Текст книги "Дураки и умники. Газетный роман"

Автор книги: Светлана Шишкова-Шипунова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 25 страниц)

Глава 24. Сеанс массового гипноза

Хуже нет устраивать массовые мероприятия бесплатно. Всех желающих все равно не уместить даже в самом большом городском здании, так что обязательно получится скандал, давка, а то и мордобой. Представление было назначено на семь вечера, но уже с обеда предусмотрительные благополученцы стали подтягиваться к цирку в надежде занять места поближе к входу, чтобы, когда откроют, первыми заскочить в помещение и усесться на ближние к манежу ряды. В шесть вечера на площадь перед цирком страшно было смотреть – народ стоял плотной, несокрушимой массой, при этом на тех, кто был ближе к входу, сильно напирали те, кто припозднился и остался на ступеньках и на подступах к ним. Администраторы взбегали на второй этаж, выглядывали оттуда вниз, на площадь и хватались за голову. С одной стороны, такого наплыва зрителей в цирке не было с 1988 года, когда в Благополученск приезжал Игорь Кио, так что вроде бы следовало радоваться, с другой стороны, поскольку билетов на представление не продавалось, администраторы боялись беспорядков и, не дай Бог, каких-нибудь разрушений в помещении цирка, если вся эта толпа вломится вовнутрь. Пришлось вызывать дополнительный наряд милиции, который сам еле пробился к входным дверям, но порядок кое-как навел.

Начало представления было омрачено неприятным известием, что в дверях придавили какую-то женщину с ребенком, и их увезли на «скорой». При этом очевидцы утверждали, что с ребенком все было в порядке, а мамаша, как только ее понесли поверх голов в машину «скорой помощи», и она поняла, что ей не видать представления, сразу потеряла сознание. Еще нескольких граждан, подравшихся где-то на подступах к входу, выволокла и увезла милиция.

Наконец все кое-как утряслось, и представление, хоть и с опозданием, начали. На манеж, сменяя друг друга, выходили, выбегали, выскакивали, выезжали на ослах, зебрах и даже слонах, спускались из-под купола на воздушной перекладине длинноволосые певцы и полуголые певицы, популярные телеведущие во фраках и бабочках и бедновато одетые киноартисты, почти уже забытые публикой, и даже вышел с питоном, обвившим его шею, депутат Госдумы от фракции «Кому на Руси жить хорошо» (КРЖХ), который был не без удовольствия освистан публикой. Исполнив каждый свой номер, все они страстно призывали голосовать за Евгения Зудина, при этом часто ошибались и называли его то Зудовым, то Жудиным, а вертлявые мальчики из рок-групп «Ма-Ма» и вовсе выкрикнули фамилию кандидата в губернаторы соседней области, где выборы уже прошли, причем этот кандидат пролетел.

Публика принимала всех благосклонно, на оговорки не обращала никакого внимания, потому что, по правде говоря, многие зрители и сами толком не знали, как правильно. Ждали появления экстрасенса Лошака, и он наконец явился. Свет погас, оркестр выдал барабанную дробь «смертельный номер», прожектор опустил голубоватый луч света на центр манежа, и в этом луче неизвестно откуда возникла высокая и тощая фигура в длинном, черном, с блестками, атласном плаще и таких же очках-маске, закрывающих пол-лица. Публика притихла.

– Экстрасенс, маг и целитель, почетный член семи международных академий, заслуженный врач Украины Ви-и-и-кентий Ло-о-шак! – прогремело из-под купола, и публика, до того сомневавшаяся, тот ли перед ней, кого она жаждет видеть, зашлась в аплодисментах и воплях восторга. Человек в плаще медленно раскланялся на все стороны и вдруг резко выбросив вперед руки, произнес: «Ш-ш-ш!», что означало, видимо: «Прошу тишины». Тишина немедленно наступила. Так, с вытянутыми вперед руками черный человек двинулся по кругу, как бы обходя свою паству, и у каждого сектора зрительного зала говорил интимным шепотом:

– Спим… Спим… Спим…

Глаза зрителей послушно закрывались, один за другим они расслабленно откидывались на спинки неудобных, жестких стульев, и на лицах их начинали блуждать улыбки людей, дождавшихся своего счастья. Только в одном секторе, расположенном в самом верху, сбоку от оркестровой площадки, несколько человек не подчинились академику семи академий и продолжали во все глаза наблюдать за происходящим. У некоторых из них были в руках фотокамеры, и они украдкой направляли их то на спящую публику, то на целителя. Это были репортеры местных газет, находившиеся в цирке не ради собственного удовольствия, а по заданию своих редакций и, может быть, по этой причине не реагировавшие на гипноз. Они еще с утра созвонились с директором цирка, забили себе места под куполом и вечером прошли туда без всякой давки через служебный вход.

Завершив круг, экстрасенс вдруг занервничал и повел глазами поверх спящих голов.

– В зале находятся люди, которые мешают мне работать, – прошелестел он в микрофон. – Вот они! – он указал пальцем точно на тот сектор, где сидели журналисты, и туда немедленно переместился голубой луч прожектора. – Прошу вас, господа, подчиняться моим командам или покинуть помещение!

Ослепленные светом, журналисты заерзали и стали совещаться. Зал между тем безмятежно спал, академик нетерпеливо ждал, держа простертый в сторону мешающего ему сектора узкий, длинный палец. В секторе помахали руками, мол, сдаемся, после чего журналисты действительно закрыли глаза, а может, сделали вид, что закрыли. Маска последний раз сверкнула взглядом в их сторону и двинулась к центру манежа. Секунду спустя там все преобразилось: стоял обыкновенный журнальный столик о трех ножках и за ним в обыкновенном кресле, вроде тех, что бывают в учреждениях, сидел ничем не примечательный тощий человек без плаща и без маски, в простом сером костюме с галстуком. Он сидел, сцепив на столе перед собой руки, насупившись и изо всех сил тараща большие, навыкате, глаза.

– Вам хорошо, – говорил он монотонным, без всякой интонации голосом, – все ваши проблемы, недуги, неприятности, обиды и разочарования – все ушло, вам легко и свободно, у вас нигде не болит, вас ничто не тревожит, вам ничего не угрожает, вы больше не вспоминаете о своем прошлом и не опасаетесь за свое будущее – оно светло и прекрасно… Вам очень, очень хорошо…

Он поднялся, перешагнул через барьер, отделявший манеж от зрителей, и пошел по рядам вверх, при этом то в одном, то в другом месте он останавливался, наклонялся к кому-нибудь из сидящих и говорил в микрофон несколько фраз, но так, что слышали во всем зале. Публика реагировала на его слова странно: то там, то здесь раздавались нервные всхлипы смеха или короткие, отрывистые рыдания, некоторые начинали что-то говорить скороговоркой и размахивать перед собой руками, другие били себя по ляжкам, кто-то упал в обморок и, не открывая глаз, сполз со стула в проход, несколько молодых девушек в разных секторах, как по команде, стали срывать с себя одежду, делая при этом неприличные движения, будто у них зудело все тело.

Сидевший в ложе прессы Жора Иванов приоткрыл один глаз и, увидев перед собой чье-то голое плечико, автоматически нажал на кнопку фотоаппарата, вспыхнул блиц, и целитель, находившийся в эту минуту в противоположном крыле цирковой чаши, вздрогнул и обернулся. Тут же неизвестно откуда к Жоре подскочили двое дюжих парней и, выхватив аппарат, ловко вытащили из него пленку. Жора обмяк и как будто уснул.

Академик тем временем остановился перед молодой женщиной с мальчиком лет пяти на руках и, возложив ладонь ей на голову, произнес:

– Все хорошо. Никаких проблем. Забудьте про все, что было с вами до сих пор. Забудьте… забудьте… Забыли. Не надо ни о чем думать. Не думать… не думать… Не думаем. За вас будет думать ваш губернатор… губернатор… хороший губернатор… Запомните. Его зовут Евгений…

Весь зал выдохнул:

– Евгений…

– Зудин…

– Зудин… – отозвался зал.

– Он все сделает за вас….

– За нас… – сонно ответил зал.

– Надо только пойти и проголосовать… – теперь маг быстро передвигался по залу – вверх, вниз, снова вверх и снова вниз, чуть прикасаясь к склоненным, упавшим на грудь, свесившимся набок и запрокинутым головам сидящих с краю зрителей и произносил только одно слово: «голосовать… голосовать… голосовать…». И словно по цепочке передавалось нервной дрожью по рядам и обрывалось где-то у оркестровой площадки и у занавешенного бархатным занавесом выхода произносимое тихим хором «голосовать… голосовать.:.».

Академик бегом спустился в манеж, по-хозяйски оглядел зал и, видимо, оставшись доволен своей работой, снова простер вперед руки и в абсолютной тишине сказал резким шепотом:

– Просыпаемся!

Вспыхнул яркий свет, зрители с трудом разлепили глаза и стали тревожно оглядываться по сторонам, ощупывать свои лица и одежду, смущенно и жалко улыбаясь; полураздетые девушки разом вскрикнули и бросились натягивать на себя валявшиеся под ногами и в проходах блузки и кофты, при этом кто-то в суматохе ухватил не свое, последовал короткий скандал; в одном месте ни с того ни с сего засмеялся ребенок и мгновенная цепная реакция охватила зал – остальные дети тоже стали истерически смеяться, вследствие чего у некоторых сделалась сильная икота, а другие стали проситься в туалет, причем несколько совсем маленьких ребят, не дождавшись, пока их выведут, описались. Пока все это происходило, Викентий Лошак совершенно незаметно исчез, и там, где его видели в последний раз, застыло неподвижное пятно прожектора и виден был в центре его какой-то темный, поблескивающий предмет, возможно, оброненная целителем маска-очки.

Наконец зрители успокоились и стали аплодисментами требовать продолжения. Тогда грянул оркестр, распахнулся бархатный занавес и на арену высыпали разом все участники представления – вперемежку артисты и животные, начался заключительный парад-алле, при этом из-под купола опустился и завис над манежем огромных размеров портрет кандидата в губернаторы Зудина, выполненный в технике «батик» на шелке. Артисты сделали поклон, а три зебры, два осла и большой, грязноватый, дурно пахнущий слон по команде дрессировщиков упали на одно колено. И тут все тот же голубой луч прожектора высветил директорскую ложу, находящуюся как раз напротив парадного выхода, все посмотрели туда и увидели, что в глубине ее сидят какие-то люди, раньше зрителями не замеченные, один из них – в смокинге и бабочке – встал, подошел к краю ложи и приветственно помахал рукой. Это был, разумеется, Евгений Зудин, которого тотчас узнали благодаря свисавшему из-под купола портрету. Нельзя сказать, чтобы зрители устроили ему овацию, однако, несколько минут вежливо поаплодировали. Осталось непонятным, находился ли кандидат в губернаторы тут во время сеанса Лошака или зашел в ложу только что. Журналисты чувствовали себя уязвленными, так как не могли самим себе ответить ни на этот, ни на другие, касающиеся гипноза, вопросы, они нервно прокручивали пленки на своих диктофонах, убеждаясь, что ничего не записалось, щелкали пустыми фотоаппаратами и обменивались неизвестно к кому обращенными ругательствами. Мало того, что они ничего не видели, но, как оказалось, ничего и не помнили, и теперь оставалась одна, последняя надежда – отловить на выходе пару зрителей и попытаться расспросить о сеансе у них.

Как только представление объявили законченным и зрители стали спускаться вниз, к выходу, журналисты, буквально перелезая через ряды, ринулись наперерез, стали хватать их за руки, совать им под нос микрофоны и блокноты и умолять поделиться впечатлениями. Но зрители и тут повели себя странно: они прятали глаза, отмахивались и в лучшем случае заявляли, что ничего не помнят, а наиболее назойливых газетчиков отпихивали локтями, требуя не мешать им выходить. И только находившийся среди незадачливых репортеров Валя Собашников догадался задавать зрителям другой, не относящийся к представлению вопрос. Каким-то образом ему удалось первым из журналистов выбраться на улицу, и там он занял выгодную позицию на пути потока людей, направлявшихся мимо Старого рынка к трамваю, и стал, как заведенный, спрашивать у всех подряд: «Вы за кого будете голосовать? А вы за кого будете голосовать?» На удивление, люди не отмахивались, не пихали Валю локтями, а вежливо и внятно, правда, не сбавляя шага, на ходу и как бы между прочим отвечали: «За Зудина», при этом некоторые, прежде чем ответить, на секунду прикрывали глаза и блаженно чему-то улыбались.

Глава 25. Тебе пора лечиться!

(Из записок Сони Нечаевой за 1996 год)

Когда-то это должно было случиться. Так в механических часах рано или поздно лопается какая-то пружинка и они останавливаются. Вот уже много дней я прислушиваюсь к себе в надежде извлечь из недр своего сознания хоть одну путную мысль, пригодную для раскрутки, но в голове пусто, как никогда. Самое интересное, что я даже испытываю от этого какое-то облегчение, будто это не я виновата в том, что не могу больше написать ни строчки, а все дело в какой-то независящей от меня, прямо-таки физической невозможности писать. Как если бы у меня отняли правую руку и писать стало просто нечем. Будем считать, что у меня отшибло ум, а без этого «рабочего инструмента», как ни крути, ничего не попишешь.

– Я ухожу из газеты, – объявила я Мите.

Он посмотрел внимательно: всерьез я говорю или так, шизую. Я сидела тихая, несчастная. Это вызывало некоторое доверие.

– Давно пора, – сказал Митя. – Я тебе четвертый год об этом твержу.

Неужели четвертый? Мы переехали сюда весной 93-го. Мне нигде еще так хорошо не работалось, как здесь. Впервые в жизни у меня появилась отдельная комната для работы, которую мы, не сговариваясь, стали называть между собой «кабинетом». Мне и прежде приходилось работать дома – по ночам и на кухне. Вообще-то по ночам пишется хорошо, но утром надо сгребать все бумаги, освобождая стол для еды и глажки. Ничего, думала я, когда-нибудь у меня будет большая квартира, много комнат (много – это три), и тогда в одной из них я устрою себе кабинет, чтобы там никто не ел и не спал, а были только книги и настоящий письменный стол, с которого мне не надо будет всякий раз убирать бумаги, я буду просто оставлять написанное хоть на полустрочке и возвращаться, когда захочу, оставлять и возвращаться.

Все устроилось, как мечталось, и даже лучше. У меня есть теперь свой кабинет и свой письменный стол, а за книжками не нужно никуда лезть, стоит только протянуть руку к стеллажам. Вдруг выяснилось, что главное и единственное, что мне в сущности нужно в жизни – это стол, бумага, черные чернила и ручка, желательно с тонким пером. Никогда еще мне не писалось с таким упоением, что называется, всласть…

Можно подумать, я пишу стихи или любовные романы. Если бы я их писала, мой «часовой механизм», вероятно, никогда бы не сломался. Вон Токарева Виктория, с чьей книжкой я засыпаю по ночам, сколько лет печет свои рассказики, как блины, и все об одном и том же: он, она, непременная подруга, непременная свекровь, а дальше – вариации на тему. Читается – не оторвешься. Всем своим подругам и родственницам, которые теперь по очереди гостят в нашем доме, я обязательно подсовываю Токареву. В результате это самая потрепанная книжка в доме, и я даже сделала маленькое открытие: чем женщина старше, тем с большей жадностью она ее читает. В июне гостила свекровь, так та буквально ночи не спала – читала. А наутро ходила с припухшим лицом и приговаривала: «Вот умная женсчина!» (Моя теперешняя свекровь родом из Белоруссии и говорит: «женсчина», «трапка», «румка».)

Про меня она тоже говорит, что я умная, но то, что я пишу, ее пугает. Иногда, прочитав очередное мое «произведение», она звонит из другого города и трагическим голосом спрашивает: «Как ты не боишься такое писать? А Мите за это ничего не будет? Я за вас сильно переживаю». Переживает она в общем не зря. Наш Митя состоит на государственной службе, и свекровь боится, что моя писанина погубит ее сына Прямо она этого не говорит, но подразумевает. Прежняя ее невестка была в этом смысле куда благонадежнее, она была терапевт в районной поликлинике, правда, Митя не любил ее так сильно, как меня. Свекровь это понимает и сама изо всех сил старается меня любить, но ее больше устроило бы, если бы я писала бытовые рассказы, как Токарева Виктория.

Моя беда в том, что я все еще пишу статьи в газету. Притом политические статьи и в самую оппозиционную в стране газету. Это ужасно.

– Можешь позвонить своей маме и успокоить ее, я завязываю с этим делом.

– Вот когда завяжешь, сама и позвонишь.

– Ты что, мне не веришь?

– Верю. Я верю, что ты хочешь это сделать, но боюсь, что не сможешь. У тебя просто очередной кризис, на этот раз из-за президентских выборов.

– Дело не только в выборах, – возражаю я не очень уверенно. – На этот раз все гораздо серьезнее. У меня голова совершенно не работает.

Митя пропускает последние мои слова мимо ушей и гнет свое.

– Но мне-то не надо рассказывать, – ласково говорит он, – уж я-то знаю, сколько ты сил на это положила, и все напрасно. Тебе надо отдохнуть. Походи на море.

Какое море! Он явно недооценивает мое состояние. У меня действительно что-то сломалось внутри. Не хочется ни писать, ни читать, даже к столу подходить не хочется, и он уже покрылся слоем пыли – разве не доказательство?

Может, я и вправду больна, может, мне надо обратиться к врачу? Но, собственно, к какому, к психиатру? И что я ему скажу? Что мне не пишется, что у меня творческий кризис? А может, лучше сразу сказать правду?

– Доктор, у меня разочарование в профессии.

И если доктор окажется умным человеком, он пропишет мне воздержание от чтения газет и тем более написания статей в газету сроком на полгода.

– Но доктор! – скажу я тогда. – Как же мне быть, если именно эти два занятия – читать и писать – единственное, что я на самом деле люблю делать в жизни. Все остальное – стирать, убирать, готовить – я терпеть не могу и делаю только по необходимости, из чувства долга.

– Читайте хорошие книжки, – скажет доктор. – Лучше классику. «Капитанскую дочку» давно не перечитывали? Очень рекомендую. «Проснувшись поутру довольно поздно, я увидел, что буря утихла. Солнце сияло. Снег лежал ослепительной пеленой на необозримой степи…» И пишите письма родным. У вас есть родные где-нибудь далеко? Сестра на Камчатке? Вот и пишите. А в газету – ни-ни! Очень вредно. Может быть обострение.

Вот что скажет умный доктор. Но даже он не возьмется ответить на самый главный, самый мучительный вопрос: почему? Почему это случилось именно со мной?

– Если бы он выиграл, – продолжал между тем рассуждать Митя, – ты бы сейчас сидела за столом и строчила радостную статью о причинах его успеха. А писать о причинах поражения тебе не хочется. Ведь не хочется?

– Не хочется, – согласилась я.

Митя снова посмотрел внимательно, словно решая, стоит говорить или нет. Глаза у меня были красные, припухшие, с этим надо было что-то делать, не хватало еще, чтобы я и вправду заболела, этого он боится больше всего на свете. Наверное, поэтому решается сказать мне важную новость.

– Между прочим, он сейчас здесь. В «Сосновой роще». Уже неделю как.

Я даже не поняла, обрадовалась я или испугалась. Первая мысль: позвонить, договориться о встрече где-нибудь на нейтральной территории. Вторая мысль: на нейтральной не получится, его же каждый ребенок в лицо знает. Третья мысль: а может, ему не хочется ни с кем встречаться после всего? Может, ему неловко за свое поражение? Тем более надо успокоить, объяснить, что все не так.

– Я съезжу?

Митя только плечами пожал, что означало: «Так я и знал». Митя, Митя, милый, все понимающий Митя! Что бы было со мной сейчас, если бы не он?

* * *

…Мы познакомились давно, еще в 87-м, на Лиманах. При обстоятельствах довольно необычных. В ту осень в районе поселка Ордынского, в ста километрах от Благополученска произошли первые волнения крымских татар. Тогда еще никто не знал, как реагировать – ни Москва, ни тем более местные власти. Факт волнений тщательно скрывался, с лидерами крымских татар поочередно вели профилактические беседы то работники обкома, то областные чекисты. Но результатов эти беседы не давали, татары стояли на своем, требуя принятия решения правительства о возвращении их в Крым, на исконные земли, откуда в 1944 году их выселил Сталин. В Москве создали государственную комиссию под началом Громыко, и вот на эту-то комиссию без конца ссылались местные переговорщики, мол, потерпите, не надо экстремистских действий, комиссия рассмотрит, комиссия разберется. Все понимали, однако, и крымские татары в первую очередь, что ничего она не рассмотрит и ни в чем не разберется, а просто будут тянуть время, сколько смогут.

В начале октября стало известно, что они готовят небывалую акцию – пеший поход в Крым: из поселка Лиманы – через Керченский пролив – на Симферополь. К назначенному дню в Лиманы потянулись их соплеменники из других районов области, прибыла целая колония семей из Средней Азии – основного места их нынешнего компактного проживания. В обнесенных высокими заборами дворах местных татар, приютивших вновь прибывших, горел по ночам свет, там велись какие-то совещания, шла подготовка к походу. Стало известно, что вперед пустят женщин с детьми и стариков. Ежедневные совещания велись в эти дни и в обкоме, и в областном управлении КГБ, а в Лиманы десантировался за три дня до предполагаемых событий целый штаб из ответственных работников нескольких заинтересованных ведомств, которые ежечасно докладывали в Благополученск и в Москву о развитии ситуации. Цель перед штабом была поставлена одна: не допустить выхода колонны за пределы района.

Журналистов в Лиманы не пускали. Я поехала к Русакову и уговорила его разрешить мне съездить на место событий и сделать материал для газеты.

– Ведь скрыть все равно не удастся. Как мы будем выглядеть, если о происходящем на территории нашей области сообщат западные «голоса», а мы промолчим, сделаем вид, что ничего нет? Гласность так гласность. И потом надо же наконец разъяснить людям, что происходит и как к этому относиться.

Русаков нехотя согласился, но предупредил: материал должен быть выверен до запятой, ничего такого, что могло бы усугубить ситуацию, разжечь конфликт еще больше. «И обязательно покажите этот материал нам».

– Ну разумеется!

И я поехала в Лиманы. Стояла чудная осень – теплая, тихая, безмятежная, у дома-музея Лермонтова цвели фиолетовые, розовые, белые астры, каменная дорожка спускалась извилисто к Азовскому морю, там, у берега качалась на легких волнах плоская лодка, было безлюдно и тихо. Наутро центр поселка стал быстро заполняться людьми. Действительно, было много женщин с детьми на руках и в колясках, стариков и старух с палками, опираясь на которые, они, бедные, рассчитывали дойти пешком до заветного своего Крыма. Но еще больше было непонятного возраста, небритых, худощавых и смуглых мужчин, державшихся группами по семь-восемь человек, сосредоточенных, тревожно озирающихся по сторонам. А по периметру площади, куда стекались участники намеченного похода, стояли омоновцы, милиция, чекисты, работники обкома и райкома – всех вместе их было ничуть не меньше, чем крымских татар, – стояли и молча наблюдали. Накануне в штабе было принято решение не препятствовать формированию колонны и выходу ее из Лиманов, а там, на трассе, ведущей в сторону Керченского пролива, километрах в пяти от поселка, поставить заслон и не пропускать.

Они вытянулись жидкой цепочкой вдоль тротуара и медленно двинулись в сторону шоссе. Пересчитать их не составило особого труда – оказалось всего-то человек двести, видно, многие все-таки вняли предупреждениям, которые накануне вечером и рано утром делали по местному радио официальные представители власти, и остались сидеть по домам. Параллельно, по узкой поселковой дороге так же медленно двигалась колонна милицейских и других служебных автомобилей, а по противоположному тротуару – плотная цепочка омоновцев, между которыми шныряла, то забегая вперед, то возвращаясь, местная детвора, а взрослые предпочитали наблюдать за необычной процессией из-за заборов. Сначала я тоже пошла пешком, прямо по дороге, так как встречных машин не было вообще, и по одному этому легко было догадаться, что где-то там, впереди, дорога перекрыта. Потом, когда уже миновали последние дома и вышли за поселок, на трассу, подсела в милицейскую машину, в которой работала рация, и слышны были все переговоры. Скоро впереди показались автобусы, поставленные поперек дороги, а перед ними – перегородившая путь стенка из омоновцев. Вокруг была степь, и ни одной живой души. Шествие остановилось в нерешительности, в голове его сгрудился десяток мужчин, стали совещаться. Старики и женщины, утомленные ходьбой, присели прямо на траву и молча, безропотно ждали. Наконец мужчины дали сигнал продолжать движение. Сразу все машины, двигавшиеся параллельно колонне, прибавили скорость и проехали вперед.

Подойдя почти вплотную к заграждению, люди снова остановились, но больше не совещались, а быстро и организованно сошли на обочину, спустились в неглубокий овраг и сели там плотным кольцом. В центре сидел на корточках главный инициатор и лидер похода Сулейман Джафаров – человек лет пятидесяти, недавно выпущенный из заключения, которое он отбывал за антисоветскую пропаганду, и сразу же развивший бурную деятельность среди своих соплеменников.

Они сидели на дне оврага и выглядели жалко, затравленно. Вверху над ними выстроились по кругу омоновцы с дубинками. Милицейский полковник с мегафоном в руке вышел на обочину дороги и стал в очередной раз излагать позицию властей. Участникам противоправной акции предлагалось вернуться в поселок и разойтись по домам, в этом случае никаких карательных мер к ним принято не будет. Проблема крымских татар признается правительством страны и изучается комиссией под руководством председателя Президиума Верховного Совета СССР Громыко. В овраге молча, напряженно слушали. Если требование вернуться не будет выполнено, продолжал полковник, участники акции будут насильно посажены в автобусы и вывезены по месту жительства. В овраге не шелохнулись. Прошло еще сколько-то времени, в течение которого шли переговоры по рации с Благополученском и Москвой и, видимо, было получено разрешение начинать, прозвучала какая-то команда, и омоновцы мгновенно скатились в овраг. Мужчин они поднимали за руки – за ноги, женщин брали сзади под мышки и волокли в автобусы. Стоял сплошной крик, вой, вопли, хотя никого не били, потому что была команда действовать максимально аккуратно.

Я стояла поодаль, на пригорке и, как только начали растаскивать, в ужасе закрыла лицо руками и вскрикнула: «Ой, что они делают! Зачем же так тащить! Это же наши люди, советские!» Сзади меня кто-то сказал негромко: «Не бойтесь, все будет хорошо, им ничего не сделают». Я обернулась. Там стоял высокий, крупного сложения человек и смотрел на меня внимательно и как будто удивленно. Я вспомнила, что вечером видела его в штабе, он говорил по ВЧ с кем-то в Благополученске. «Да нельзя этого делать! – кричал он в трубку. – Стоит нам сейчас задержать Джафарова, ситуация станет неуправляемой!»

– Вам страшно? – спросил он.

– Мне их жалко, – сказала я.

Так мы познакомились с Митей. Потом он часто говорил – то ли в шутку, то ли всерьез, что влюбился в меня именно в ту минуту, когда я обернулась к нему на том пригорке и сказала: «Мне их жалхо».

Пеший поход крымских татар в Крым в октябре 1987 года не состоялся, движение их еще какое-то время держало в напряжении всю область, но постепенно заглохло, отошло на второй план перед возникавшими то здесь, то там другими национальными конфликтами, в том числе и совсем рядом с нами – в Абхазии, в Северной Осетии, потом в Чечне… А к крымским татарам у нас с Митей осталось с тех пор самое сочувственное отношение, ведь благодаря их движению мы познакомились. И каждый год, 18 октября, мы с ним обязательно выпиваем по рюмке и произносим один и тот же тост: «За благополучие крымско-татарского народа!», дело в том, что у них в этот день национальный праздник…

* * *

Митя уехал на службу, а я решила все-таки наведаться в санаторий «Сосновая роща». Летом Черноморск становится летней столицей России, весь чиновный люд, начиная с президента и кончая депутатами, устремляется сюда на отдых и «оздоровление». Только и слышно, как проносятся по проспекту Здравниц колонны автомобилей с мигалками и сиренами, а из головной машины доносится: «Принять вправо, остановиться!» И все, кто оказался в это время на дороге, послушно прижимаются к бордюру и пережидают. Это называется у нас «спецпроезд», и весь город, заслышав сирену, знает: везут премьера или простого министра, или, на худой конец, спикера. Их везут на госдачи, упрятанные в густой растительности, скрытые от посторонних глаз высокими глухими заборами и опекаемые день и ночь специальным подразделением Федеральной службы охраны. Номенклатура помельче отдыхает в ведомственных санаториях под охраной милиции. В «Сосновой роще» можно встретить лидеров различных партий, движений и думских фракций, губернаторов российских регионов и Бог знает каких еще деятелей, словно сошедших на время с экранов телевизоров, чтобы погонять мяч, постучать ракеткой или просто побродить по дорожкам большого старого парка. Они отдыхают здесь от политики, а страна отдыхает в это время от них.

В полдень я уже прохаживаюсь по тенистой аллее рядом с главным корпусом. На мне соломенная шляпка с большими полями и темные очки, вряд ли кто-нибудь узнает, если попадется навстречу. А впрочем, пусть узнают, мало ли кого я могу здесь поджидать. Ровно в пятнадцать минут первого (как и было условлено по телефону) на ступеньках главного корпуса появляется он – недавний кандидат в президенты – в белых шортах и желтой майке, загоревший и совсем непохожий на себя московского. За ним движется здоровый детина с полотенцем на плече. Я издали машу рукой: вот, мол, я, здесь.

– А вы загорели, – говорю я ему, когда он подходит.

– Да, есть немного.

Лицо у него угрюмое, кажется, что человеку не хочется ни с кем видеться, говорить. Я начинаю жалеть, что позвонила и приехала. Некоторое время мы идем по широкой кипарисовой аллее молча.

– Ну как вам тут отдыхается? – спрашиваю я, чтобы не молчать.

Он говорит, что ничего, играет в волейбол, много плавает, по вечерам ходит на дискотеку, в общем, все нормально. Присутствие детины за спиной меня раздражает.

– Это ваш охранник?

– Да. Саша, иди погуляй, потом подойдешь.

Мы сворачиваем на тропинку и чуть углубляемся в рощу, и сразу становится не видно ни корпусов санатория, ни отдыхающих. Где-то здесь должна быть деревянная беседка. Вот и она, но там уже сидит девочка с книжкой. Он с минуту стоит и смотрит на девочку, будто раздумывая, попросить ее уйти или не надо, потом молча разворачивается и идет в другую сторону. Походка у него тяжелая.