Текст книги "Дураки и умники. Газетный роман"

Автор книги: Светлана Шишкова-Шипунова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)

И снова – долгая, муторная пауза, никто ничего. Судья говорит: мало ли что сказали по телевизору, я должен получить официальное решение прокуратуры. Областной прокурор: неясно, кто будет возбуждать дело – мы или генеральная прокуратура, надо подождать. И еще долгих два месяца, наконец, пришла какая-то бумага из Москвы. Ну что? Теперь-то уж будет суд? Какое там! Это только дело возбудили, а теперь начнется расследование. Хорошо, пусть расследование. Выясняется, что областная прокуратура расследовать не желает, считает, что дело настолько очевидное, что можно рассматривать сразу в судебном заседании. «Ага! Ишь чего захотели! – говорит судья, нисколько не стесняясь Сониного присутствия. – Пусть сами расследуют, пленку на экспертизу направляют и все остальное». Несколько месяцев идет препирательство между двумя инстанциями. Соне очень хочется про все это написать, но она сдерживает себя, ждет. Наконец, генпрокурор по жалобе того же депутата (спасибо ему, хоть один человек помогает) забирает дело и отправляет его для независимого расследования в соседнюю Краснодонскую область. Проходит еще пара месяцев, оттуда является молоденький следователь, допрашивает почему-то Соню, а не Рябоконя, при этом разглядывает ее подозрительно и задает дурацкие вопросы типа: в каких отношениях вы были с первым секретарем обкома Русаковым? И наконец-то (прошел уже год после начала этой истории), дело передали в суд и теперь уже судье никак не отвертеться, надо назначать слушание.

Не сразу, но он назначает, Рябоконь, естественно, не является. Назначает на другой день – то же самое. Вдруг у судьи прорезался характер, он звонит в приемную губернатора и говорит помощнику: «Передайте, пожалуйста, Федору Ивановичу, что против него возбуждено уголовное дело, уголовное, а не гражданское, так что, если он через час не явится в суд, мы вынуждены будем осуществить привод». Через сорок минут Рябоконь приехал. Вошел в кабинет судьи, где сидела в это время Соня, вальяжный, улыбающийся, всем своим видом желающий показать, что настроен добродушно и благожелательно, а если у кого-то тут есть к нему какие-то претензии, то он всех прощает. Дальше начинается настоящий цирк. Судья сажает их друг против друга и предлагает примириться, не начиная заседание суда. Соня не смотрит на Рябоконя, один вид его вызывает у нее отвращение. Губернатор тоже не смотрит на Соню, а обращается к судье и говорит о Соне в третьем лице, как будто ее здесь нет. И говорит он ровно то же самое, что было написано у него на физиономии, когда вошел:

– Лично у меня нет к ней никаких претензий.

У него нет! Будто это он, а не она, подал в суд, будто это его оскорбили, и он готов простить и все забыть. Соне хочется залепить ему пощечину, давно хочется, и про себя она уже решила, что если с судом так ничего и не выйдет, то ей останется одно: выбрать подходящий момент и принародно дать ему по морде. Пусть ее потом охранники хватают, зато она рассчитается сама, как умеет. Раз уж наше трусливое правосудие…

– Я буду разговаривать только в суде, – говорит она, глядя мимо своего врага на судью. Тот вздыхает и говорит:

– Ну что ж, пойдемте в зал заседаний.

Все разбирательство длится каких-нибудь полчаса, Рябоконь, как ни странно, не отрицает, что слова такие говорил, но цель у него при этом была, оказывается, самая благородная: «Чтобы она больше не писала на нас критику». «Но ведь это ее работа», – говорит судья. «Статьи этой журналистки были очень вредными для нас. Люди ж читали и могли подумать, что мы тут неправильно проводим реформы». «Но почему вы избрали такой способ?» «Я не знал, как ее остановить». Судья смотрит на него с интересом и удивлением, после чего удаляется на совещание с самим собой. Потом он возвращается и произносит короткую витиеватую речь, из которой следует, что факт оскорбления чести и достоинства гражданки такой-то судом установлен, но… Но. Но. Но. Опять какое-то «но». Соня почти не слушает, у нее просто темнеет в глазах от догадки, что все напрасно, ничего не вышло. Выясняется, что никакого приговора вынести нельзя, по той же самой причине, что Рябоконь – народный депутат. «Но ведь Верховный Совет дал согласие…» «Да, но то было согласие на возбуждение уголовного дела. А теперь надо получить согласие на привлечение к уголовной ответственности». Оказывается, для этого надо снова обращаться к генеральному прокурору, чтобы он обратился в Верховный Совет, чтобы тот внес в повестку дня, одним словом, надо все начинать сначала. О, нет…

– Так ты плюнула на это дело? – спросил Зудин.

– Не то чтобы плюнула, тягомотина эта тянулась долго, года полтора, но потом генпрокурор сменился, а потом и самого Рябоконя сняли, в чем, кстати, вся эта история сыграла не последнюю роль, так что не совсем уж бесполезное было дело. Просто я очень устала биться об стенку, а тут как раз замуж вышла, уехала из Благополученска, ну и – гори оно все огнем.

– Соня! – сказал Зудин, глядя ей прямо в глаза. – А ты не хочешь вернуться к этому делу и довести его до конца? Рябоконь теперь никто – не депутат, не губернатор, так что любой суд с удовольствием возьмется…

– А зачем?

– Затем, чтобы он получил, что заработал, лучше поздно, чем никогда.

– Тебе это зачем, я спрашиваю?

– Мне?

– Ну да, тебе, ты же за этим ко мне приехал?

– Видишь ли, Соня…

– Постой, я, кажется, понимаю. Выборы? Ты что, каким-то образом участвуешь?

– Каким-то образом – да. Но дело не во мне. Главное, что участвует Рябоконь! Человек, который ничего, кроме вреда, области не принес, снова лезет к власти. Надо же его остановить, а это дело как нельзя лучше…

– Послушай, – сказала Соня, внимательно глядя на Зудина, – со мной этот номер не пройдет. Если ты прямо не объяснишь, в чем тут твой личный интерес, мы эту тему не продолжаем.

Зудин посидел, подумал. Вообще-то в его планы не входило вот так сразу раскрывать перед кем бы то ни было, даже перед Соней, все карты. Но с другой стороны, посоветоваться с умным человеком было не грех. И он решился.

– Видишь ли, Соня. Возможно, ты удивишься, но я решил сам баллотироваться в губернаторы.

–Ты?

– Я. А что? Почему бы нет?

– Ты в своем уме?

Зудин по своему обыкновению обиделся. Только сейчас он совершенно ясно понял, что точно такой же может быть реакция и других ребят – Жоры, Валентина Собашникова, Севы Фрязина, когда они узнают об истинных его намерениях. Но ведь объявить о них придется уже в самое ближайшее время. Он должен убедить их всех в том, что ничего странного в этом нет, напротив, давно пора молодым, интеллигентным людям, не обремененным грузом прошлых лет, современно мыслящим, брать власть в свои руки. Он как раз такой человек, просто его плохо здесь знают и недооценивают.

– Зачем ты лезешь в эти дела? – спросила Соня неприязненно. – Ты же ничего не смыслишь ни в экономике, ни в управлении. Куда тебе тягаться с Твердохлебом? Он всю жизнь в этом котле варится, а ты кто такой? Несостоявшийся журналист, только и всего. В депутаты попал случайно, как многие тогда, а то, что в Москве покрутился, так это же еще ни о чем не говорит. Кем ты был там? Мальчиком на побегушках?

Как ни странно, Зудин эти обидные слова проглотил, будто не заметил.

– Извини, Соня, но ты рассуждаешь, как… Ты просто отстала от жизни и плохо себе представляешь, как сегодня дела делаются. У тебя все еще партийный подход к таким вещам – хозяйственный опыт и все такое, а сейчас не это главное. Если хочешь знать, при наличии определенных средств – финансовых и политических – можно кого угодно раскрутить и сделать не только губернатором, но и президентом. Хоть негра из Африки. Поверь, что, поучаствовав в президентской кампании, я кое-чему научился и представляю, как это делается.

– Ну-ну… Давай, раскрутись, я даже не удивлюсь, если у тебя получится, я уже ничему не удивляюсь. Но дальше-то что? Дальше ведь работать придется, а ты, насколько я помню, не очень умеешь и не очень любишь работать.

– Это уже второй вопрос, все будет зависеть от того, какую команду собрать, а работать найдется кому. Главное – выиграть выборы. Для меня это, если хочешь, дело принципа, я хочу самому себе и всем доказать, что при грамотной организации предвыборной кампании…

– Значит, ты понимаешь, что лезешь не в свои сани, для тебя это игра, эксперимент, так, что ли?

– В некотором смысле да. Я абсолютно убежден, что с помощью одних только средств массовой информации, если, конечно, умно их использовать, можно повернуть общественное мнение на 180 градусов, и те, кто сегодня ни о ком, кроме твоего Твердохлеба, слышать не хочет, завтра бегом побегут голосовать именно за Зудина.

– Потрясающе… – только и могла сказать Соня.

Зудин же как ни в чем не бывало потягивал коньяк и улыбаясь посматривал на Соню.

Она сидела удрученная, лицо ее выражало некоторую даже отстраненность, означавшую: ну что тут говорить, говорить тут нечего…

– Пойми, Соня, сейчас не 91-й год, а 96-й! Время всяких там рябоконей, этих недоделанных губернаторов первой волны, давно прошло. Настало наше время, понимаешь, наше – молодых, образованных, интеллигентных людей. Мы просто обязаны забрать у них власть, или, если хочешь, подобрать, поскольку она почти валяется у нас под ногами. Было бы глупо не воспользоваться. Теперь уж только мы, сорокалетние, спасем Россию! – закончил он с пафосом.

– Да нет, – вздохнула Соня, – вы ее доконаете! Пример твоего друга Сережи Сыропятко тебе ни о чем не говорит?

Но Зудин и не думал отступать, просто решил зайти с другой стороны.

– Послушай, Соня! – сказал он торжественно. – Я тебе сейчас еще одну вещь скажу, только ты не спеши отвечать, ладно?

– Ну?

– Я хочу возродить нашу газету.

При этих словах Соня прикрыла глаза и откинулась на спинку кресла, теперь лицо ее выражало: придется вытерпеть и это.

– Ты послушай, послушай! Я хочу собрать ребят, я уже многих разыскал, все устроены кое-как, а некоторые вообще не устроены…

Соня слушала молча, никак не реагируя. Про себя она уже решила, что у мальчика «поехала крыша», видимо, на почве нереализованных амбиций, и жалела, что позволила ему явиться.

– Конечно, ту газету не вернешь, – продолжал Зудин как ни в чем не бывало, – это и не требуется, в конце концов все мы уже не в том возрасте. Но дух! Но творческая атмосфера! Все это еще можно возродить! Это будет совершенно другая газета – с другим названием, с другой концепцией…

– Ну и в чем твоя концепция? – не скрывая иронии, спросила Соня.

– Вот тут самое главное. Я хочу, – он сделал долгую паузу, как бы предваряя важность того, что собирался произнести, – создать абсолютно новую, современную газету – не бульварную, как большинство теперь, но и не «орган» кого-то и чего-то. То и другое – вчерашний день. «Органы» уже не вернешь, и не надо, а бульварными газетенками все насытились вот так, – он приложил ладонь к горлу. – Я тебе больше скажу: такое обилие газет, которое есть сейчас в Благополученске, никому не нужно, это все временное явление, последствия слишком буквально понятой свободы печати. Знаешь, что сейчас надо? Надо создать мощный газетный концерн, собрать туда все эти жалкие редакции, закрыть мелкие, с мизерными тиражами издания и начать выпускать одно большое, солидное – на хорошей бумаге, современной технике, с количеством страниц… – он на секунду задумался, – ну, не меньше тридцати двух, с шикарной иллюстрацией, богатой рекламой – типа «Нью-Йорк Таймс» или «Фигаро», представляешь?

Соня смотрела на него внимательно: умный он или дурак?

– Да-а… А я уж грешным делом подумала, ты и правда что-то оригинальное скажешь. Утопия. Причем полная. Ты хоть представляешь, сколько это сегодня стоит?

– Деньги есть, – сказал Зудин скромно. – А если удастся с выборами, будет еще больше, и главное – никаких проблем и препятствий для осуществления этого проекта. Но сначала надо выиграть выборы. И первое, что я сделаю, если меня изберут, это возрожу… возродю… – он засмеялся своей неловкости, – наш творческий коллектив. Представь, как это будет здорово – собраться снова всем вместе!

– А еще лучше – снова всем стать молодыми, беззаботными и чтобы впереди была целая жизнь. Что за бред? Столько лет прошло, и каких! Все изменилось. Одни на той стороне были, другие на этой, как примириться, стать снова заодно? И главное, за что – одно? Помнишь, как Мастодонт говорил на летучках: «За что боролась наша газета на прошлой неделе?» Так вот, за что будет бороться эта твоя новая газета? Ну, пусть не бороться, теперь это немодное слово, но на каких идеях стоять? Не думаешь же ты, что можно затевать серьезное издание, не имея за душой никаких идей?

– Да Бог с ними, с большими идеями! – перебил Зудин, боясь погрязнуть в теоретическом споре. – Давай посмотрим на это дело проще. Ребят жалко. Жорка безработный ходит, ты бы его видела! Севка спивается потихоньку. Глеб у Борзыкина горбатится. Ты-то, конечно, устроена хорошо, но ты же не пишешь! Ты! И не пишешь! Я ведь что хочу? Я хочу помочь всем вам снова почувствовать себя настоящими журналистами.

– О! Спаситель явился! Христос воскресе! Не смеши меня. Лично я в благотворительности не нуждаюсь.

– И совершенно напрасно. Ребята в отличие от тебя так не думают.

– А ты что, с кем-нибудь уже говорил об этом?

Зудин коротко рассказал о своих встречах и заключил:

– Но я ведь тебе еще не сказал самого главного. Я хочу, чтобы редактором этой газеты была ты!

– Ну да, – сказала Соня, – сейчас все брошу и поеду назад в Благополученск редактировать твою супергазету. А себе ты какую роль при этом отводишь? Ах, ну да, я и забыла – губернатор области! Он же – газетный магнат Евгений Зудин! Звучит неплохо, ничего не скажешь.

Она встала и пошла на кухню. Соне не хотелось самой себе признаваться в том, что Зудин все-таки немного задел ее этим своим прожектом. Что-то было в его словах такое, что заставило ее сердце слегка дрогнуть, потому она и пошла на кухню. Задолго до того, как Соня оставила совсем газетную работу, она не раз думала (в порядке бесплодных фантазий, конечно), как бы это было здорово – снова оказаться всем вместе – Ася, Сева, Майка, Жора, Валера Бугаев, Валька Собашников, Люся… Будь у меня много денег, мечтала она в такие минуты, я бы открыла свою газету и позвала в нее всех наших, и мы бы работали все вместе долго, долго, до самой старости… Беда в том, что таких денег у Сони не было, и никаких не было, теперь она вообще жила на иждивении Мити. Про Зудина она думала сейчас, что он, конечно, блефует, во всяком случае в том, что касается «газетного концерна», а вот про выборы – это, похоже, серьезно, и ради этого он еще и не такого нагородит, жаль будет, если кто-то из ребят попадется на эту удочку. Да будь даже это все правдой, будь у него действительно такие деньги, представить себе газету, хозяином которой является Женя Зудин, и себя в этой газете… Никогда и ни за что.

Зудин тем временем сидел, уставившись на цветную фотографию в рамочке и чувствовал неприязнь к этому незнакомому человеку, обнимающему Соню. Он решил, что именно из-за него она так реагирует на все его доводы. Ей хорошо с ним, и больше ничего не надо. А будь она сейчас одна, как та же Люська, небось, по-другому бы разговаривала, еще и спасибо сказала бы.

– Ну так как? – спросил он, когда Соня вернулась с новой порцией горячего кофе.

– А никак. Несерьезно все это, Женя.

– Это серьезнее, чем ты думаешь. У меня сейчас мощная поддержка в Москве, могу тебе сказать по секрету, что на выборах ставку делают именно на мою кандидатуру.

– Да? Ну что ж, поздравляю. Схема мне понятна. Там у тебя поддержка есть, но нужна и здесь тоже. Ты хочешь купить эту поддержку на время выборов и на будущее, если тебе вдруг повезет, пообещав ребятам газету. Все это очень грустно. Не знаю, как ребята, но на меня не рассчитывай. Журналистика, Женя, предназначена не для этого.

– А для чего?

– Во всяком случае, не для удовлетворения личных амбиций самих журналистов.

– Опять ты не права, потому что рассуждаешь по-старому, по-партийному. Ты еще скажи, что газета – это коллективный пропагандист, агитатор и… как там дальше? Нет, Соня, нет, уж поверь мне. Сейчас газета и вообще журналистика – это такой же бизнес, как и любой другой, а может, даже более выгодный, чем любой другой. Раз уж нас угораздило в молодости вляпаться в эту профессию…

– Вляпаться?! – переспросила Соня.

–… то надо теперь выжимать из нее по полной программе, зарабатывать свой капитал – финансовый, политический – какой угодно. Все теперь так делают, все! Чем мы-то хуже других?

Соня молчала.

– Может, все дело в нем? – Зудин кивнул на фотографию. – Так эта проблема решается просто. Если губернатором стану я, то – ты ж понимаешь – любая должность ему обеспечена, какую сам пожелает. Он у тебя кто по званию, полковник?

Соня даже расхохоталась.

– Счастье твое, что его дома нет. Он бы тебя с лестницы спустил, а я, дура, слушаю.

Зудин еще что-то говорил, хвалился связями, возможностями, рисовал радужные картины, выходило, что избрание его губернатором было бы большей удачей для очень многих людей, в том числе для Сони и ее мужа, а также для всех бывших «комсомольцев», что было бы глупо им всем не воспользоваться такой возможностью и не поддержать своего. Соня все больше раздражалась и начинала уже ненавидеть зануду Зудина, ей хотелось только одного – чтобы он побыстрее убрался.

– Значит, ты не хочешь мне помочь?

– Не хочу. Я в такие игрушки не играю.

Он еще посидел, поканючил, но Соня не поддалась.

Зудин простился холодно и в тот же вечер улетел в Москву. «Ничего, скоро вы все по-другому заговорите», – повторял он про себя.

Часть третья. ВЫБОР
(середина 90-х. Продолжение)

Глава 20. Сауна для губернатора

В одно прекрасное утро начала октября 1996 года жители Благополученска обнаружили в своих почтовых ящиках неизвестную им газету под странным названием «Боже упаси!».

Газета была красивая – отпечатанная на хорошей бумаге и в несколько красок. На первой странице, служившей обложкой, помещался большой, на весь формат фотоколлаж, изображавший сидящего за столом человека в строгом костюме и галстуке, у которого вместо головы был пустой контур с нарисованным внутри него знаком вопроса. На первом же развороте красовались в ряд портреты, исполненные, как видно, с помощью компьютера, на которых с трудом можно было опознать кандидатов в губернаторы – у одного было вытянутое в форме яйца лицо с выпученными глазами, у другого неестественно оттопыренные, похожие на ослиные уши, у третьего – свинский пятак вместо носа, а четвертый и вовсе смахивал на черта, даже, кажется, рога торчали из всклокоченной шевелюры. Над галереей этих карикатуристических портретов стояла набранная крупным жирным шрифтом «шапка»: «ОНИ НЕ ПРОЙДУТ!».

Народ с недоумением вертел в руках газету, не понимая, как она попала в почтовые ящики, а некоторые даже кинулись звонить на почту и выяснять, не ошибся ли почтальон. Во всех отделениях связи города в этот день только и делали, что отвечали на звонки и терпеливо разъясняли, что нет, почтальон не ошибся, газета доставлена бесплатно в связи с предстоящими выборами губернатора.

– Вы читайте, читайте, там же все написано! И действительно, ниже заголовка газеты стояла строчка помельче: «Издание предвыборного штаба», однако, чьего именно – не указывалось.

Получив газету, в предвыборных штабах уже зарегистрированных кандидатов крайне удивились и даже встревожились. У всех сразу возник один и тот же вопрос: кто ее выпустил? В первый момент все подумали друг на друга, но позже, прочитав помещенные в газете материалы и убедившись, что в них уделаны все без исключения кандидаты, в том числе и действующий губернатор Гаврилов, удивились и встревожились еще больше. Выходило, что есть кто-то еще, какой-то никому пока не известный претендент, финансовые возможности которого, по-видимому, превосходят всех, иначе как бы он смог отпечатать миллионным тиражом свою газету и бесплатно распространить ее по всей области.

Но больше всех был обескуражен сам губернатор, Павел Борисович Гаврилов. Перед ним лежала гадкая газета, раскрытая как раз посередине, где помещалась его, Павла Борисовича, фотография, и какая! Все утро он вспоминал, где могли его прихватить в таком непотребном виде, и вспомнить не мог. На фотографии он был совершенно голый, чуть прикрытый березовым веничком, к тому же слегка пьяненький, и сидел в какой-то сауне в окружении двух таких же голых и при этом совсем не прикрытых молодых девиц, которых он видел сейчас первый раз в жизни, в чем мог даже побожиться. Павел Борисович тупо смотрел на фотографию, на помещенную под ней статью «Все удовольствия власти», которую прочитал уже дважды, и все не мог собраться с мыслями и решить, что ему следует теперь предпринять. За спиной у губернатора маячили его пресс-секретарь и помощник, заглядывали через плечо в газету, переглядывались и качали головами.

– Нет, Пал Борисыч, что хотите, но это коллаж! – убежденно говорил помощник. – Тут ваша одна только голова, а остальное приклеено, а потом переснято все вместе. Сейчас такая техника – что хотите могут изобразить.

– Надо сильно увеличить и сделать экспертизу – если приклеено, след все равно должен быть, – менее уверенно, чем помощник, говорил пресс-секретарь.

Губернатор тяжело молчал. Девица слева начинала казаться ему знакомой, смутно кого-то напоминала. В это время раздался звонок и голос секретарши сказал испуганно:

– Пал Борисыч, вас жена просит.

Гаврилов вскинул глаза на помощников и взглядом приказал им выйти, те нехотя выбрались из-за его спины и скользнули за дверь, только после этого он взял трубку и сказал:

– Ну?

– Паша, – сказали в трубке голосом, не обещавшим ничего хорошего, – ты что, совсем с ума сошел? Мне что теперь на улицу не выходить? Весь двор читает эту гадость и смеется.

– Ну? – повторил Паша. – Дальше что?

– Дальше? Ну, допустим, Ленку я узнала, а справа что за б…? Ты хотя бы о детях подумал, я что им должна говорить?

– А зачем им что-то говорить? Выброси и не показывай.

– Я-то выброшу, а весь двор, а в школе?

Паша с размаху бросил трубку на рычаг, вскочил из-за стола и забегал по кабинету. Только сейчас он, кажется, осознал весь ужас своего положения. В дверь снова просунулись помощник с пресс-секретарем и вопросительно уставились на шефа в ожидании поручений. Надо было что-то делать, предпринимать контрмеры, но какие? Мозг Паши был совершенно парализован, нужно было время, чтобы прийти в себя, остудить голову и принять хоть какое-нибудь решение.

И еще какая-то параллельная мысль не давала покоя, он никак не мог за нее ухватиться, и вдруг прорезало: Зудин! Его рук дело! Но на кого он работает? Тут только до него дошло то, что в предвыборных штабах других кандидатов усекли сразу: ни один из уже известных кандидатов не мог быть причастен к проклятой газете, значит…

– Подождите в приемной, – бросил Павел Борисович помощникам и набрал трехзначный «вертушечный» номер.

– Председатель облизбиркома слушает, – сказали в трубке. Губернатор кашлянул, почувствовав вдруг неловкость, но тут же взял себя в руки и как ни в чем не бывало спросил:

– Леонид Петрович, скажи-ка мне, здравствуй, у тебя вчера-сегодня кто-нибудь еще зарегистрировался?

Председатель избиркома кашлянул в свою очередь, давая тем самым понять, что газету он уже видел и читал и что смысл вопроса ему вполне поэтому понятен.

– Вот только что, Пал Борисыч, принесли документы на… – слышно было, как он пошелестел бумагами —…Зудина Евгения Алексеевича, 1957 года рождения. Уроженец Благополученска, в настоящее время прописан в Москве.

– Так я и знал, – тихо сказал губернатор. – И что, тысяча подписей есть, ты проверил?

– Сейчас проверяют, там даже больше, около двух тысяч.

– Ты все-таки сам проверь, лично, все ли там в порядке, и если малейшее…

– Да что я, не знаю, что ли.

Леонид Петрович Юхимец в советские времена работал председателем того самого колхоза, в котором секретарем парткома был Паша Гаврилов. Паша перетащил его в Благополученск еще в 92-м году, когда в области начали разгонять колхозы и создавать на их месте мелкие фермерские хозяйства. Юхимец приехал тогда к своему бывшему парторгу, уже сидевшему в областной администрации, и сказал:

– Как хочешь, но я в этом безобразии участвовать отказываюсь, мой дед этот колхоз создавал – и твой, кстати, тоже, – отец с матерью всю жизнь в нем отпахали, а я рушить должен? Землю раздавать кому ни попадя? Нет уж, увольте!

Паша, как мог, его тогда успокоил, обещал поговорить с Рябоконем, чтобы их колхоз пока не трогали, и предложил Юхимцу подумать о том, чтобы перебраться в город, а должность соответствующую он, Паша, ему подыщет. Тот еще какое-то время пыхтел в своем колхозе, но дела шли все хуже, цены на технику, удобрения и горючее росли не по дням, а по часам, за зерно же, наоборот, платили, как и прежде, копейки, колхоз и трогать не надо было – он сам разорялся на глазах. А землю нарезать все равно пришлось, нашлись и в станице горлохваты, потребовали. «Хватит, попили нашу кровь! – кричали они. – Даешь частную собственность на землю! Требуем законные паи!» Через год отрезанные от колхозной земли участки уже вовсю зарастали амброзией, ни у кого не было денег на покупку техники и удобрений для ее обработки, как не было их и в колхозе, и он хирел на глазах, поголовье пустили под нож, птицу раздали по дворам, на фермах бродили теперь только собаки. В конце концов Леонид Петрович плюнул на все и согласился на небольшую, но спокойную должность в областной администрации. А когда Паша пересел в губернаторское кресло, он тут же сделал его председателем облизбиркома, не без тайной мысли о том, что когда-то же придется пройти через выборы и свой человек тут очень пригодится.

Юхимец был старше и опытнее Паши, и тот всегда в трудных ситуациях с ним советовался. Ему и сейчас хотелось посоветоваться, но что-то удерживало, эта самая неловкость из-за подлюшной публикации. Тот понял и сам спросил:

– Ну, что ты думаешь делать теперь?

– А что бы ты мне посоветовал? – быстро спросил Паша.

– Зависит от того, действительно ты… или это фальсификация.

– Это фальсификация, – твердо сказал Паша.

– А если так, – сказал Юхимец с искренним облегчением, – тогда надо подавать в суд, причем быстро, и сделать заявление для прессы, пока не начали мусолить в других газетах.

– Ты считаешь?

– Ну а как иначе?

Поговорив с председателем облизбиркома, Паша несколько воспрял духом, подумал, что, может быть, еще не все потеряно, вызвал сначала пресс-секретаря и велел ему писать опровержение для областных газет, потом начальника личной охраны и устроил ему взбучку.

– Я ж тебя просил последить за этим типом – что будет делать, с кем встречаться, всё проморгали, всё! Где он эту газету делал, где ее печатали? Ты с директором типографии говорил?

– Говорил, Пал Борисыч, это не они, у них даже такой техники нет.

– Так где же тогда?! – заорал не своим голосом губернатор.

Охранник стоял, вытянув руки по швам, и только моргал глазами.

Дав еще несколько поручений, в том числе начальнику департамента правоохранительных органов – готовить исковое заявление в суд, Гаврилов вызвал машину и уехал, никому ничего не сказав. Уехал он на дачу, бывшую обкомовскую, а теперь принадлежащую администрации, на речке Вторые Кочеты, отпустил водителя до вечера, разделся и бухнулся с головой в воду. Вода была уже прохладная и приятно обожгла тело. Паша плыл и думал. В воде, в тишине думалось на удивление легко и хорошо.

Ну и черт с ним со всем, думалось Паше, проиграю, так проиграю, свет клином не сошелся. Поеду в станицу, возьму землю и попробую создать образцовое фермерское хозяйство, уж это-то я как-нибудь смогу, с моим-то опытом. Но тут же сам себя одергивал: да какого черта! Почему это я должен уступать и главное – кому! Кто он такой? Писака недорезанный. Ни в экономике не смыслит, ни в чем, а туда же… А могут его избрать? Паша нырнул, вынырнул и еще раз нырнул, пофыркал, потряс головой и повернул назад, к берегу. Могут, вот в чем все дело. Молодой, видный, лоск столичный на нем, женщинам наверняка нравится, язык подвешен, а главное, главное, – тут Паша даже застонал от злости, – деньги у него, видать, есть откуда-то, кто-то за ним стоит, кто-то тащит его. Неужели?.. Ах, ты ж, мать вашу… Тоже мне, нашли на кого ставить!

Он влез на деревянные мостки, попрыгал, вытряхивая воду из ушей, и растянулся на горячих от закатного солнца досках. «За что они так со мной, что я им сделал? – думал Паша с какой-то даже детской обидой. – Пахал, пахал, никогда слова против них не сказал, все указания, даже самые идиотские, выполнял…» И тут же словно кто-то чужой вставил: а вот не надо было так уж стараться выполнять и вообще не надо было лезть туда, вот где главная ошибка! Отказался бы тогда, в 94-м, на госдаче, мол, не готов, не справлюсь, так нет же, черт понес. Наивный дурак, провинциал несчастный, таким, как ты, там делать нечего. Им не ты нужен был, а козел отпущения, никто же из них не хотел на это министерство идти, чувствовали, сволочи, что войной пахнет, они же и надули в уши президенту, надо, мол, взять из региона, чтобы был своим человеком на Северном Кавказе… Теперь он, Паша Гаврилов, чуть ли не главный ястреб, а они все – голуби…

Он еще немного полелеял, понянчил свою обиду и снова стал думать про выборы, не давала покоя одна мысль – почему именно Зудин, ну что им в нем? Он же ни черта не сможет, загубит все окончательно… И вдруг осенило, как кипятком обдало: так может, это-то и нужно, чтобы загубил, чтобы ни в чем по-настоящему не смыслил, чтобы ничего не свято… Земля! – вот в чем все дело, они на благополученскую землю давно рты разевают, как только разрешат продавать – они уже тут как тут будут, у них свой человек здесь посажен! Это не какой-нибудь Леонид Петрович, который слезами плачет, когда о земле говорит, этот с легкой душой все отдаст. Паша даже сел от неожиданности и простоты этой мысли. Он не утруждал себя уточнением понятия – «они», не разумея никого конкретно и разумея всех сразу – и всемогущего рыжего, и трех-четырех всем известных банкиров, и вообще некое безликое и безымянное сообщество, плотным кольцом окружающее президента и обладающее непонятной ему властью и силой.

А про него они знают, поняли давно, когда еще в Москве среди них сидел, что не с ними Паша Гаврилов, так только, службу справляет, карьеру делает, а по большому счету – не с ними, всегда сторонились его, словно брезговали, однако терпели, потому что Сам терпел его и даже первое время привечал. А как только охладел и отодвинул его от себя, так они уж не церемонились – попинали всласть, списали на него что было и чего не было, и теперь он для них – тьфу, пустое место, растоптать и размазать. Паша раскачивался в такт своим мыслям, жалея себя и досадуя на свое станичное простодушие. И снова пришел к той же мысли: так надо же что-то делать, как-то нейтрализовать этого выскочку, может, переговорить с Твердохлебом, с Бурякиным, с тем же Бестемьяновым? Может, всем кандидатам объединиться против этого шустрика, выступить с заявлением совместным, мол, руки прочь от Благополученской области? Да нет, не получится, никто с ним, действующим губернатором, объединяться не станет, против него – это да, это с удовольствием. Надо действовать самому.