень может быть, что и со мной случилось бы все то же самое, что случилось с Сережей. Конечно, во многом он сам виноват, но я знаю одно: в прежние времена такого просто не могло произойти. Плохого редактора просто сняли бы и заменили хорошим, а на газете это никак не отразилось бы, понимаешь? А теперь так: погибаешь – ну и погибай!

– Ладно, не расстраивайся, давай выпьем за наш старый «Комсомолец» и за всех, кто в нем когда-то работал!

Выпили, и Соня, наконец, расслабилась, перестала быть подчеркнуто строгой.

– Я знаю, ты сердишься на меня за ту историю, с дублерством. Я тогда дурака свалял, даже не знаю, что меня дернуло, давно хотел тебе сказать, но случая не было. Ты меня прости, Соня, за ту глупость, мальчишество, прости, ладно? Давай выпьем сейчас и забудем, хорошо?

– Да я уж забыла давно ту историю, – с нажимом сказала Соня, давая понять, что за Зудиным числится кое-что еще.

Видно было, однако, что ничего она не забыла.

– Неужели все еще сердишься? – улыбался Зудин, словно поддразнивая ее.

Она опять подумала, что он сильно изменился – раздобрел, какое-то новое выражение в лице появилось – снисходительно-покровительственное, что ли, а взгляд все такой же, порочный, девки, небось, до сих пор с ума сходят.

– Видишь ли, Женя. Мне почему-то кажется, что та история сыграла некоторую роль в твоей дальнейшей судьбе, и притом – не лучшую.

– Ну что ты! Напротив. Если хочешь знать, я тогда, благодаря этому эксперименту, этой игре, впервые почувствовал, что способен на что-то большее, чем прозябать в отделе новостей областной газеты. Я как будто комплекс какой-то в себе преодолел. Вы же все такие великие были – Ася, Сева, ты, Валерка Бугаев, что бы ни написали – все «классика». Кто я был для вас? Мальчишка, бездарный журналист. А тут я вдруг понял простую вещь: неважно, что ты на самом деле из себя представляешь, важно, какое ты занимаешь место. Я сидел в твоем кресле и думал: вот будь я на самом деле редактором – мой голос был бы здесь решающим, независимо от того, хуже Севы я пишу или лучше. Власть сильнее таланта.

Соне не хотелось с ним спорить. Она слушала и не слушала, думая все еще о прежнем «Комсомольце», о ребятах, о том, как все было каких-то пять лет назад… Зудин заметил ее рассеянность и решил, что пора приступать к главному, ради чего он прилетел в Черноморск.

– Послушай, – сказал он как бы между прочим. – А чем у тебя закончилась та история с Рябоконем? Ты, кажется, в суд на него подавала? Был суд?

Соня отмахнулась:

– Да ну! Не хочу об этом вспоминать.

Она устала от этой истории. Ни один из написанных ею за всю жизнь материалов не стоил ей так дорого – стольких нервов, стольких разочарований. Не раз вспоминала потом, что умные люди предупреждали ее еще тогда, после сессии облсовета, где она выступила против Рябоконя, в защиту незаконно снятого Твердохлеба, чтобы побереглась, что губернатор ей этого не простит. Она только отмахивалась: что такого он может ей сделать? Оказалось, были правы: Рябоконь ее все-таки достал, еще как достал!

Перед ноябрьскими праздниками 91-го года в «Народной газете», где она только-только начинала работать, напечатали ее статью о первых шагах новой областной администрации. Рябоконь рвал и метал: «Как она посмела!» В статье были убойные факты про то, как он расправляется с кадрами по всей области, как партийную собственность раздает направо-налево, в том числе своим друзьям и родственникам, как уже начал разгонять колхозы, притом самые богатые, крепкие… В Благополученске статья произвела настоящую сенсацию, многие ведь уже решили, что теперь против новой власти и слова нельзя сказать, и вдруг – такое. Соне звонили: «Здорово ты этому борову поддала! А не боишься? Он же ни перед чем не остановится…»

Реакция Рябоконя проявилась буквально через неделю. Как-то вечером заехал Коля Подорожный и, смущаясь, рассказал, что записывал на днях интервью с губернатором для «Свободного Юга» и сдуру задал ему в числе других вопрос о Сониной критической статье, про которую все только и говорят в городе. Как, мол, он относится.

– Он мне про тебя такого наговорил! Я даже не могу повторить, если хочешь, оставлю кассету, сама послушай.

Оставил, послушала. «Эта Нечаева, – говорил Рябоконь на кассете, – она ведь любовница была Русакова, потому он ее и редактором сделал, они тут такое творили, прямо в обкоме…» А дальше – омерзительные «подробности», при этом лексикон – будто разговор происходит не в кабинете губернатора области, а возле пивнушки на Старом рынке. По сути статьи, разумеется, ни слова. Весь вечер Соня ходила больная, в голове не укладывалось, как такое может быть. Потом взяла себя в руки, успокоилась и решила: надо подать на него в суд. Да, но тогда придется представить туда эту запись и какие-то посторонние люди должны будут слушать эту гадость. Ну и что! Кто этой гадости поверит? Главное – остановить этого зарвавшегося типа, который решил, что он теперь царь и бог и ему все позволено – доводить людей до самоубийства, выбрасывать их на улицу, крушить судьбы, оскорблять и унижать. Кто-то же должен его поставить на место!

Председатель районного суда был напуган и растерян. Нет, он не может принять ее заявление, поскольку Рябоконь – народный депутат России, личность неприкосновенная. Чтобы возбудить против него уголовное дело, надо согласие Верховного Совета. «Так обратитесь в Верховный Совет». Судья посмотрел на нее, как на дурочку. Оказывается, обратиться может только генеральный прокурор, если сочтет нужным, конечно. Поэтому ей лучше поговорить об этом в прокуратуре. Областной прокурор, послушав в Сонином присутствии пленку, некоторое время не мог поднять на нее глаза, потом сказал участливо, как говорят больным, обреченным людям: «Сочувствую вам, но…» Оказывается, надо еще доказать, что голос на пленке действительно принадлежит Рябоконю («хотя я лично не сомневаюсь, но таков, знаете ли, порядок»), значит, нужна специальная экспертиза, которой в Благополученске просто нет. Нужен свидетель.

– А если тот журналист, который брал у него интервью, не захочет подтвердить в суде?

– Захочет, он человек порядочный. Другой на его месте мог бы тиснуть все это в газету, не проверяя, при нынешних-то нравах…

– Да? А из каких соображений он вам передал эту пленку?

– Ну… Если хотите, из корпоративных. Ведь он про любого журналиста может такого же наговорить, стоит только его задеть.

Прокурор посидел, повздыхал, всем своим видом давая понять, что по-человечески он на Сониной стороне, но обращаться с этим к генеральному прокурору считает делом дохлым. И вообще, может быть, стоит переговорить по-хорошему с Федором Ивановичем и как-то все уладить?

– А как это можно уладить, по-вашему? – спросила Соня. – Мне его извинений недостаточно. За такое вообще убивать надо. Но я хочу, чтобы его судил суд. За оскорбление чести и достоинства журналиста. Я же с ним не на базаре поссорилась, это ж он на критику в газете так отреагировал. Надо согласие Верховного Совета – отправляйте туда, нужна экспертиза – делайте экспертизу, я подожду.

Через месяц, после препирательств между районным судом и областной прокуратурой заявление у нее все-таки приняли, но ничего конкретного не обещали. Только одна газета – ее родной «Южный комсомолец» – дала маленькую заметку под заголовком «Журналист подает в суд на губернатора», остальные сделали вид, что ничего не знают об этом деле. Заметку эту, однако, заметили. Где бы Соня теперь ни появилась, ее первым делом спрашивали, как продвигается ее иск Рябоконю. Кажется, многим очень хотелось бы, чтобы губернатору дали по мозгам, тем более чужими руками. Дело, однако, не двигалось.

Поначалу казалось, что надо только стоять твердо на своем, не уступать уговорам судьи, прокурора, каких-то доброжелателей забрать заявление и отступиться. Она набралась терпения и ждала. Сначала ждала, что решат в генеральной прокуратуре, а оттуда месяца три не было ни звука, она написала личное письмо Степанкову и передала с одним благополученским депутатом. Еще через пару месяцев генпрокурор внес в Верховный Совет запрос о согласии на возбуждение уголовного дела. Это была первая победа, Соня воспряла духом, но умные люди сказали: не радуйся раньше времени, это еще ничего не значит. Еще через месяц вопрос внесли в повестку дня заседания Верховного Совета. Впервые Рябоконь заволновался, стал нажимать на какие-то рычаги, чтобы отменить, но не смог. В тот день она не отходила от телевизора и дождалась – в вечерних новостях коротко сказали, что на заседании ВС рассматривался вопрос о возбуждении уголовного дела против народного депутата Рябоконя, губернатора Благополученской области, которого местная журналистка Софья Нечаева обвиняет в оскорблении чести и достоинства. Мельком показали его, стоящего на трибуне, – красного, потного, криво улыбающегося (до последнего был уверен, что сойдет с рук). И вдруг – депутаты большинством голосов дали согласие. Победа! Все звонят, поздравляют, но ни одна газета в Благополученске про это дело не дает ни строчки. Только в «Народной газете» большой репортаж Нины Халиловой на первой странице: «Наш собкор добивается справедливости».